В один июльский день

       Чего на свете только не бывает! И эту мысль история, которую поведала мне мама, полностью подтверждает. А мама её от бабушки своей, моей прабабушки, знавала. Прабабушка из рода мудрого и благородного была, жизнь вела светлую, как сам кристалл, и поучительную, как чудное предание. Историй бездну стародавних, поверий древних и былей разных знала, вот и эту маме рассказывала. И поскольку многое из того мало-помалу стало утрачиваться в общей массе, я вознамерился сейчас передать вам эту историю, поведать её словами мамиными, которые отпечатались в душе моей и на сердце, рассказать всё то, что слышал и как запомнил. И таким способом продлить достойную внимания светлую и благодарную память о дорогих мне людях — память, из которой можно черпать сокровища долго и с пользой.

       Летний воскресный вечер исподволь окутывал утонувшее в тёплой мгле, мирно притихшее село своей таинственной поволокой. Закатное солнце, безмятежно горя, клонилось к горизонту, и его алые лучи мягко златили нагорную сторону подкрестного купола Преображенской церкви, откуда в благоуханной тишине сладкозвучно плыли молитвы.

       Уж сколько раз Макар приходил в эту церковь помолиться, прощения попросить, сердце своё успокоить, но, можно ручаться, ни разу он здесь не встречал ту миленькую молодую девушку, которая кротко и задумчиво стояла несколько впереди него. И впрямь — она была восхитительно мила и скорее напоминала хрупкое, стойкое растение, чем земную женщину. Стройная фигура, глубинный взгляд под чистым лбом, бледное лицо с румянцем на щеках и удивительно правильные брови. Наряд её был прост, но с безошибочным вкусом покрывал её скрытую от посторонних глаз жизнь. На ней была светлая скромная блузка, тёмно-голубая, расширяющаяся к низу длинная юбка, а красивую головку покрывал аккуратный голубенький платочек.

       «А как она молится! — восхищался Макар. — Чувствовалось, что вся душа девушки была в молитве. Да, это именно та молитва, которая сдвигает горы, а потому то, о чём она молится, непременно будет исполнено... А почему я не молюсь о том, что мне необходимо? И что же мне необходимо?..» — пронзила его мысль. И непрошеные слёзы появились у него на глазах.

       Макару, в его тридцать два года, давно полагалось жениться, завести семью. Но всякий раз, когда он начинал размышлять на эту тему, перед ним отчётливо всплывала картина десятилетней давности...

       Как-то в один погожий июльский день в обеденную пору мать отправила его к бабке Гарпине, которая жила не на самой улице, а на отлёте села, передать, чтобы вечером та пришла посмотреть корову, которая со дня на день должна привести телёнка.

       Случилось так, что когда широкая, обсаженная деревьями улица, по которой весело шагал Макар, виясь, стала спускаться за село, ему навстречу вышла женщина. По всему вероятию, она была нетутошняя — в те времена часто наблюдались такие захожие странники, путешествующие поодиночке или группами от села к селу.

       Женщина, поравнявшись с Макаром, остановилась и спросила:
       — Звиняюсь, сынок, а как мне до церкви пройти-то?

       Она была небольшого роста, её умные глаза смотрели очень проницательно и даже немножко хитро, но в них было так много чего-то хорошего и располагающего, что с ней хотелось говорить откровенно и без лукавства.

       Макар ей искренне ответил и указал рукой дорогу. А после дай да и скажи:
       — Люди говорят, что вы, странники, по всему миру ходите, много видите, много знаете, сведущи во всех делах и даже судьбу предсказать умеете.

       Странница смерила его долгим взглядом, чуть призадумалась и заметила:
       — За всех, сынок, не поручусь... — И, помолчав секунду, шутейно полюбопытствовала: — А ну-ка скажи, что узнать тебе приспичило в твои-то годы?
       — Мамка говорит, что с возрастом ей становится труднее по хозяйству управляться, — чистосердечно отвечал Макар, — и что пора бы мне достойную себе невесту поискать, а ей помощницу. Да где и как?..

