Студенты на каникулах

          Когда бывшие студенты рассказывают о работе в стройотрядах, не ждите от них честных воспоминаний. Почти военная дисциплина, изнуряющая работа, как правило, весь световой день с редкими выходными.  Какая уж тут романтика, когда разгружаешь вагоны со смерзшимся щебнем. Здесь – как со службой в армии.  Многие предпочитают этой почетной обязанности безмятежное житье под присмотром родителей.
          Но иногда в минуты отдыха, когда тело блаженно расслабляется после изнурительного труда, вдруг посмотришь вокруг  и с пронзительной ясностью осознаешь – это  другой непознанный мир  и гордишься хоть и недолгой причастностью к нему. Ты молодой  и многое  в жизни происходит в первый раз. Благодаря пока неизжитому детскому максимализму твое участие   в стройотрядах воспринимается как первый взрослый поступок, а сама работа – как проверка,  чего ты в этой жизни стоишь.
          
                ____________

              Юра, студент четвертого курса,  был выбран главным инженером студенческого строительного отряда в поселке Озерный  Тюменской области, поэтому приехал на место за месяц до прибытия сюда основных сил. С собой он взял пятерых, так называемых квартирьеров, студентов, уже проверенных  в предыдущие годы. Работать предстояло на  стройках  местного леспромхоза.  Нужно было заранее обустроить лагерь и подготовить будущий объект,  завезти материалы, чтобы прибывший отряд  мог сразу включиться в работу.
 
            Студенческий отряд формировался  как интернациональный. К трем десяткам российских студентов добавили шестерых кубинцев, пятерых вьетнамцев, двух болгар и одного чеха. Наверное, их как–то отбирали  в своих землячествах, потому  что проблем с ними не было никаких.  Скромные,  трудолюбивые ребята. Уроженцы Острова Свободы были все  как на подбор – ростом за метр восемьдесят, мулаты  с выразительными голливудскими чертами лица. Вьетнамцы – маленькие, в одинаковой зеленой военной одежде, в пробковых шлемах. Некоторые из них, прежде чем стать студентами, успели повоевать в своих освободительных войнах. Болгары и чех растворились в общей массе студентов.
 
       Это на работе с кубинцами не было проблем. Проблемы обозначились, когда они всей гурьбой пришли на танцы в местном Доме культуры. ДК в Озерном  занимал  большое здание, все–таки   районный центр,  в штате имел приходящего ди–джея и вполне приемлемый музыкальный центр. На звуки нестройной музыки каждую субботу и воскресенье сюда стекалась молодежь со всех окрестностей.

       Здешнее население,  вследствие неразвитости международного туризма, привыкло наблюдать на улицах поселка лишь своих соседей  неизвестно какой национальности. Не интересовала людей подобная мелочь.  Местные представители народностей  хантов и манси еще не поднялись до высот самосознания  и не обижались, когда их причисляли к русским. А про негров, китайцев или, допустим,  папуасов люди, конечно, знали,   Все-таки, двадцатый век, телевизоры у всех.  Но  когда в грохочущий и прыгающий зал  зашли шестеро латиноамериканцев, в воздухе  что-то повисло. Неизвестно,  чего в них было больше, – стеснительности или воспитанности, но они недолго подпирали стенку в компании отвергнутых и нерешительных.   
 
         Загадочна и непостижима женская душа. Еще вчера молодые механизаторы и пропахшие еловой смолой лесорубы были кумирами девичьих грез, а тут вдруг иностранцы разной степени смуглости разом завладели их вниманием. Оказалось,  женские гормоны, вскормленные местными продуктами и сибирским воздухом, чутко реагируют на нездешний загар и пленительные улыбки.

         Вскоре черноволосые головы закружились по танцплощадке. Снизу на них робко поглядывали вчерашние школьницы, млея от своей смелости, демонстрируя полное отсутствие расизма.
          Зато у родителей с гормонами было все в порядке.  Узрев ночью у калитки  свое дитя с кавалером, у которого в сумерках просматривались только зубы,  матери начали срочно принимать меры.  Для начала  они стали посещать руководство студентов, где грозились "разогнать это сборище  международных обольстителей" .

