Наваждение

               
  Вспомогательный рабочий Хлопов П.С. спешил на работу. Зайдя в двери проходных, он привычным движением отметил свое присутствие, поднеся электронный пропуск к контрольному датчику. Раздался одобрительный писк, загорелась зеленая стрелка, и Хлопов шагнул на территорию предприятия. Оказавшись под пристальным взором сотрудников ЧОПа, он приоткрыл сумку и продемонстрировал свой нехитрый багаж: хлебный бутерброд, газету и банку со щами. После полученного разрешения, Хлопов оставил за собой КПП и вышел на обочину широкой дороги, ведущей вглубь завода.
  Когда-то вдоль этой дороги тянулась прекрасная липовая аллея. Благоухая, она озеленяла и украшала путь, оживляя урбанистические шедевры инженерной мысли своей натурой. Но вот однажды, еще во времена старых хозяев, появился один генеральный директор, звезда антикризисного управления, большой самодур и психопат. Аллею, в отличие от «неграмотных, отсталых» своих предшественников он сразу же невзлюбил и повелел уничтожить самым варварским образом под корень, а деревья продать. Аллеи не стало, освободившееся пространство закатали в асфальт, а директора с тех пор прозвали дровосеком. Теперь же по этой дороге ходили автобусы, подвозя людей до места работы.
  Вот и сейчас уже собралось довольно много народа, ожидая свой транспорт. Хлопов встал среди них. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что рядом находятся несколько его коллег и хороших знакомых по цеху. Здоровавшись, некоторые заметили, что он выглядит неважно и чем-то, похоже, расстроен. Хлопов и правда был слишком удручен. Всегда открытый и очень общительный, он теперь сторонился разговоров и мучительно ждал. Наконец подъехал автобус и забрал очередную партию заводчан.
  Весь путь занимал минуты три, и проезжающие в который раз обозревали из окон одни и те же виды. Вдоль дороги тянулась длинная вереница жутковатых полуразвалин, чередуясь с площадками пустынной, словно бритой «под ноль» поверхности. Когда-то здесь находились производственные корпуса и другие промышленные объекты. Но в процессе многолетнего, поступательного «развития» все эти строения, одно за другим, стали ненужными. Без должного ухода, ремонтов они разрушались под действием сил природы и теперь устрашали непривычный взгляд обвалившейся кирпичной кладкой, пустыми глазницами оконных проемов и бурной растительностью на крышах. Впрочем, кое-где на сохранившихся воротах красовались предупреждения, что объект находится под видеонаблюдением, и висели замки. Там, где ворот уже не было, вход перегораживала тоненькая сигнальная лента с запрещающей вывеской. Эдакий фиговый листок любезно позволял рассмотреть пустые, угрюмые полупещеры, давным-давно перепаханные многоуровневым полчищем мародеров.
  Автобус подъехал к конечному пункту - красивому административному зданию с аккуратными газонами, евроокнами и нарядными стенами. Казалось, что он заблудился и уже пересек  чужую территорию, богатую и процветающую. Но вот двери открылись, и народ повалил: одни - в напичканные дорогими компьютерами кабинеты с подвесными потолками, другие – в новые раздевалки, устланные свежей плиткой и облагороженные душевыми с белоснежной сантехникой. Внутри здания все вторично отмечались о прибытии, прикладывая к определенному месту на стене свои электронные пропуска. Хлопов вышел последним и медленно проследовал к двери. Было заметно, что он по-прежнему чем-то озабочен. Плетясь в хвосте, он то и дело останавливался, озираясь и оглядываясь, и потихоньку вздыхал. Вот, подойдя к одной из дверей длинного коридора, немного потоптался на месте и, наконец, робко постучал. Звук получился совсем слабым и растворился в толще преграды. Хлопов отступил на шаг, постоял, словно надеясь, что никого не будет, и снова постучал чуть-чуть сильнее…
  «Вы уже ко мне?» - неожиданно спросили за его спиной. Хлопов вздрогнул, отскочил от двери и пропустил вперед человека средних лет с вытянутой осанкой.
  «Ну, проходите», - пригласил тот с неестественной улыбкой и, миновав несколько придвинутых друг к другу столов, сел за самый последний, поставленный всем поперек. Хлопов перешагнул порог и остался стоять спиной к двери.
