Юность мушкетеров xii о том, как де шарон вновь бы

Глава XII
 О ТОМ, КАК ДЕ ШАРОН ВНОВЬ БЫЛ БЛИЗОК К ЭШАФОТУ

С первыми лучами солнца, едва пробивавшимися сквозь утреннюю дымку над лагерем, что вот уже одиннадцать долгих месяцев держал в железных объятиях непокорную крепость Ла-Рошель, разыгралась сцена, достойная нашего внимания. Воздух, ещё не успевший стряхнуть с себя ночную прохладу, вдруг наполнился странной смесью тревоги и лихорадочного любопытства, словно земля под ногами французских солдат перестала быть полем брани и превратилась в подмостки, где каждый ждал своего выхода на сцену судьбы. Небо медленно светлело, озаряя серебристым отсветом позиции королевских гарнизонов, а дым от ещё тлеющих костров не успел раствориться в воздухе, как по рядам, словно ядовитая змея, проползла невероятная, чудовищная весть: шевалье де Шарон, юный мушкетёр из Бургундии, гордость Франции, арестован за убийство!
 
Эта новость, подобно удару грома среди ясного неба, пронзила лагерь насквозь, затронув каждого — от сержантов, живущих вот уже почти что год в траншеях, до офицеров, склонившихся над картами, испещрёнными чернильными метками вражеских укреплений. Но теперь все штурмы, все укрепления, все подсчеты потерь будто отошли на второй план. Внимание каждого, от простого солдата до знатного дворянина, было приковано к судьбе королевского мушкетера шевалье де Шарона. Случай был поистине неслыханный! Чтобы вот так, ни с того ни с сего, дворянин убивал другого дворянина, да ещё и столь варварским способом — ножом в сердце.
 
Чтобы разрубить этот гордиев узел, за дело взялся прево армии. Он с головой погрузились в расследование, словно охотничий пес, взявший след. Осмотрел место трагедии, выслушал показания всех, кто мог хоть что-то знать. Показания сыпались одно за другим: кто-то слышал, как де Шарон конфликтовал с де Бераром, кто-то якобы слышал, что тот же бургундец не единожды раз угрожал последнему расправой, а кто-то и вовсе утверждал, что видели у палатки, незадолго до того, как обнаружили тело, силуэт, до боли напоминавший Глюма.

Мезонфор, тщательно скрывая ликование, активно содействовал следствию. Он с готовностью предоставлял любые сведения, подчёркивал подозрительность поведения де Шарона, напоминал о нанесенном де Берарром оскорблении и ссоре с ним в трактире.
 
Что же касается свидетельницы Аманды, на которую так полагался бургундец, то она и вовсе отказывалась давать какие-либо показания. Что  стало еще одним витком в этом запутанном деле. Ее молчание, таинственное и непроницаемое, лишь усиливало подозрения, бросая тень на и без того сомнительную репутацию де Шарона. Прево оставалось лишь гадать, что скрывается за ее отказом от сотрудничества: страх, жалость к убийце, или может быть, что-то куда более серьезное? Мезонфор, разумеется, и здесь не упускал случая подлить масла в огонь, убедительно намекая на то, что подобное молчание может быть лишь попыткой увести следствие от истинного преступника, или же, что еще хуже, доказывает вину самой Аманды.
 
Напряжение в военном лагере достигло апогея. Слухи, сплетни и догадки множились с каждым часом, превращаясь в густой туман, сквозь который едва пробивалась истина. Солдаты, до этого сплоченные единой целью – взять штурмом крепость, – теперь разделились на два лагеря: одни безоговорочно верили в виновность молодого мушкетера, видя в нем задиристого забияку, другие же, зная де Шарона как человека чести,  были убеждены в наговоре.
 
 
Сам же де Шарон, заключённый под стражу в одной из палаток, был возмущён до предела. Его лицо, обычно отличавшееся благородной бледностью, сейчас пылало от негодования, а глаза метали молнии. Он стоял прямо, не позволяя себе ни на йоту утратить дворянскую выправку — осанка выдавала в нём человека, привыкшего к уважению и почитанию.