       Терпеливо выслушав его, женщина пытливо воззрилась в лицо Макара и молодо воскликнула:
       — Ах, лукавый его возьми, каков казак! Вишь чего изволил знать.

       Затем она засерьёзничала и около минуты насквозь пронизывала Макара загадочным взглядом, да так, что у того мурашки по телу побежали. Вдруг лицо её просветлело, и, словно по внезапному наитию, она добродушно произнесла:
       — Так тут с тобою оченно всё просто. Знай, близка твоя судьба. Гляжу, на край села ты направляешься. Вот как в конце пути ты в переулок повернёшь, так там её, судьбу свою, ты и найдёшь.

       Это было сказано тихо, но с такой внушительностью, что у Макара средь летнего зноя мороз по коже пробежал. А она, взвалив котомку за спину, утомлённым шагом в стоптанных сандалиях засеменила к церквушке. Макар какой-то миг оторопело ей вслед глядел, затем промолвил про себя: «А я не верю! Такие небылицы лишь в сказках бывают», — и, махнув рукой, намерился продолжить путь.

       Да странница вдруг обернулась и бросила ему вдогонку:
       — Верь сердцу своему, слушайся его, оно у тебя, сыночек, бьётся верно!

       Макар на сердце руку положил: «Оно же бессловесно...» Но всё же в его взоре засветилось уважение к страннице, а в глубине души пробудилась крохотная искра надежды. Поблагодарив мысленно незнакомку, он снова весело зашагал вперёд.

       И грезилось теперь ему, будто он на крыльях радужных летит в тридевятое царство, где вдоль тенистых аллей шутят дивные деревья, цветут пышные кусты с усыпанными росой ягодами, а вокруг простираются лазурные пруды. И в том чудесном утреннем саду он прогуливается с невестою своей — с красавицей такою, какой на всей земле не видывало око. Восторг и сладкий трепет переполняли его душу.

       Во власти этих чувств он не заметил, как миновал пустынную улицу и повернул в захолустный окраинный переулок. Как вдруг — почти что в лоб ему — девочка-подросток!

       Макар взглянул, и его восторженные мысли резко оборвались, а глаза округлились: невзрачная, худая, невиданно худая замухрышка! Лопоухая, с запавшими щеками, с густыми прядями волос, закрывавшими лицо, облачённая в ветхие лохмотья, с плохо натянутыми чулками-гармошкой. В руках она держала глиняный кувшин. Вся она никак не вязалась с образами его мечты.

       Мираж счастья развеялся мгновенно. Макар изумленно воскликнул в сердцах: «Фу ты, прах меня возьми, экая невидаль! И это заморенное дитя моею благоверной будет? Да никогда!»

        Всё это наваждение промелькнуло в голове с такой скоростью, что он и сам не понял, как уместилась в ней эта буря нелепых мыслей. Досада и злость кольнули сердце. Он побледнел, губы затряслись, и глаза метнули на девочку холодную молнию презрения.

       Он уже намеревался обойти её, но заряд этого презрения был столь силен, что ни в чём не повинная девочка, пытаясь защититься, откинула пальцем волосы с глаз и, добросердечно улыбнувшись, протянула Макару кувшин с молоком:
       — Нате, испейте...

       Но в воздухе вдруг сгустилась тяжёлая тень. Макар в мгновенье ока побледнел, холодный пот покатился по его лицу, и рывком руки он яростно оттолкнул кувшин. Тот выскользнул, грянул о землю и разлетелся черепками, а молоко пролилось. Девочка, потеряв равновесие, неловко качнулась, её тело безвольно подломилось, и она рухнула на осколки. Неистово вскрикнула — и стихла.

       Оглушенный, словно парализованный столбняком, Макар бессмысленным взглядом уставился на лежащую ничком в крови и молоке девочку. Воздух заволокло багровой мглой. Где-то за поворотом послышался стук копыт. Опрометью, как ребёнок, спасающийся от кошмара, он бросился бежать...