  «Да вы присаживайтесь, - наставлял его дружелюбным тоном хозяин кабинета. – Как говорится, не вам стоять передо мной, как провинившемуся школьнику, в ваших годах.…  Да вы поближе… Что вы, в самом-то деле?»
  Хлопов пересел немного поближе.
- Ну что, я вижу, вы обдумали наше предложение… Вы согласны?
- Да как сказать…, - начал Хлопов робко и неуверенно. – Мне хотелось хотя бы по сокращению.
- Я понимаю, что всем хотелось бы. Но сейчас наше предприятие находится в непростом положении. Да и в стране сейчас… Вы телевизор смотрите?
- Смотрю.
- Ну вот. Значит сами знаете, что всем нам сейчас непросто.… Но не навсегда же! Туда-сюда, и все снова наладится. И тогда мы позовем вас снова. Вы ведь хотите добра родному заводу?
- Хочу.
- Вот и прекрасно. В таком случае, соглашайтесь с условиями администрации. Так будет лучше и для вас, и для завода, которому мы так же, как и вы, хотим только добра.
  И хозяин кабинета положил на стол ручку и отпечатанный бланк.
- Это ваше заявление. Вам не нужно даже писать. Поставьте, где указано, свою фамилию, имя, отчество. Количество компенсации – два месячных заработка. И до конца месяца вы работаете. Может, за это время что-нибудь для себя уже подыщите…
  Хлопов удрученно молчал. Конечно же, можно было еще поупираться, поспорить. Но по горькому опыту своих предшественников, прежде оказавшихся «в его шкуре»,  и так было ясно, что кроме нервотрепки и еще больших неприятностей ничего ждать не стоит. «С паршивой собаки –  хоть шерсти клок», - подумал Хлопов, тяжело вздохнул и, взяв ручку, заполнил бланк.
- Спасибо за понимание, - с улыбкой поблагодарили его. – А теперь попрошу на свое место. Пока что вы – действующий работник!
  Покинув злосчастный кабинет, Хлопов пробирался к выходу. Ксероксы, установленные в каждой рекреации, непрерывно строчили, собирая перед собой небольшие очереди. Двери то и дело распахивались, скрипя и пропуская безостановочный круговорот делопроизводства На многих из них красовались названия увесистых титулов: многочисленные директора всевозможных и даже немыслимых направлений для заводика в тысячу «с хвостиком» душ, начальники департаментов, отделов, советники генерального директора … Словно это был не жалкий огрызок былого гиганта, а мощное производственное объединение.
  Войдя в пустую раздевалку, Хлопов не спеша, будто в забытьи, стал переодеваться. В голове и в душе его была пустота. Все окружавшее  становилось чужим, далеким, и он никак не мог взять в толк, зачем еще  куда-то идти и что-то делать. Наконец, почти машинально, он  закончил необходимые приготовления и вышел в цех…
  Это был человек тихий и спокойный. Трудясь скромным рабочим вспомогательной службы, Хлопов почти никогда ни с кем не спорил и не ругался. Надежно и добросовестно выполнял он свои обязанности на протяжении уже двух десятилетий. Когда-то в молодости, как и многим, ему пришлось помотаться с места на место, не получать по несколько месяцев зарплату и перебиваться случайными заработками. Устроившись сюда, Хлопов понемногу привык, «пустил корни» и давно уже считал это место родным. Конечно, бывало и здесь не сладко, вслед за подъемом  следовал спад, набор новых работников сменяла череда сокращений, но он всегда чувствовал свою востребованность, и казалось, что все невзгоды обойдут его стороной. Легкий, покладистый характер, исполнительность и ни одного дисциплинарного взыскания – весомые обстоятельства для благосклонности и расположения начальства. Каждый год что-то менялось, кто-то приходил- уходил, но Хлопов неизменно оставался на своем месте и был уверен, что изменения его не коснутся. Да и завод, традиционно нацеленный на выпуск продукции для ВПК, пригревшийся под крылом очень известной госкорпорации и обласканный большими денежными вливаниями, пользовался репутацией надежного, стабильного предприятия. Зарплаты выплачивались своевременно, социальные гарантии выполнялись неукоснительно, а заказы на военную продукцию поступали регулярно. И когда повсюду все останавливалось и закрывалось, а производственные строения и инженерные корпуса превращались в очередные склады и территории под супермаркеты, здесь по-прежнему тлела и теплилась жизнь.