При появлении прево армии де Шарон слегка склонил голову в учтивом приветствии, в котором, однако, читался не столько знак почтения, сколько вызов. В его речи, несмотря на соблюдение всех правил вежливости, явственно ощущались нетерпение, презрение к самому факту допроса и непоколебимая гордость — гордость человека, убеждённого в своей правоте.

Впрочем показания де Шарона оказались на удивление логичными и последовательными. Он признал, что имел разногласия с де Бераром и повздорил с ним в трактире, но категорически отрицал какие;либо угрозы убийством и намерение совершить преступление.

Относительно молчания Аманды де Шарон высказал предположение, что её могли запугать или оказать на неё давление. Он настаивал на тщательной проверке этого обстоятельства и подчёркивал, что рассчитывает на объективное расследование.

Прево внимательно слушал показания обвиняемого, выводя на бумагу нервные штрихи. Он отметил, как гладко, без сучка и задоринки, лилась речь де Шарона, как обезоруживала его непоколебимая вера в собственную невиновность. Но факты, эти упрямые, безжалостные факты, тяжким грузом давили на душу: убийство в палатке задержанного, его отсутствие в лагере (что уже само по себе преступление), и недавняя вражда с убитым. Все эти нити, казалось, сходились в одной точке, крича о вине.

На исходе третьих суток, измотанный узлом противоречий и жаждущий быстрее развязать этот узел, прево предстал перед монархом.

 Тот, между тем, как простой канонир стоял подле жерл орудий, что было нацелено на осаждаемую крепость. В его руке была подзорная труба, через которую он с явным удовлетворением наблюдал за отступлением неприятеля. Именно в этот момент прево поклонился, дабы изъявить всю суть дела.
 
Заметив его краем глаза, король убрал от лица зрительную трубу, и, повернувшись, с легким нетерпением в голосе произнес:
 
— Говорите, г-н Вильфор, — произнёс король, слегка нахмурившись. — Что удалось выяснить?
 
Прево склонился в почтительном поклоне и начал:
 
— Ваше величество, дело крайне запутанное. Показания свидетелей противоречивы, а ключевая свидетельница, некая Аманда, отказывается давать какое либо свидетельство . Однако у нас есть ряд улик и свидетельств, которые, на первый взгляд, указывают на виновность шевалье де Шарона.
 
Король опустил подзорную трубу и повернулся к прево всем телом, давая понять, что теперь полностью сосредоточен на рассказе.
 
— Продолжайте, — коротко бросил он.
 
— Накануне убийства, — неторопливо продолжил прево, — между шевалье де Шароном и потерпевшим, господином де Бераром, произошёл серьёзный конфликт. По свидетельствам очевидцев, ссора разгорелась в трактире. Причиной стало оскорбление, нанесённое де Шарону: его обвинили в нечестной игре в карты. Не сдержав гнева, подозреваемый тут же вызвал де Берара на дуэль.
 
— Да, но ведь де Берар убит, насколько мне известно кинжалом, а не шпагой,— нахмурился король.
 
— Вы абсолютно правы, ваше величество, но поскольку убийство совершенно в палатке г-на де Шарона, а сам задерживаемый не может подтвердить свою невиновность из-за молчания главного свидетеля Аманды, то следствие пришло к вывод, что ни оправдать, ни осудить мы его, пока, не можем.

— Очень плохо, г-н Вильфор, — направив свой взор к театру военных действий, заметил король. — Время не на нашей стороне, война не ждет, а этот мракобесный инцидент может посеять смуту и  подорвать дисциплину. Поэтому я даю вам еще два дня на то, чтобы вы наконец разговорили главного свидетеля.

— Да, но… — начал было прево.

Однако король, не дав ему закончить, властно произнес:

— Примените к этой женщине все возможные меры, вплоть до дыбы. Она должна заговорить!

— Слушаюсь, ваше величество.

Прево, склонившись в последнем поклоне перед королём, отступил на несколько шагов и, развернувшись, направился прочь от возвышения, где стоял монарх. Его шаги по утоптанной земле лагеря звучали глухо, почти зловеще.