         Сергей Федорович, в институте комсомольский вожак, а здесь – комиссар, ответственный за нравственный облик интернациональной команды, по привычке предложил запретить иностранцам посещать центры досуга советской молодежи. Чех Марек, с устоявшимся амплуа  героя-любовника, только замаскированного под русского, дипломатично восхитился решением, но затем нагло потребовал от комиссара письменного запрета, чтобы потом девушкам предъявлять, а то те не поверят. В сторонке посмеивались болгары в компании с несознательными комсомольцами, проблемы мамаш их только забавляли. Комиссар опрометчиво поправился:
          – Вас это не касается. И сразу был обвинен в дискриминации.
            Таким образом, важнейший вопрос был пущен на самотек. Сергей Фёдорович пробовал проводить обязательный инструктаж перед танцами.  Он помнил,  что в армии, где он отслужил «срочную», это было обязательной процедурой перед увольнением. В качестве положительного примера  приводились вьетнамцы:   по танцам не таскаются, гуляют себе по бережку. Серьезная нация.   Но полезная мера не имела успеха,  так как бойцы глумливо просили в деталях пояснить, как не надо действовать,  если ситуация будет выходить из–под контроля, и представителю партии не хватило знания русского языка,  чтобы пояснить ситуацию,   он запутался в глаголах.
         
                ____________   
   
        Юра должен был получать брус и доски для всех строек отряда. Леспромхозу так было удобнее их учитывать. Как бы там ни было, утром он всегда должен был присутствовать при погрузке и расписываться в "накладных" при получении.
         Пиломатериалы отпускали две девушки – Люба и Валя. Наверное,  у каждого человека бывают в жизни моменты, когда его органы восприятия окружающего мира дают сбой, в результате, он видит его в несколько измененном виде.  И там, в этом просветленном мире, он вдруг увидел, что Люба – это воплощенное в ее образе само совершенство. Юра с некоторым недоумением отмечал, что другие студенты, приезжающие на погрузку, водители и вообще, население Озерного,  спокойно воспринимают тот факт, что среди них живет самая красивая девушка на планете.
         Естественно, такая красавица не обращала на Юру никакого внимания.
         – Здравствуйте. Получите. Распишитесь. До свидания. – Очередной грузовик увозил его прочь от нее, и сердце сразу начинало отсчитывать секунды до следующей встречи.  Бревна и доски бесперебойно перемещались на стройки, а лексикон общения разнообразили разве только цифры погруженного.
 
         К восторженному обожанию примешивалась досада.  Работают на лесопилке, а ведут себя  как принцессы. Вернее, Люба ведет себя так.  Валя общается нормально, но уж как–то природа не совсем прилично с ней обошлась. Что касается привлекательности, насчет лица  или,  к примеру,  ног, рассуждать на эту тему будет не совсем к месту.
         – Ах так, –  обозлился Юра, – привыкла, небось, к всеобщему обожанию – чем не повод выдержку свою потренировать.
         Спорт и трудности он обожал в любом виде.  Раз их двое, то одну он решил исключить из рабочей команды учетчиц  и общаться только с Валей.  Любу он сделал невидимой. в чем немало преуспел. Через   каких-то пару дней научился проходить мимо нее без какого-либо ущерба для своего организма, потому что вначале сторона тела, обращенная к Любе, немела и обретала магнетические свойства. Туда устремлялась вся наличная кровь, из-за чего мощные природные силы старались стащить его с прямого курса. 
 