  Гром грянул два дня назад. В самом конце рабочей смены, когда Хлопов собирался уже идти в раздевалку, его подозвал мастер и попросил срочно зайти в кабинет начальника. Немного удивленный, Хлопов проследовал по указанному адресу, где ему в самых вежливых и доброжелательных тонах была обрисована неприглядная картина его недалекого будущего: администрация предлагала покинуть предприятие по обоюдному согласию, с двумя месячными окладами и большим «СПАСИБО» за труд. Сокращение не предусматривалось. В противном случае, вместо «спасибо» для него открывалась безрадостная перспектива неравной борьбы за свои права с работодателем в лице опытных юристов и управленцев среднего звена. Плохие результаты последней медкомиссии грозили перерасти в полную профнепригодность, а о премии вообще можно было забыть.
  Оставалось только гадать «за что» и «почему», если бы в эти мучительные, тягостные минуты не вспомнился один случай. Года три назад на завод привезли четыре новых импортных станка. Это «чудо враждебной  техники» стояло посреди цеха как маленький элитный садик роскошных растений посреди пустыря, поросшего репейником и крапивой, издавая  мягкий, умиротворяющий гул и радуя взор невероятным дизайном. Долго, очень долго носились с ними, как с долгожданным новорожденным, расчищая «поляну», безжалостно выдергивая старое оборудование с насиженных мест и заливая большие площади дорогим бетоном «на счастье». Потом прокладывались всевозможные артерии необходимых коммуникаций и  обкатывался длинный перечень всех внедряемых здесь операций. На новом участке ежедневно собирались большие группы рабочих и инженеров разных служб и специальностей, обучавшийся обслуживанию станков персонал и всякие праздношатающиеся элементы от рядовых клерков до высших «бонз». Всеми работами по установке, запуску и обучению руководили трое иностранцев. Наконец, оборудование ввели в эксплуатацию, и начались трудовые будни. Сначала дела шли неважно, и это место играло, по большей части, декоративную роль. Очень часто через него проводили высоких гостей из обладминистрации, головной корпорации и всяких ведомств и министерств, с гордостью показывая, как далеко шагнула вперед цивилизация. Правда, при этом наклейки с названиями производителя предусмотрительный генеральный директор приказал отовсюду содрать. Между тем постепенно операторы набирались опыта, а количество и разнообразие изготавливаемых изделий увеличивались. Старые станки, выпускавшие раньше эту продукцию, все чаще оставались без дела и вскоре один за другим стали вывозиться в заброшенный соседний корпус. Оттуда им была только одна дорога – в металлолом. Вся эта история с новым оборудованием сначала Хлопова даже радовала: с одной стороны, он был доволен, что его родное предприятие спустя четверть века встало, наконец, на путь технического перевооружения, а с другой – что у него теперь намного убавилось работы, поскольку новым станкам не требовалось его обслуживание. Труд был облегчен, производительность увеличена – вот главный итог произошедших изменений. Однако, у руководства завода на этот счет было свое мнение. По мере того, как высокие технологии демонстрировали все большие возможности и мощь, некоторым станочникам было вскоре указано, что в их услугах теперь не нуждаются. Людей становилось все меньше: одних вынуждали уйти, другие, не желая работать за гроши, уходили сами. Некоторые товарищи по цеху уже говорили Хлопову, что если все меньше работы, то теперь могут добраться и до него, но человек, переживший столько кризисов и массовых увольнений, не придавал их словам значения. Ведь это приходилось слышать столько раз!
 И  вот теперь, слушая, как перед ним распинаются начальники цеха и по  работе с персоналом, он увидел, как за красивыми словами отчетливо всплывает этот случай, обнажая всю свою уродливую подноготную.   
  Хлопов попросил день на раздумье, но в силу своего характера не смог ничего ни придумать, ни предпринять, а жаловаться он боялся и не умел. Сложные жизненные обстоятельства окончательно сковали способность к активному противодействию. Единственная дочь и зять, сторонники «свободной, внесистемной» жизни, попытались самоутвердиться в каком-то «мутном», полулегальном бизнесе, но быстро прогорели и превратились в очередных доноров банковской сферы услуг. Теперь уже Хлопов с супругой вынуждены были взять кредит, помогая беззаботному и легкомысленному потомству. Стоит ли говорить, в каком  растерянном и обескураживающе отчаянном состоянии находился рабочий после разговора в кабинете начальника. Через день он пришел, не имея по-прежнему никакого представления, что делать дальше, кроме бессознательной надежды, что все  рассосется само собой.