Проходя мимо шатров мушкетёров, прево невольно поймал на себе их взгляды — смешанные, противоречивые: кто;то смотрел с явным осуждением, считавшим де Шарона не виновным, кто;то — с одобрением и поддержкой. Это лишь укрепило доводы Людовика Тринадцатого, что дело требует скорейшего разрешения: смута в рядах могла оказаться опаснее любого выстрела из крепости.

Вскоре он заметил фигуру судейского секретаря — тот стоял у одной из походных кухонь, о чём;то переговариваясь с сержантом, и, завидев прево, тотчас двинулся ему навстречу. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас выдавало явное нетерпение.

— Ну что, ваша милость? — спросил секретарь, едва они оказались достаточно далеко от посторонних ушей. — Как прошла аудиенция? Что решил его величество?

Прево вздохнул, провёл рукой по лбу, смахивая капли пота — утро выдалось на удивление душным, несмотря на недавнюю прохладу.

— Он велел во что бы то ни стало разговорить главного свидетеля, Аманду, — глухо ответил он. — Его величество дал на это всего два дня. Предлагаю немедля отправиться к Аманде и всё выяснить.

— Не возражаю, — проговорил секретарь.

И они вместе  отправились в деревню Лажарри

Однако новый разговор со свидетельницей  не принес никаких результатов. Несмотря на угрозы дыбы, Аманда отказалась что-либо говорить. Однако пообещала рассказать всю правду на суде. Это успокоило немного прево, и он назначил заседание на следующий день.

На следующий день у шатра, что в одночасье превратился в зловещий трибунал, где должна была решиться судьба одного из самых отважных сынов Франции, скопилась толчея: каждый дворянин, каждый офицер считал своим долгом присутствовать при дознании.
 
Возле входа замерли гвардейцы в ярко-красных плащах, их алебарды блестели в свете свеч. Среди зрителей можно было заметить и рядовых солдат, и горожан, и даже несколько монахов, пришедших, казалось, не столько ради справедливости, сколько ради зрелища.  Также здесь присутствовал капитан королевских мушкетеров г-н де Монтале. Его лицо было мрачнее грозовой тучи. Потеря племянника была для него тяжелым ударом, и он жаждал отмщения.

За длинным столом, покрытым алым сукном, уже сидели судьи. Во главе их сидел прево Вильфор, чьё лицо было непроницаемой маской, скрывавшей любые эмоции.

Когда к судебному процессу было всё готово, Вильфор распорядился привести обвиняемого.

И вот, под тяжёлым взглядом сотен глаз, в шатёр ввели шевалье де Шарона. Он шёл с гордо поднятой головой, несмотря на цепи, сковывавшие его запястья. Его лицо, обычно сияющее юношеской беззаботностью, теперь было бледным, но в глазах горел тот же огонь, что и всегда, — огонь непокорности и чести.

Когда он предстал перед судом, в шатре воцарилась абсолютная тишина. Каждый звук, каждый шорох казался оглушительным. Де Шарон остановился, окинул взором присутствующих.

— Господин де Шарон, — обратился к нему Вильфор. — Вы обвиняетесь в убийстве господина де Берара, племянника капитана де Монтале. Что вы можете сказать в своё оправдание?

— Прежде я уже имел честь говорить, ваша милость, что той ночью мы с госпожой Бабарен обсуждали покровительство для её младшего брата Антуана.

Один из асессоров усмехнулся.

— И вы полагаете, что суд должен поверить в столь… благочестивое объяснение? — произнёс он едко.

— Я говорю то, что есть, — продолжал де Шарон, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. — А верить или нет — это ваше дело.

— Хорошо, — примирительно сказал лейтенант, — допустим, мы вам поверили, но скажите, почему селянка обратилась к вам именно ночью?

— Ну уж это вы лучше у неё спросите, г-н лейтенант, — беззаботно ответил бургундец.

— Спросим, — заверил второй асессор, — непременно спросим. Но для начала мы хотели бы выслушать вас.

— Достаточно, господа судьи, — вмешался Вильфор. — Ваши вопросы не имеют никакого отношения к сути дела.

— Слушаюсь, — Асессор молча склонился и тут же сменил тему: — Больше ни у кого нет вопросов к обвиняемому? — обратился он к офицерам.

— Нет, — ответили те.

— А у вас, господин прокурор?

Тот безмолвно покачал головой.