         Весь рабочий день Юре было не до душевных переживаний. Отряд вел строительство сразу четырех домов из бруса, котельной и нескольких мелких строек. Старательные,  но неопытные студенты делали одинаковые дома непохожими друг на друга, и он старался не допустить слишком уж катастрофического разнообразия. Зато утром он мстительно придерживался принятой практики, решив,  что в таком случае его самолюбие страдает в наименьшей степени. Даже когда Люба по какой-то надобности обратилась к нему на погрузке, он старательно изобразил на физиономии изумление:  кто-то отвлекает должностное лицо по пустякам  и, зажав волю в кулак, тупо смотрел поверх ее головы на штабеля досок и горы опилок.
 
          Вскоре стало заметно,  что Люба стала сердиться и проявлять к непонятному начальнику студентов зачатки интереса. Так рассматривают забавное насекомое под ногами. Объект интереса в ее глазах потихоньку эволюционировал. Юра изо всех сил держал марку и, наконец, проходя мимо условно пустого места, услышал негромкое  возмущенное:
         – Эй! Ты?
               
                __________

         Ливень приобрел вид  тропического. Сплошная стена теплой воды и оглушающие раскаты грома. Вода не успевала просачиваться в почву,  тяжелые капли выбивали на поверхности высокие фонтанчики. Разум отказывался верить заученным законам природы,  согласно  которым такую массу воды принесло из океана по воздуху, чтобы обрушить водопадом именно здесь.
 
          Юра с водителем грузовика пил чай в придорожном кафе и никуда двигаться не собирался. Машина выделялась в его распоряжение на целый день, возила на объекты материалы  или его самого. Пожилой водитель Максимыч был интересным собеседником, знатоком истории и поражал своим видением, казалось бы, известных событий. Он особо не распространялся на тему,   как его семья очутилась в Тюменской области. Но если судить по тому, что отец Максимыча еще в его детстве  именовал СССР   империей,  явно не по своей воле.

         Грохот дождя по крыше заглушал все звуки, только где-то вдалеке иногда ревел дизель. Его рокот то затихал ненадолго,  то вдруг прорывался сквозь шум потоков воды. На окраине поселка сегодня работали две бригады по четыре человека. Русская и вьетнамская. Им были выделены два трелёвочных трактора, и они вытаскивали из реки бревна на высокий берег к дороге.  Бревна во множестве были навалены на мелководье и по мере надобности отвозились на пилораму.  Звуки были привычными, но сейчас вызывали беспокойство, людям с ломами и тросами спрятаться на песчаном склоне было негде. Какая может быть работа при таком светопреставлении. Тревога нарастала, и Юра решил ехать.

         Весь пригорок около дороги был перепахан гусеницами,  в беспорядке завален склизкой древесиной.  На косогоре стоял трелевочник, его двигатель тихо урчал на холостых оборотах.  Вся русская бригада набилась в просторную кабину. Их довольные физиономии прилипли к окнам  и выражали уверенность в своем законном праве там находиться.
 
        Задирая от усилий окованный железом радиатор  и проскальзывая траками по грязи, снизу выползала другая машина со связкой бревен. Сбоку невозмутимо шествовали маленькие солдатики в неизменных пробковых шлемах.  Когда трактор выволок свой груз наверх и замер, Юра рванул к водителю:
         – Ты чего людей не жалеешь! Сам–то  в кабине сидишь.
           Тракторист, толстяк с простоватым лицом, растерянно пожал плечами:
          – А мне-то что? Они цепляют и цепляют, а я таскаю. Перестанут цеплять, и я не буду таскать. 
               Бригадир  вьетнамец  то ли по имени, то ли по фамилии Фан,  он везде был за старшего, не мог понять, чего мастер от него хочет.
            – Дождь? Почему дождь…? – остальные члены бригады безучастно застыли рядом, вода с касок ручьями лилась на плечи, – во Вьетнаме полгода дождь. Все работать. Почему сейчас не работать?
             Юра попытался объяснить, что в России не принято работать в такую погоду, надо переждать  или надеть плащи, сапоги  впрочем, плащей в отряде не было, как и сапог.
            Фан что-то сказал своим воинам на своем языке, и те молча принялись освобождать бревна от стягивающего троса. Русский язык он неплохо выучил за год подготовительных курсов.
            –Ты, мастер, сказать нам,  надо восемьдесят бревно, мы делать тридцать. Отдыхать мало.  Работать много. Будет обед,  мы отдыхать.  – Во вьетнамском языке глаголы не склоняются, посему Фан редко разнообразил свою речь суффиксами.
 
