Сердце ветерана

   Весь белый со множеством дверей в химические лаборатории коридор  нашего НИИ. Пусто и тихо, только гудят вытяжные установки. День - все на рабочих местах. Тут вдалеке навстречу мне появляется долговязая сутуловатая фигура нашего начальника. Идёт очень быстро, как всегда на ходу о чём-то думает. Знаю, лучше не отвлекать его - он всегда сосредоточен. “Ладно,— думаю,— быстро пройду, тихо поздороваюсь и всё”.

   И вдруг в десяти шагах от меня он падает навзничь на спину почти перегораживая коридор. Глаза закрыты, лицо неподвижно. Наверно в течение пяти секунд я понимаю, что он без сознания, и я не могу помочь ничем! Кричу: “На помощь!”—  и рву на себя двери ближайших лабораторий. Народ вываливается в коридор:
— Упал!! И сразу, сразу без сознания! Где у вас телефон? Звоните!
И мы звоним в скорую, кричим:
— Да не надо записывать подробности! Это случилось сейчас! Сейчас!! Может его ещё можно откачать. Шлите реанимацию! Мы же здесь в НИИ, которое возле вас!!! Здесь пешком дойти можно!!!

   Связь прерывается… Дозваниваемся мы, звонят и из других лабораторий. Все спрашивают, просят подсказать, что мы пока можем сделать, но ответ один: “Машина будет!”. Мы стоим над телом нашего  любимого коллеги, которому так хотели бы помочь и спасти его… Минуты тянутся жутко медленно.

   А я вспоминаю как ещё не так давно спросила: “Кто это?” - в очередной раз увидев в коридоре нашего НИИ сутуловатую фигуру человека, который проходил быстрым шагом мимо лабораторных дверей. Тихо и не глядя, отвечал он на приветствия, и было видно, что занят своими мыслями.
— Это профессор Божевольнов, начальник отдела физико-химических исследований, наверно, самый уважаемый человек в нашем НИИ! Умнейший учёный, доктор наук, и в то же время очень добрый человек.
— Вот к нему и стоит обратиться с нашей проблемой,- решила я, и мои сотрудники меня поддержали.

   Евгений Александрович оказался вполне доступен, не отгораживался, как другие начальники секретаршей и предварительной записью, и вскоре я уже сидела в его кабинете.
— Ну-ну, рассказывайте,- тихо и очень спокойно сказал он, так будто давно уже меня знает.

   И я рассказала, что нашу группу хотят передать лаборатории стандартизации, где работа рутинная, и наши знания молодых специалистов не потребуются. А нам бы хотелось перейти в его отдел, заниматься научными исследованиями. А анализы для других лабораторий мы согласны делать в свободное время.
— Что ж, я попробую сделать, что смогу,— сказал он, и тень улыбки промелькнула на его худом лице.
Было впечатление, что поговорила с другом, хотя мне было чуть за двадцать, а ему за пятьдесят. Виски с проседью, а глаза совсем молодые.

   Позже я спросила у коллег:
— Почему Божевольнов такой худой? И говорит тихо?
— Да воевал, был в концлагере, и у него больное сердце. Для него 9 мая самый большой праздник. Ходит, поздравляет всех по лабораториям, да ещё  что придумал: берёт с собой девушку, и читают стихи.
 
   Как-то в такие дни — перед днём Победы —  решилась спросить Евгения Александровича:
— Насколько было страшно в концлагере?
— Страшно...— сказал он.—  Особенно страшно было смотреть на детей. Но, когда страшно, — это хоть какое-то чувство. А кто ни о ком не заботился умирал быстрее...
   
   Про нашего профессора все говорили, что он принимает всё близко к сердцу, и за это его уважали. И я тогда подумала, что одна из причин, почему он выжил в концлагере —  это его чувствительное отзывчивое сердце.
На двадцатой минуте появились ребята из реанимации. Правда они все делали не в таком темпе как наш профессор, который всегда спешил по коридору. Просто констатировали смерть, и их миссия была закончена. А мы потеряли человека, который во всё вкладывал не только ум, но и своё сердце.