       Ах, как он с тех пор терзался и мучился! «Не зверь ли я?..» Живая рана не давала покоя, жгло чувство стыда и бесконечной жалости. Он ходил в церковь, усердно молился, вымаливая прощения. Шли годы. Он повзрослел, превратился в статного юношу с русыми волосами, небольшой бородкой и усиками. Но чем большему количеству людей он был товарищем, тем сильнее ощущал сиротство в душе: не было среди девушек той единственной, с которой хотелось бы встать под венец.

       А меж тем в церквушке завершались вечерние молитвы. Прихожане неспешно расходились. Когда толпа рассеялась, Макар с замиранием сердца увидел, что та самая девушка, за которой он наблюдал во время службы, идет впереди него. Озарённое внутренним светом лицо, книга в руке — всё в ней влекло его необоримой силой. Набравшись смелости, он поравнялся с ней и заговорил:
       — Славный и красивый выдался вечер сегодня! Я шёл и искал вас глазами...
       Она взглянула на него с боязливым, но чистым и сочувственным удивлением.

       Разговор завязался легко и просто. Когда они проходили мимо деревянного сада, оттуда выбежал остриженный пудель и звонко залаял. Девочка испугалась, но тут же сама над собой рассмеялась. Макар, зачарованный этим смехом, рассмеялся в ответ.

       Мало-помалу они стали встречаться. Перед Макаром раскрывалась нежная душа Пелагеи — так звали девушку. Их дружба крепла, перерастая в глубокое чувство. И вот однажды, в прекрасный июльский день, Макар, не в силах больше сдерживать любовь, признался ей и предложил стать его женой. По щекам Пелагеи скатились две чистые слезы, и вскоре они повенчались.    Прабабушка моя пела на том венчании на клиросе так звонко и проникновенно, что все в храме плакали от восторга.

       Макар состоял стрелком в казачьей сотне, квартировавшей на северной окраине большого села со школами, богадельней, заводами и ухоженным парком. Жили они с матерью и молодой женой дружно и мирно. Пелагея окружила мужа заботой, наполнив простой дом неизъяснимым теплом, уютом и ароматом полевых цветов.

       И вот — в один очень погожий июльский день, как раз перед днём Ангела Пелагеи — разворачивается удивительная сцена. Пелагея на крыльце мыла волосы, Макар грелся на солнышке у окна, а рядом на мураве резвились их сыновья-близнецы Демид и малыши-озорники.

       Младший задорно пнул мяч в сторону матери со смешком: «Кто первый подаст?» Пелагея, смеясь звонким колокольчиком, вскинула ногу, ударила по мячу, но оступилась и качнулась назад. Макар вовремя подхватил её за плечи, и её голова легко ударилась о его подбородок.

       Усадив жену на скамью, он ласково провел рукой по её волосам и... замер. Ближе к макушке пальцы нащупали еле приметный розовеющий шрам.
       — Милая, а это что здесь у тебя?

       Пелагея потемнела лицом, опустила глаза, и на них навернулись слёзы. Тихо, с замиранием сердца, она рассказала мужу ту давнюю историю: как в пятнадцать лет несла кувшин с молоком тетке, как набежал испуганный парень, грубо оттолкнул её, как она упала, разбила кувшин и расшибла голову... Как подобрал её барский сын и спас от гибели.

       Едва голос Пелагеи умолк, Макара пронзила страшная, невыносимая боль осознания. Он сутуло втянул голову в плечи, а в глазах застыли слёзы.

       Пелагея, почуяв неладное, взглянула на него — и в один миг её сердце пронзила догадка. О Боже...
       Но смятение длилось лишь секунду. Повинуясь велению всепрощающего, чистого сердца, она глубоко вздохнула, отбросила тяжесть прошлого и заглянула в глаза мужа. Она увидела его покаянную слезу и поняла: эта слеза наконец освободила Макара от многолетнего груза.

       Радость захлестнула её с головой. Залившись звонким, счастливым смехом, смывающим все прошлые обиды, она крепко-крепко прижалась к его груди, утопая в объятиях.
       — Господи ты мой, как же сильно мы любим друг друга! — шептала она.
       — Голубка моя, красавица моя! — отвечал он, целуя её.

       День сиял во всей красе. На плетне ворковали голуби. А с колокольни мирной церквушки уже плыл над селом призывный малиновый звон.