  … Теперь же, ничего не чувствуя, не слыша и не понимая, он приступил к работе «на автомате» как бездушная, бессловесная машина. После появления в цехе к нему стали подходить знакомые и расспрашивать о случившемся. Нехотя, через силу, Хлопов кое-как  разговорился и начал понемногу оживать.

                *           *           *

  Был обычный, рядовой пятый день рабочей недели. Стоял гул станков, грохот, скрежет, шум проезжающего транспорта и пение инструментов. Где- -то над головами с надсадным воем перемещались мостовые краны, волоча коробки, связки и штабеля разнообразных деталей и заготовок. Все было в работе, все были при деле: станочники, прикованные к своим кормильцам, стропальщики, снующие туда-сюда по всем участкам, и мчащиеся следом за ними краны, чумазые ремонтники, «оперирующие» неисправных «пациентов», мастера, то бегающие, то кричащие, то роющиеся в стопках чертежей.

  Ближе к обеду, как всегда и бывало по пятницам, появилась большая группа лиц в нерабочих костюмах и белых касках. Медленно перемещаясь по боковому проходу и осторожно оглядываясь, они то и дело останавливались около каждой попавшейся двери, после чего по  очереди входили в нее. Правда, зайти всем вместе получалось отнюдь не всегда. Видимо, слишком маленькими и тесными были здесь помещения. Первым, как вожак, постоянно заходил один и тот же. Остальные в неизменном порядке следовали за ним. Постояв, посмотрев, перекинувшись парой фраз со своими попутчиками, головной лидер выходил на дорогу, и все остальные делали то же, иногда на ходу что-то записывая. Далее шествие продолжалось в том же виде: впереди – главный поводырь, позади – его ближайшее окружение, за ними – основная масса. Со стороны это действо очень напоминало знаменитое движение немецких рыцарей «свиньей». Только нынешняя «свинья», в отличие от прежних, избегала открытых мест и все время протискивалась в закоулки.
  Однако, полдня подходили к концу, и промышленные шумы уступили место временному затишью. Умолкли грохот, скрежет, звук станков, замерли на своих стоянках краны, уползла в уютные кабинеты педантичная «свинья». Наступил обед.
  Хлопов отхлебнул немного чая, посидел с минуту и убрал сумку в свой ящик. Есть ему совсем не хотелось. Выйдя на улицу, он медленно прогуливался вдоль здания цеха с отрешенным видом, каждую минуту поглядывая на часы. Рядом, с крыши небольшой пристройки, вода стекала вниз отдельными крупными каплями, глухо отсчитывая свой ход. В пожелтевшей траве лежала мертвая птичка…
 -Что, прогуляться решил? - услышал он позади себя знакомый голос. Его обладатель, станочник лет пятидесяти, дружелюбно протягивал ему свою руку.
- Здравствуй, Леша, - нехотя вымолвил Хлопов после короткого рукопожатия.
- Говорят, что ты рассчитываешься?
- Рассчитываюсь… Точнее, рассчитывают.
- Ага! Значит, поступило предложение, от которого трудно было отказаться? - улыбнулся станочник и нервно рассмеялся.
- Ну, как сказать… Наверное, да…, - запинаясь, кое-как подтвердил Хлопов, конвульсивно дернувшись, будто он подавился. Такие шутки сейчас были совсем не кстати.
- А мне вот тоже предлагали. Еще с месяц назад. Ведь теперь у нас «новые технологии»! И ничего, что западные. Они же важнее! А мы с тобой - так, лишние люди, отрегулированные рынком, – с каждым словом  собеседник Хлопова распалялся все больше, а голос становился все громче и злее. – И ничего, что, когда они начнут ломаться, запчасти к ним будут искать очень долго, да и чинить их будет некому. Я знаю, от ремонтников слышал. Главное, деньги «отмыли», а когда проблемы начнутся, никого уже здесь не будет…
  Хлопов кое-как слушал и растерянно кивал в знак согласия. На работе об этом говорили многие, и почти все были с этим согласны.