           Невозможно по виду определить их возраст. Подростки с серьезными сосредоточенными лицами. Бригадир получил от него же приказ (а именно так он воспринимал дневное задание) и не видел причин  его не выполнять.   Юра машинально, по солдатской привычке, приложил руку к кепке.
             – Выполняйте! – И трелевочник с лязгом устремился к реке, волоча за собой трос от лебедки. Солдатики гуськом двинулись следом. Ему было известно, что все они, как, впрочем,  и кубинцы, отдавали половину своей стипендии в фонд обороны страны,  потом экономили на одежде и питании.  Наверняка, и основная часть заработка в стройотряде пойдет туда же. Он хотел их пожалеть, а они его не поняли. Выгони он сейчас другую бригаду под дождь,  те его так же не поймут. Два разных мира.
    
                ___________
         
       Танцы в Доме культуры пока обходились без драк и разборок, потому  что студенты своей сплоченной массой подавляли любой конфликт. Что происходило,  когда парочки расходились по темным улочкам, по определению  разглашению не подлежало.
         Юра, наконец, набрался смелости и пригласил Любу на медленный танец.  На лесопилке они уже сдержанно здоровались,  он даже вымученно попытался пару раз пошутить. Сейчас она строго смотрела поверх его плеча, и он так и не решился с ней заговорить.  Все никак не мог подобрать тему, на языке вертелась всякая чушь. Понятно, она танцевала с ним из вежливости, потому что  сразу отошла к подружкам. У стенки она не застаивалась,  Юра с ревностью видел ее с разными партнерами. Он решился еще раз подойти, и к его смятению,  она ответила на его приглашение. Не веря своему счастью,  он бережно поддерживал ее в танце.
 
        Юра проводил ее до стенки и почувствовал на плече тяжелую руку. Сзади стоял плотный парень в свитере  с короткой бородкой. Юра понятия не имел  кто он такой, но видел, как тот сегодня танцевал с Любой.
         – Пройдем. Поговорить надо, –  здоровяк угрюмо кивнул в сторону выхода.
         Спуск с небес на землю занял несколько долгих секунд. Драться за девушку Юре еще не приходилось. В воображении  он, конечно, не раз спасал любимую от бандитов, но те всегда представлялись какими–то мелкими и трусоватыми, а тут соперник оказался амбалом – вон как плечи под свитером перекатываются. Реальность оказалась мрачной и непредсказуемой. На крылечке всегда студенты толпятся, перекуривают, пиво пьют, так что помогут, если что. Главное, продержаться какое–то время.

         Широкий торс впереди уверенно раздвигал толпу. Надо было пересечь почти весь зал. С каждым шагом самообладание возвращалось. В голове прокручивались варианты предстоящей схватки. Люба видела, как они уходили.
          Перед выходом бородатый неожиданно обернулся, Юра ему безмятежно улыбнулся. Тот на секунду замешкался и повернул в боковой коридор. Музыка стихала, шаги  гулко отдавались в пустых помещениях. На всякий случай надо отстать: вдруг с разворота кулаком заедет. И почему, собственно, он должен следовать за этим ревнивцем неизвестно куда?

         На стенах широкого коридора висели картины, Юра остановился и стал их демонстративно разглядывать. Коридор был хорошо освещен, будто специально, чтобы картины было хорошо видно. На обширном полотне был изображен высокий берег  с раскидистыми елями, он его видел каждый день,  когда ехал на объекты. На других легко угадывались   знакомые места вокруг Озерного, некоторые – покрытые снегом. А вот и Дом культуры в окружении все тех же елей и кедров. Художник, который все это изобразил, любил природу. Юра машинально отвлекся на, несомненно, талантливую живопись  и выпустил из вида своего провожатого. Глупое поведение, когда тебя готовятся избить.
       