Вильфор понял, что может продолжать процесс.

— Тогда обвиняемый может занять своё место. А мы тем временем выслушаем господина Мезонфора, который был свидетелем конфликта между обвиняемым и потерпевшим… Г;н Мезонфор, подойдите;ка сюда… Принесите свидетелю Священное Писание для принесения присяги, — обратился прево к своим подчинённым.

Когда старый генерал, как и положено, подошёл к столу, положил руку на Священное Писание и произнёс твёрдым голосом:

— Клянусь говорить правду, только правду и ничего кроме правды, да поможет мне Господь.

Вильфор кивнул, и Мезонфор занял место для свидетелей. В шатре вновь повисла напряжённая тишина — сотни глаз следили за каждым его движением, каждый ловил каждое слово.

— Представьтесь, пожалуйста, — попросил его прево.

— Я Франсуа, шевалье Мезонфор, — представился тот. — Главный сокольничий его величества и камергер герцога Орлеанского, то есть брата короля.

— Знаки отличия?

— Кавалер ордена Святого Михаила.

— Сколько вам лет?

Тут Мезонфор замялся. Заметив эту задержку, прево повторил свой вопрос:

— Сколько вам лет, г;н Мезонфор?

Раскашлявшись, старый генерал наконец из себя выдавил:

— Семьдесят.

— Где вы проживаете?

— В Париже, на улице Отфей.

— Хорошо, — проговорил прево, — А теперь скажите: правда ли то, что вы были свидетелем конфликта между шевалье де Шароном и покойным господином де Бераром накануне убийства?

— Истинная правда, ваша честь, — ответил генерал.

— Расскажите;ка поподробнее об этом.

И Мезонфор в точности повторил то свидетельство, которое уже давал накануне вечером. Выслушав его, прево вновь допросил де Шарона:

— Шевалье де Шарон, — произнёс Вильфор, пристально глядя на обвиняемого, — свидетель утверждает, что вы с покойным господином де Бераром вступили в конфликт, который завершился вызовом на дуэль. Вы подтверждаете это?

— Да, подтверждаю, — глухо отозвался тот. — Спор был, и я, не скрою, вызвал его на дуэль. Но поединок так и не состоялся, ибо Луи был настолько пьян, что шпага то и дело выскальзывала из его руки. Если бы я жаждал его смерти, разве не мог бы воспользоваться случаем и пронзить его насквозь в тот же миг? К чему было бы заманивать его в мою палатку, чтобы там, в уединении, совершать насильственное убийство?

— Ваши мысли не лишены логики, г;н де Шарон, — замявшись, продолжил Вильфор, — и тем не менее обстоятельства складываются не в вашу пользу, ибо труп был найден возле палатки, а пятна крови — на вашей постели. Как вы можете это объяснить?

— Не знаю, ваша милость, — вздохнув, пробормотал бургундец. — Я оставил де Берара на пустыре, где и была условлена наша несостоявшаяся дуэль. Что было дальше, не имею понятия, но могу предположить, что, будучи в таком состоянии, он просто перепутал палатки. С ним это случалось порой.

— И что же было, по;вашему, дальше? — допытывался прокурор.

— А дальше, — бургундец задумался, — кто;то, кто, очевидно, совершенно меня не знал или просто не смог разглядеть в темноте, убил беднягу Луи.

— Следовательно, вы полагаете, что это убийство было совершено с целью устранить именно вас? — продолжал прокурор. — И кому, позвольте полюбопытствовать, это понадобилось? Неужто ваша персона настолько значима?

— Не знаю, г-н прокурор, не знаю. Однако у меня не было причин ненавидеть, а тем более убивать де Берара.

— Есть ли ещё вопросы к обвиняемому или к свидетелю? — обратился прево вначале к асессорам, а за тем и к прокурору.

И те снова возразили.


— Тогда г-н Мезонфор может садиться. А мы перейдём к допросу часового, который дежурил той ночью и первым обнаружил тело. Пригласите;ка его.

— Господин Ланион! — позвал его офицер.

В зал вошёл молодой человек. Он был бледен, явно напуган, и его руки дрожали, когда он кланялся трибуналу. После присяги и обычных вопросов, которые неизменно задавали в те времена, по поводу имени, возраста, должности и места проживания, прево Вильфор попросил рассказать, как всё было дело.