- … Но только я отказался, - продолжал станочник. – Не на того напали! Написал жалобу в инспекцию труда. Уже была проверка. Надо будет, в прокуратуру напишу! Вместо того, чтобы уволить этих дармоедов, которых уже в разы больше, чем нас, теперь там отыгрываются за наш счет. – при слове «там» он ткнул пальцем в сторону заводоуправления. - Уберут тебя, еще двоих-троих, а какой-нибудь «зам зама», чей-то родственничек, за всех останется! По зарплатам ведь все равно одинаково. Только работать за вас будут другие. Сколько в этом году уже убрали?  Почти двести! А сколько из них директоров и других начальников?  Ноль! Вот увидишь, если совсем не будет заказов, они избавятся от всех рабочих, даже инженеров, а сами «там» все останутся и еще долго будут получать деньги. Ты думаешь, эти трутни, что были перед обедом, что-то еще делают, кроме как за свои сотни тысяч-миллион в месяц лазать по бытовкам, туалетам, и выискивать окурки и всякий мусор? Нет! Только докладывать друг другу по очереди да воровать. В который раз делают ремонты в душевых, раздевалках за последние пять лет?! Зачем, когда они говорят, что сейчас кризис и нет денег, делать в своем долбаном «белом доме» новые евроремонты и нанимать всякие «шараги»?! А потом, когда где-то над ними, другие дебилы решат, посмотрев на цифры и не вдаваясь в подробности, что мы плохо работаем и обходимся очень дорого, завод  продадут или прикроют. А те, кто действительно виноват, получат новые места и повышения…
  Он говорил бы еще долго, если бы Хлопов ему не напомнил, что обеденный перерыв подошел к концу. Взглянув на часы, тот выдохнул: «Ладно! Уже пора. А то меня теперь строго «пасут»». И уже уходя, добавил: «Но ты подумай. Я, если надо, подскажу, куда обратиться».
  Что ему думать, Хлопов не знал…
  Последний рабочий день недели подходил к концу. Утомленные люди один за другим проходили в раздевалки и, скинув с себя спецодежду, направлялись в душ. Перед выходными настроение у многих было приподнятым, между кабинками витал дух вновь обретаемой свободы, а сквозь шум воды пробивался радостный хохот.
  Хлопов зашел одним из последних и, ни на кого не глядя, потихоньку направился к своей кабинке. Только что помывшийся сосед, голый, раскрасневшийся мужик в одних лишь шлепанцах сразу же спросил:
- Ну, а ты «там» упомянул хоть о своих проблемах? Что кредит еще нужно платить?
- Говорил в первый раз.
- Ну и что?
- Сказали, что сейчас всем трудно и нужно потерпеть… И все в таком роде.
- Это им-то трудно?! – вскричал другой сосед напротив. -  Вот еще работяги нашлись! А от самих больше вреда, чем пользы.
-Ты к директору сходи! - посоветовали из соседнего ряда.- Может, что- нибудь получится.
- Что?! К кому?! К подсвинку?! – кричали уже со всех сторон. – Да он это все и затеял! А вот, говорят, новых советников опять набирает!
  В разговор включались все новые люди, расширяя его географию. Шум усилился, прирастая громкими криками и звучными перекличками, а раздевалка все больше напоминала субботний предбанник. Наконец,
отдельные крики переросли в общий гвалт, в котором фразы и отдельные слова сложно уже было разобрать. Все хотели высказаться по поводу кадровой политики заводской администрации, перебивая и дополняя друг друга. Только спустя несколько минут стало заметно тише.
- А сколько тебе сейчас? – снова вспомнили про Хлопова.
- Пятьдесят восемь.
- Значит, еще долго работать?
- Да было бы где.… Сейчас везде одни сокращения. Да и возраст уже не подходящий.
  Поднялся новый вал выкриков и возмущений с гораздо большим количеством нецензурных выражений.
- Этим гнидам только и надо, чтобы все передохли до пенсии! – кричали откуда-то сзади. - Мало наворовали с живых, так теперь еще и с мертвых дерут!
- Ведь они  же считают, что мы долго жить стали! – подливали масла в огонь с другой стороны.
- Да! Только мрем все раньше и больше! Их бы по кладбищам поводить всем стадом!
  О Хлопове опять позабыли и обсуждали теперь проблемы в масштабах страны…
- Жаль, нет на них Сталина! Он бы навел здесь порядок!
- Ишь ты как сейчас заговорил! А перед выборами помнишь, как за своего  «многоразового  незаменимого» глотку рвал? Вот он тебя и отблагодарил!