         Соперник развернулся и молча рассматривал свою жертву.
         "Определенно, не та весовая категория для единоборства,- помимо его воли, мозг подсчитывал невеликие шансы на успех, - но  по бегу он его сделает наверняка.  Если сейчас рвануть на выход, тот не догонит, а в уличной темноте можно легко скрыться. Позорного бегства никто не заметит".    Спасительный план крутился в голове, казался разумным и единственно верным, но ноги застыли на месте.

         Надо же! Позволяет картинки рассмотреть. Роста моего, но в объёме превосходит раза в полтора.  Близко подпустить – убьет! Чего он ждет? Должен ведь огласить претензии. 
         – Смотри, как дымку отобразил над рекой! Видно, художник не на заборах рисовать учился. Людей, видно, не любит, раз только природа присутствует, – нервно произнес Юра. Нерегулярные занятия в школьной студии рисования младших классов  давали ему право на такой анализ.

         Здоровяк топтался на месте и не торопился поддержать дискуссию. На его широком лице вдруг проступило смущение. За спиной на двери виднелась табличка «Зав. клубом».
         «А не он ли и есть - зав. клубом, – вдруг осенило нашего дуэлянта, – чего бы постороннему здесь болтаться. Похоже,  и картины эти он рисовал. Ишь,  как трепетно смотрит».
   
          …Через пять минут они сидели в кабинете Миши и рассматривали куски ватмана с набросками будущих произведений.
           – Когда я занимался в изостудии, – глубокомысленно вспоминал Юра, – моим коньком была  перспектива. Учителя в пример ставили, как размещал композиции, потом в институте на черчении пригодилось. Мечтаю  когда-нибудь  вернуться в искусство…
 
        Миша  как художник нуждался в признании и в благодарных зрителях. Потенциальный враг оценил его творчество,  потому был прощен. Как принято среди воспитанных людей, предмет разногласия предполагалось обсудить в ходе культурной беседы. Он разлил в маленькие рюмки портвейн.
           – Извини, старик, стакан один, я ведь стараюсь не привыкать. Зимой такая тоска, боюсь спиться. Картины выручают.   Ты, может, первый, кто на них обратил внимание.
         – А у меня, брат, привычка такая. Перед дракой стих, какой почитать  либо скульптуру обозреть, чтобы настроиться. – Юра расслабленно откинулся на мягком кресле. Развязка вполне его устраивала.  Повезло,  что попался живописец. С представителем любого другого вида искусства могло возникнуть непонимание.
          –  Да я сам не знал,  как себя вести.  Здесь второй год после распределения. Люба зимой приезжала на каникулы, она ведь местная, в техникуме лесном учится. Сейчас здесь на практике, если не знаешь. От недостатка внимания не страдает. Пару раз поговорили.   Какие могут быть права на нее?   
 
        На одном из листов были едва прорисованы знакомый высокий лоб, густые волосы с завитками, полные губы.
         – По памяти рисуешь? Что, не соглашается позировать? Предлагал?
         Вместо ответа Миша теребил короткую бородку:
         – Как сказать…
         Дверь в кабинет приоткрылась,  Люба застыла на пороге. Увиденная картина ей явно не понравилась.  Оба претендента мирно пьют вино.  Ее глаза испепелили двух оторопевших джентльменов, после чего массивные врата с грохотом захлопнулись. Люба была стройной,  но отнюдь не хрупкой девушкой.
         Конечно,  плавное течение беседы было нарушено. По правде,  Юра на какое–то мгновение забыл,  как он здесь оказался.
         – Ты понял, Михаил. Следила за нами! Думала, что один из нас уже прикончил другого. 
         Миша выдохнул, когда эхо от удара двери затихло в длинных коридорах.
          – Да...! Нехорошо получилось. Она, наверное, волновалась за нас.
          – Конечно! Видишь, как обрадовалась, что мы живы. Давай пригласим ее за столик.
         Чтобы прийти в себя, пришлось в очередной раз налить по рюмке.
                __________