— В эту ночь я стоял на посту, ваша милость, — начал свой рассказ часовой. — Я расхаживал вдоль лагеря, как вдруг услышал какой;то шум у палатки господина де Шарона. Подойдя ближе, я увидел, что из шатра кто;то вытаскивает мешок.

— Кто это был? — не без любопытства осведомился прокурор.

— В темноте было трудно разобрать, — продолжал часовой. — Он был в плаще с капюшоном. Я было подумал, что это вор, и окликнул его, но он бросил свою ношу и убежал. Я подошёл, развязал мешок и… и увидел там тело господина де Берара.

— Скажите, а этот человек, что тащил мешок, мог быть господином де Шароном? — продолжал допрашивать прокурор.

Присмотревшись к бургундцу, офицер возразил:

— Нет, тот, кого я видел, был невысокого роста, немного полноват, да и одет скорее как слуга, чем дворянин.

Де Шарон едва заметно выпрямился: в его взгляде промелькнула искра надежды. Но следующий вопрос лейтенанта погасил эту надежду так же беспощадно, как гасильник тушит огонёк свечи:

— То есть это мог быть и его слуга?

— Этого я не говорил, — отозвался часовой, — хотя и отрицать не смею.

— У меня больше нет вопросов, господин главный прево, — проговорил прокурор.

Переговорив о чём;то с асессорами, Вильфор снова спросил, не имеет ли еще кто;нибудь вопросов к свидетелю, и, так как все ответили возражением, он позволил часовому сесть на место.

Далее ему сообщили, что прибыла, наконец, долгожданная свидетельница, которая, как многие надеялись, прольёт свет на столь мрачное дело.

Полковник велел её пригласить.

Через минуту полог шатра распахнулся, и в зал вошла молодая женщина. Она была одета в простое бежевое платье, её головку украшал белоснежный кружевной чепец, какой в описанные нами времена носило большинство женщин низкого происхождения, но её большие синие глаза, несмотря на испуг, делали её привлекательной. Де Шарон оживился и взглянул на неё с надеждой.

 Вильфор окинул вошедшую пристальным взглядом и, слегка наклонив голову, произнёс:

— Подойдите поближе и представьтесь.

Аманда, дрожа, подошла к столу. Её взгляд скользнул по де Шарону, затем по сидевшему в первых рядах Мезонфору. В её глазах мелькнул ещё больший страх.

— Итак, как вас зовут? — обратился вновь к ней один из асессоров.

— Моё имя Аманда Баберен, — ответила она, её голос дрожал.

— Сколько вам лет?

— Восемнадцать.

— Откуда вы родом?

— Я жительница деревни Лажарри.

— Где изволите проживать?

— Всё там же, в Лажарри, на углу гончаров.

— Всё понятно, — проговорил Вильфор смягчился, но по;прежнему сохранял официальность. — Теперь я буду вынужден задать вам очень щепетильный вопрос: правда ли то, что вы, будучи замужем за Пьером Бабереном, в его отсутствие встречались с господином де Шароном?

Прекрасные глаза Аманды наполнились настоящим ужасом.

— Да, сударь, — с трудом выдавила она из себя и потупила взор, — но не за тем, за чем вы думаете, г;н судья. Г;н де Шарон хотел помочь моему брату Антуану поступить в иезуитскую школу.

— Поступить в иезуитку школу? — переспросил асессор, и в его голосе прозвучало явное недоверие. — И именно ночью?

Аманда залилась краской, её пальцы судорожно сжали край платка, словно ища в нём опору.

— Да, господин судья, — голос её дрогнул. —  То есть нет… Ах простите, господа судьи, я так волнуюсь, что сама не понимаю, что говорю.

— Успокойтесь, госпожа Баберен и начните все сначала — вновь вмешался в процесс Вильфор и обратился к асессорам:   — Господа судьи, у нас мало времени, поэтому прошу не отвлекаться и задавать свидетельнице вопросы по существу…

— Слушаюсь, господин главный прево, — проговорил асессор и вновь обратился к свидетельнице: —  Скажите, госпожа Баберен, в ту ночь, когда произошло убийство, господин де Шарон действительно был у вас?