- Кто?!
-Тот!
- Кто тот?!
- Сказочный енот!
   На ровном месте вспыхнувшая ссора чуть не закончилась дракой и так же внезапно потухла. Постепенно все разошлись, а Хлопов еще долго оставался один, наедине со своими мыслями…

                *           *           *
 
  В эту ночь ему приснился страшный сон. Будто неведомые зверьки тащат его на веревках в директорском «мерседесе» в здание районного суда. В помещении стоит запах жареной картошки, чебуреков и шаурмы. Повсюду ходят непонятные существа с человеческими туловищами и звериными головами. Его сажают на стул, а в зал вносят на подносе, покрытом черной мантией, огромное кабанье рыло. Сбоку, за решеткой, стоит давешний станочник Леша, что разговаривал с ним в обед, с перебинтованной головой. Только вместо рук у него два больших гаечных ключа. Голова на подносе неожиданно откашливается и, повернувшись к Хлопову,  строго вопрошает:
- Вы признаете, что помогаете этому преступнику?
- Но в чем? – удивляется Хлопов.
- В том, что он собирается совершить.
  Хлопов видит, что станочник сидит на корточках в своей клетке и что-то откручивает проворными руками-ключами.
  В это время распахивается множество дверей, полулюди-полузвери снуют туда-обратно с тазами, наполненными разной едой, и складывают ее посреди зала. Отовсюду ярко струится свет, переливаясь в зеркалах, и играет странная музыка. Постепенно посетителей становится все больше. Они собираются большими кучками и по очереди принимаются за еду. Тут же, жуя и чавкая, начинают прыгать, кричать и танцевать. Зал наполняется дикими звуками погавкивания, поблеивания и повизгивания. Сквозь них слышны звуки государственного гимна, крики «Да здравствует…» и «Ура».
  Однако радость присутствующих неожиданно сменяется криками ужаса. Находящийся в клетке пленный станочник наконец что-то раскурочивает своим «ручным» инструментом, вырывается наружу и выливает на кабанью голову, на пол, устланный яствами и на многих присутствующих непонятно как оказавшуюся у него большую емкость грязной жижи. Под жуткий вой все в зале переворачивается вверх дном, стены начинают качаться, а пол, кажется, вот-вот провалится. Еще мгновение, и все рассыпается вдребезги, а Хлопов долго летит вниз и, наконец, падает в канализационный коллектор. В голове его отчаянно что-то стучит, вызывая сильную боль. Он барахтается, пытаясь выбраться из зловонного водоема, но его затягивает все глубже и глубже…
  Хлопов проснулся. Голова сильно горела, а в затылке гулко стучало. Над ним склонилась жена: «Тебе что, плохо? Ты кричал во сне»…
  …После вызова «скорой» Хлопов с крайне высоким давлением оказался на больничном.

                *            *            *

  Потянулись унылые, серые дни, пропитанные осенним холодом, сыростью и  тревожным ожиданием. На дне души Хлопова будто лежал, сдавив всю грудь, тяжелый могильный камень. Мрачные мысли приходили с самого момента пробуждения, изводили все утро дома, изводили днем на лечебных процедурах, а вечером не давали спокойно уснуть. Возникая все чаще и чаще, они постепенно превратились в постоянного спутника затравленного человека, непрерывно изматывая и истязая его. Когда же Хлопов, наконец, забывался в непрочном чутком сне, в больное сердце словно впивались незримые острые зубы, заставляя просыпаться с ненужным знанием того, что скоро будет еще хуже. Все это заставляло каждый раз подумать, прежде чем выхлебать очередную ложку и съесть лишний кусок. Казалось, что именно их-то когда-нибудь и не хватит. Попытки же на всем сэкономить становились все нелепей и бессмысленней, только подтверждая правоту старой поговорки, что перед смертью не надышишься.
«Да перестань ты уже мучить себя и других! – укоряла его жена. – Так многие сейчас живут. Проживем и мы». Но Хлопов никак не успокаивался. Слишком сложно было смириться с тем, что в таком возрасте, когда человеку самой природой уже предначертано больше думать о своем здоровье и отдыхе, нужно снова с напряжением сил начинать все с ноля и вести борьбу за жизнь в этом несправедливом нечеловеческом мире…

                *            *            *

  После продолжительного отсутствия Хлопов вышел на работу. И этот цех, и этот завод он хотел уже покинуть как можно скорее, с глаз долой, чтобы не видеть больше любопытных взглядов, не слушать дотошных расспросов и поскорее обо всем забыть. Прямо из раздевалки его вызвали в заводоуправление к директору по персоналу.