            
       
         При ее создании Бог взял за основу Мадонну  Рафаэля, и, что касается внешности, здесь он преуспел. С характером и призванием заморачиваться не стал, положился на родителей,    в итоге,  потенциальная кинозвезда выбрала лесотехнический техникум. Судя по всему, Люба жила в атмосфере постоянных домогательств со стороны мужской половины человечества, и этот процесс,  обычно сопровождаемый интенсивным слюноотделением, ее тяготил.  Юра чувствовал, что обидел ее, точно сформулировать свою вину затруднялся, но подозревал:  если он начнет извиняться неизвестно за что, непременно пополнит отстойник ее надоедливых воздыхателей. 
 
        На следующее утро он увидел, что Люба в жизни руководствуется теми же принципами, что и он. В качестве пустого места предстояло стать ему.  Было понятно - она в точности копирует его недавнее поведение.
 
        С утра слегка моросило. Прохладный ветерок заставил надеть  сапоги и телогрейку. Люба без затей повязала на голову теплый платок и надела рабочую стеганую куртку. Эта одежда не убавила ни капли ее привлекательности. Вот такой Мише надо ее рисовать, а не выдумывать романтический образ по памяти.
         По понедельникам брус и доски на объектах требовались в больших объемах, так  как были выработаны за выходные. Со стороны могло показаться, что отпускают и получают груз глухонемые. Юра исподтишка следил за ее глазами и не поймал ни одного, даже случайного взгляда.  Наверное, после танцев он должен был предложить проводить ее до дома. Но не было даже намека на подобное развитие событий! Миша еще влез неожиданно. Всю бутылку с ним выпили  за искусство и мужскую солидарность. Интересно, за кого она переживала, когда вломилась в кабинет...?
    
         В следующий раз на лесопилку Юра приехал через день, после обеда. Стандартные двухквартирные домики ему приходилось строить год назад, посему  четыре сборные бригады ожидали  от него решений по каждому узлу здания. Он начинал делать стены, перекрытия – студенты потом скрупулёзно продолжали начатое.  Два дня непрерывной беготни и работы  то с топором, то с бензопилой под моросящим дождиком  порядком измотали. Показывал пример в работе. Молодые отрядовцы, в отличие от вьетнамцев, норовили непогоду пересидеть под крышей.

         Люба с Валей сидели на скамеечке около вагончика и грелись на солнышке. После двух дней непогоды небо развиднелось, лужи стали подсыхать. Влажный воздух был наполнен терпким ароматом сосновой смолы и гулом работающих механизмов. Бревна на тележках непрерывным потоком исчезали в длинном дощатом сарае, чтобы  появиться оттуда в виде бруса и досок.

         Валя приветливо поздоровалась, ее напарница даже бровью не повела. Козловой кран начал перебрасывать пачки бревен к пилораме, и Валя побежала ругаться с рабочими. Люба делала вид, что не видит протянутой заявки. Быть невидимым не было настроения.
         –Люба, грузи машину. – Ноль внимания. Усталость приглушила эмоции, челюсти замедленно выдавили: – Люба! Какого дьявола!  Грузи машину! Люди ждут. 
         Не ожидала! Вспыхнула. В пронзительном взгляде гнев и презрение, а может еще что. Разве разберешь. Красивые женщины в гневе – еще прекраснее. Еще вчера Юра отвел бы взгляд. Но каждый день, а последние два  особенно, сорок пар глаз и непогода испытывали его выдержку.  Сейчас он отступать не собирался. Люба вскочила – он сделал шаг вперед. Ее ноздри раздулись, грудь набирала воздух –  шагнул ближе. Неужели недавно ее рука лежала на его плече, а ее волосы пахли лесом?