Аманда замерла. В глубине души она хотела сказать правду — подтвердить, что той ночью она действительно была с шевалье, что их встреча носила невинный характер и что де Шарон не мог совершить убийство. Она открыла рот, собираясь произнести эти слова…

Но в тот же миг её взгляд случайно встретился с глазами шевалье Мезонфора. Старый генерал сидел в первом ряду, чуть склонив голову, и едва заметно качнул ею — так, что это заметил бы только тот, кто смотрел прямо на него. Его глаза, холодные и жёсткие, словно приказывали: «Молчи. Отрицай». Губы Мезонфора дрогнули в едва заметной усмешке, а бровь чуть приподнялась — словно он заранее знал, что Аманда поддастся этому безмолвному давлению.

Женщина почувствовала, как к горлу подступает ком. Её пальцы, всё ещё сжимавшие платок, задрожали сильнее. Она перевела взгляд на де Шарона — тот смотрел на неё с надеждой, с той же верой, что и раньше, будто знал: она не предаст. Но угроза, таящаяся во взгляде Мезонфора, оказалась сильнее.

— Н… нет, господин судья, — выдавила Аманда, опустив глаза. Её голос звучал едва слышно, почти шёпотом. — Господин де Шарон пришёл только за полночь.

— Что?.. — едва слышно прошептал бургундец, не отрывая взгляда от Аманды. — Но ведь это неправда…

Прокурору, как могло показаться, понравились столь неожиданные показания свидетельницы, так что он со злорадством продолжал:

— Вот как! Стало быть, это случилось уже после преступления?

— Это неправда! — воскликнул де Шарон, подскочив с места. — Аманда верно вновь,   что;то путает. Я прибыл к ней в десять вечера и пробыл у неё до первого часа.

— Вы уверены в своих словах, господин де Шарон? — спросил Вильфор, когда обвиняемый успокоился. — Ведь ваша свидетельница утверждает обратное.

— Я уверен, господин полковник! — Де Шарон взглянул на Аманду, в его глазах читалось недоумение и мольба. — Скажите им, Аманда! Вы же знаете, что я был у вас со вчерашнего вечера!

На это женщина, не поднимая глаз, проговорила:

— Я не смею лгать суду, сударь, ведь вы прибыли за полночь.

— Аманда! — с отчаяньем крикнул бургундец.

— Я ждала вас целый вечер, сударь, но вы прибыли лишь в первом часу, и то только за тем, чтобы сказать, что ежели меня спросят о вас судейские, говорить им, что вы были у меня с десяти часов. А в случае, ежели я этого не сделаю, вы угрожали, что выставите меня в глазах мужа изменницей… И именно поэтому я так долго молчала, точно борясь соврать суду или подвергнуть себя или мою семью опасности. И наконец сегодня я решила рассказать всю правду!

Зал взорвался гулом. Крики требовали немедленной расправы над убийцей и негодяем, другие голоса отказывались верить в чудовищное известие. Лишь трое — верные друзья де Шарона — обменивались тревожными взглядами, растерянные и не знающие, что предпринять.

Слова Аманды повисли в воздухе, словно ядовитый туман, окутывая де Шарона невидимыми цепями. Он побледнел ещё сильнее, его руки непроизвольно сжались в кулаки. Он смотрел на женщину, будто пытаясь прочесть в её глазах ответ: «Почему? За что?».

Вильфор, сохраняя ледяное спокойствие, поднял руку, призывая к порядку.

— Итак, — произнёс он медленно, взвешивая каждое слово, — вы утверждаете, что обвиняемый явился к вам лишь после полуночи и потребовал дать ложные показания?

Аманда, не поднимая глаз, едва слышно прошептала:

— Да, сударь.

— Вы осознаёте, что лжесвидетельство карается законом? — голос прево звучал мягко, но в нём сквозила стальная непреклонность.

— Осознаю, — ответила женщина, и по её щеке скатилась слеза. — Я говорю вам правду.

— Лгунья!

В зале поднялся шум, который как мог перекрикивал бургундец:

— Продажная лгунья!

— Молчать! — вновь ударил ладонью по столу Вильфор. — Продолжайте, Аманда.