  «Ну что им еще от меня нужно! - с тревогой подумал Хлопов. – Может, попросят, чтобы не дорабатывал оставшиеся два дня?»
  В своем кабинете директор встретил его очень радушно, с широкорастянутой улыбкой и даже рукопожатием.
- Здравствуйте! Ну, как отдохнули?
- Ничего. Подлечиться пришлось, – настороженно отвечал Хлопов.
- Как же, слышал…. Это иногда надо… Ну а на будущее какие планы?
- Какие планы… Рассчитаться и искать новое место.
  Хозяин кабинета, не снимая улыбки, как-бы удивленно приподнял брови и, слегка наклонив голову набок, воскликнул:
- Да вы не спешите! К чему так сразу? Пока вас не было, мы с вашим руководством еще раз все обсудили, обдумали и пришли к выводу, что в наше непростое время таких опытных, квалифицированных специалистов отпускать нельзя. Вы согласны остаться и работать дальше? Если «да», наше прежнее соглашение аннулируется…
  Выждав легкую паузу, представитель высшего руководства продолжил:
- … И с вами будет подписано дополнительное соглашение. Новый оклад с коэффициентом 1,3 от старого…. Ну как, вы согласны?...
  … Ошарашенный Хлопов зашел в свою мастерскую. В душе были  смешанные чувства: нечто, похожее на облегчение с удивлением и еще каким-то смятением одновременно. Перед глазами все прыгало и рябило. Разложенные на верстаках инструменты по-особенному блестели, переливаясь разными цветами, а в голове играла странная, но знакомая музыка. Стены готовы были пойти ходуном, а пол закачаться. Это походило на болезненный сон, нереальное наваждение. Голова рабочего закружилась, перестало хватать воздуха, и, чтобы прийти в себя, он вышел в цех.
  Привычный гул и скрежет немного привели его в чувство.
- Здорово, Степаныч! – окликнул Хлопова знакомый электрик. И не дожидаясь ответного приветствия, сразу спросил:                - Ну что, оставляют тебя?
- А ты откуда знаешь? – удивился Хлопов.
- А куда же им еще деваться? Новое оборудование почти все стало. Три  за одну неделю! Да и последний уже тоже начал … Ремонтники говорят, что запчастей нет и не будет. И починить их никто не сможет. «Со стороны» тоже - то ли найти трудно, то ли дорого. Да к тому же еще и санкции … А гособоронзаказ выполнять надо! Теперь старые станки обратно тянут. И твой молодой коллега неделю назад рассчитался. В Москву работать уехал. Так что без тебя теперь здесь никак…
 - Как же я один-то управлюсь …, - растерянно вымолвил Хлопов и замолчал. Предстояло решать тяжелые, непосильные задачи, раньше стоявшие перед бригадой из четырех-пяти человек. Но об этом сейчас думать не хотелось.
- А знаешь про Леху Хренова?
- Станочника? Нет, не знаю. Он говорил мне в начале месяца, что его хотят уволить, но он все куда-то жаловался. А теперь, наверное, и для него работа найдется.
- Так он уже не работает, – сказал электрик. – У него что-то дома случилось, ну, он и позвонил, попросил мастера оформить полдня. А ему заявление потом не подписали. Поставили прогул. Ну, тот, как узнал, устроил такое! Даже охрану вызывали.
  Помолчав немного, электрик добавил:
- Ну, а как его здесь не стало, новый участок как будто сглазили…
  Хлопов неспешно перемещался по цеху. Работы пока не было, и он использовал свободное время, чтобы прийти в себя и адаптироваться. На участке нового оборудования было пустынно. Станки уныло стояли в полном безмолвии. Рядом с одним из них лежал, в безнадежной попытке что-то исправить выдернутый из корпуса узел и виднелась, присыпанная опилками лужица масла. Поодаль толклась группа лиц в нерабочих костюмах и белых касках. Они стояли и смотрели на почившее «импорторазмещение», иногда между собой переговариваясь. Вот один о чем-то спросил другого, тот подозвал третьего, а третий начал куда-то звонить… Рабочее утро было в самом разгаре…