Утром

      За окном кто-то хлопнул крыльями, я почти очнулся, накрылся подушкой и начал осторожно, чтобы ничего не спугнуть, припоминать подробности, произошедшие минуту назад, многое осталось непонятным – не встреча с Михаилом Семеновичем Щепкиным, в «Ревизоре» тогда занятом, не Китай-город, не то, что на дворе XIX век и дагерротип, даже если он у тебя есть, нельзя переслать факсом. Я стал распутывать эти странные сонные паутинки — полусуществующие линии, призрачные ниточки, клубы связей и образов, тянущиеся прямо к Китай-городу, некоторые из них понемногу ожили, мало-помалу окрепли и натянулись, Щепкин выбежал из Малого театра, снова глянул на меня радушно, дохнул малороссийским самогоном, топнул сапогом по-городничьему и рявкнул:
 
    — Что ж ты, братец, мать твою этак, полугар сбитнем не рассиропил?
    — Погоди, ваше благородие, — кричу вполголоса, чтобы не проснуться, — погоди, а что Гоголь-то, сам Ревизора представлял?
    — Не хочешь, подлец, сбитня, так калача выкуси!

      Пытаюсь добиться от старика  хоть чего-либо, пусть самого простого.

    — Что гастроль, — спрашиваю, — кормит?
    — Бог милует, жить можно, однако чем дале, тем боле трудов и скудости.
    — Что так?
    — Прослоев делается все больше, труднее представлять с их высоты.
    — Каких прослоев?
    — Что ты, батюшка, в феатрах, маскерадах ли давно бывал? Ведь после кажной представлении под кажного лицедея кладется еще один прослой и в многажды игранных пиесах актеры ходят уже как будто ходулями и следят паче за телесным стоянием, нежели за ходом самой пиесы.
    — Что за прослой такой? Покажи, ваше сиятельство Христа ради!
    — Я все свои прослои потомству завещал, грядущему во славу.
    — Скинь хоть копию с дагерротипии, ваша светлость! — осекся я.

      Щепкин сделал вид, что не расслышал, полез в карман за платком, высморкал обсыпанный табаком нос, фалда сюртука откинулась и из-за широкого по брюху пояса высунулся бумажный лоскут, пробитый наискось двумя башмачными дырами и продетым сквозь них шелковым шнурком.

    — Старый хрыч, — вскричал я заискивающе, — мог бы и со мной прослоем поделиться, как с грядущим! Я бы прослой этот в училище имени твоего снес, в Мельпоменову тебе славу историю сделал!

      За подушкой что-то загудело, затряслось, Щепкин всплеснул руками, я открыл глаза, достал жужжащий телефон, разглядел вчера обещанную копию дагерротипа работы барона Луи Гроса с видом города N и подумал, что шипящая фонетика слова «училище», дома просвещения, вместе с хищным суффиксом -ищ- привносит тайну восхождения среднего рода из простых слов, обещает виды много превосходнее и благонадежнее других домов, таких, как лицеи или университеты с институтами, так же как, например, человечище перед человеком, грешище перед грехом, или Матренище перед Матреной.