— Когда я попыталась узнать, что случилось, — продолжала та, убирая с лица капельки слёз, — господин де Шарон сообщил, что убил человека.

В зале вновь поднялся шум. Обвиняемый же бургундец почувствовал, как у него подкашиваются ноги, так что если б не скамья позади него, он верно бы упал на пол.

Прево поднял руку, и зал постепенно стих. Его взгляд, холодный и безжалостный, остановился на де Шароне.

— Господин де Шарон, — произнёс он с тяжёлой степенью, — вы слышали свидетельство Аманды Баберен. Вы угрожали ей, чтобы она солгала в вашу пользу, и признались в убийстве. Что вы скажете в своё оправдание?

Тот, бледный как полотно, но сохранивший остатки достоинства, поднял голову.

— Господин главный прево, — проговорил бургундец, стараясь придать голосу твёрдость и уверенность. — Даю слово дворянина, ибо я полагаю, что слово дворянина хоть что;нибудь да значит. Я не убивал де Берара… У меня даже в мыслях этого не было…

— Довольно, шевалье, — прервал его Вильфор. — Довольно… Наконец то все встало на свои места… Нет ли у кого вопросов к свидетельнице? — холодно произнёс полковник Вильфор, обводя взглядом присутствующих.

В шатре царила гнетущая тишина. Офицеры переглядывались, солдаты потупили взгляды, а дворяне избегали смотреть в сторону Аманды. Никто не произнёс ни слова — все словно оцепенели под тяжестью только что прозвучавших показаний.

— Раз вопросов нет, госпожа Баберен, — продолжил Вильфор с оттенком снисхождения в голосе, — вы можете присесть и дождаться окончания разбирательства.

Аманда, едва держась на ногах, поклонилась и, не поднимая глаз, отошла в сторону. Она опустилась на скамью рядом с монахами, которые сочувственно переглянулись, но не решились подать ей знак утешения. Её пальцы всё ещё судорожно комкали платок, а по щеке скользила одинокая слеза, которую она даже не пыталась стереть.

Вильфор, удовлетворённо кивнув, на мгновение задумался. Затем его взгляд остановился на капитане королевских мушкетёров, г;не де Монтале.

— Господин де Монтале, — произнёс он официальным тоном, — прежде чем мы предоставим последнее слово обвиняемому, позвольте спросить вас: что вы думаете теперь, после всех прозвучавших свидетельств?

Де Монтале медленно поднялся. Его лицо, и без того мрачное, исказилось от внутренней борьбы — словно две силы разрывали его душу на части. Он сжал кулаки и на мгновение закрыл глаза, словно собираясь с силами. Когда он заговорил, голос его звучал глухо, с трудом преодолевая комок в горле:

— Господа судьи, — начал он, и его взгляд на секунду встретился с глазами де Шарона. В этом взгляде читалась глубокая боль — не только утрата, но и мучительное предательство собственных ожиданий. — Мне сложно в это поверить. До последнего мгновения я отказывался принимать саму мысль о виновности шевалье де Шарона.

Капитан сделал паузу, провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть следы душевных терзаний.

— С одной стороны, — продолжил он, и голос его дрогнул, — передо мной стоит страшная реальность: мой племянник Луи де Берар мёртв. Убит. И убийца должен быть наказан — это мой долг как дяди, как человека, который любил его. Я не могу, не имею права простить того, кто отнял у меня последнего родственника.

Он сжал перила трибуны так, что костяшки пальцев побелели.

— Но с другой стороны… — Де Монтале на мгновение замолчал, и в зале повисла напряжённая тишина. Даже гвардейцы у входа замерли, боясь нарушить это мгновение. — С другой стороны, на скамье подсудимых сидит один из моих лучших мушкетёров. Юноша, которого я знаю больше года, но который за всё это время сумел проявить себя как настоящий француз, которому мы обязаны спасением острова Ре, как гордость моей роты.

Де Монтале выпрямился, и в его глазах блеснули слёзы, которые он не стал скрывать:
— Я видел его в бою — он дрался как лев, но никогда не добивал поверженного врага. Я видел, как он делился последним с товарищами. Он был благороден, храбр и честен — таким я его знал. Таким я его любил, как сына, которого у меня никогда не было.

Капитан обвёл взглядом зал, и его голос зазвучал твёрже, хотя в нём всё ещё слышалась боль:
— И теперь мне говорят, что этот юноша, которого я считал образцом доблести, способен на подлое убийство? Что он угрожал женщине, чтобы та дала ложные показания? Моё сердце отказывается в это верить. Но… — он опустил голову, — но факты, кажется, говорят против него.

Де Монтале снова посмотрел на де Шарона. В его взгляде читалась не только скорбь, но и мольба — мольба о том, чтобы всё оказалось ошибкой, чудовищным недоразумением.

— Я не могу просить суд о снисхождении, — произнёс он наконец. — Ибо правосудие должно свершиться. Но я молю Господа и вас, господа судьи, рассмотреть это дело с особой тщательностью. Если де Шарон виновен — пусть понесёт наказание. Но если он стал жертвой клеветы, если его имя очернили несправедливо… — голос капитана дрогнул, — тогда я прошу не милости для него, а справедливости. Истины, которая восстановит честь и моего племянника, и моего мушкетёра.

Он замолчал и медленно опустился на своё место. В зале царила гнетущая тишина. Де Шарон, стоявший у скамьи обвиняемых, сглотнул ком в горле. Он хотел что;то сказать, но сдержался — вместо этого лишь слегка склонил голову в знак благодарности своему наставнику.

— Благодарю вас, господин де Монтале, за столь откровенные слова, — тем временем произнёс прево. — Они лишь подтверждают серьёзность ситуации. Если у вас все, вы можете садиться.

За тем он медленно провёл пальцами по краю пергамента, разглаживая несуществующие складки, и обвёл взглядом зал.

— Господа, — произнёс Вильфор твёрдо, но без прежней жёсткости, — мы выслушали все свидетельства. Мы видели и отчаяние обвиняемого, и мольбу капитана де Монтале о справедливости, и смятение свидетельницы. Но правосудие не может опираться на чувства — только на факты и доказательства. Поэтому предлагаю удалиться для голосования. Но прежде чем мы вынесем приговор подсудимому, предлагаю дать ему последнее слова.

Так как никто возражать не стал, прево тут же обратился подсудимому:

— Господин де Шарон, вам предоставляется последнее слово. Что вы можете сказать перед вынесением приговора?

Де Шарон, бледный, но с гордо поднятой головой, выпрямился во весь рост. Цепи на его запястьях звякнули, но он не обратил на это внимания. Его взгляд, полный боли и негодования, на мгновение задержался на Аманде, затем скользнул по лицам судей и наконец обратился к де Монтале.

— Ваша честь, господин де Монтале, — начал он твёрдым голосом, который, однако, слегка дрожал от сдерживаемых эмоций. — Я ещё раз повторяю: я не убивал господина де Берара. Клянусь честью дворянина, своей верой и памятью о моём отце, наконец.

Он сделал паузу, глубоко вдохнул и продолжил:

— Да, между мной и Луи де Бераром был конфликт. Да, я вызвал его на дуэль. Но я не стал бы убивать человека, который едва стоял на ногах. Это было бы бесчестно, недостойно дворянина. Я оставил его на пустыре, где должна была состояться дуэль, и отправился к Аманде, дабы стать покровителем для ее брата . Всё остальное — цепь чудовищной лжи.

Де Шарон обвёл взглядом зал, словно пытаясь найти хоть одно сочувственное лицо. И нашёл его; и не одно, а целых три! Этими лицами, как верно догадался наш читатель, были три его верных товарища: д’Аваллон, Лафонтен и де Гермон.

Это придало де Шарону и силу, и духу. Он тяжело вздохнул и продолжил:

— Кто-то другой убил де Берара, кто-то, кому было выгодно выставить меня виновным. Я не знаю, кто это, но верю, что правда когда-нибудь откроется. А пока… — он выпрямился ещё сильнее, — я принимаю любой приговор с достоинством, ибо знаю: моя совесть чиста. Я не убийца.

— Довольно, — отрезал Вильфор. — Суд выслушал последнее слово обвиняемого. А теперь удалимся для голосования и вынесения приговора.