          С каменным выражением  Юра наблюдал перемену настроений на ее лице. Ничего себе, производственные отношения!  Он находился у нее на пути, поэтому  едва устоял на ногах, когда девушка решительно оттеснила его плечом и направилась к конторке.

         Любые чувства можно испытывать к женщине, кроме обиды. Неизвестно, когда эта истина засела в его голове, но он считал ее, как и женские слезы, обязательными приложениями к юбке. Вместе со всем набором того,  что отличает женщину от мужчины. Вот и сейчас Юра смущенно смотрел, как из-под ее ног в резиновых сапожках разлетаются брызги, и чувствовал себя виноватым. Даже гнев рассерженной красавицы   был приятнее ее равнодушия.  Почему-то  он чувствовал, что именно так она и должна вести себя с ним. Плевать ей на эти бревна и его «заявку». В ее мире были проблемы поважней. Видно, и он сам стал ее проблемой.       
   

                _______________
         
         На котельной к нему подошел Марек.
         – Почему кирпич таскаем на второй этаж руками, балки не монтируем?
         С худощавым черноволосым чехом Юра познакомился на занятиях в институтской секции борьбы «самбо». Марек выступал в легком весе, был цепким, неутомимым борцом. Они не были друзьями, но Марек нашел в нем доброжелательного слушателя и охотно посвящал в свои проблемы, когда иногда вечером они вместе возвращались в студенческий городок. Проблемы  в основном  касались его взаимоотношений с русскими девушками и тягостных последствий этих отношений. Характер он имел легкий и независимый  искренне не понимал, почему случайная связь не может  закончиться взаимной радостью, а тянет за собой шлейф непонимания и претензий. Юра был ему плохим советчиком, но тому это не требовалось.

       Когда Марек случайно узнал, что тот набирает в стройотряд людей  и будет там главным инженером, неожиданно попросился к нему,   заявив,  что это единственная возможность увидеть таинственную Сибирь своими глазами. Он порадовал ректорат просьбой отправить его на ударную комсомольскую стройку, и после некоторых проволочек  был зачислен в отряд.
         –  Марек! Ты же знаешь, в леспромхозе на сегодняшний день один исправный кран. Он или занят на погрузке леса,  или простаивает, когда крановщик пьян. Сейчас  как раз  нет крановщика.
         –  Нет крана! Вон транспортер стоит. Погрузчик ржавеет,  ни разу не заводился. Сколько техники, а мы все вручную.   
         Тут житель центральной европейской страны был прав. Машин хватало, они нещадно использовались но как следует   не обслуживались. Были, конечно, механизаторы, которые ухаживали за своей техникой, на них все и держалось, и все же  настоящих специалистов не хватало,  за руль допускались случайные люди.
 
       Обсуждаемый погрузчик был смонтирован на базе  трелевочного трактора. В процессе эксплуатации в нем сохранились только функциональные узлы. Излишества в виде фар, стекол, дверей, сидений и так далее  были утрачены. Его массивный гидравлический челюстной захват, предназначенный для погрузки бревен, покоился на земле  и зарос бурьяном. Сейчас машина покоилась за забором разрушенного котельного хозяйства в качестве кандидата на переплавку. Воспитание не позволяло Мареку трогать чужую технику, он волновался и настойчиво требовал от мастера решения.
 
          Марек не прижился в строительных бригадах. Ему претило таскать тяжелые сырые брусья и кирпич. Зато он с удовольствием налаживал бензопилы «Урал», по одной на каждом доме, точил инструмент, в том числе метровые сверла,  предназначенные для крепления стен. Сейчас он ощупывал древний механизм, прикидывая, как его можно завести. Юра присоединился к нему, тем самым взяв на себя ответственность.
             Открытый со всех сторон дизель делил широкую кабину пополам  и был доступен для любых экспериментов. Через несколько часов его изучения  и бесчисленных попыток   он завелся. Усилия того стоили. Гидравлика оказалась в   порядке,  тяжелые челюсти со скрипом поднялись над кабиной. У трактора легко включалась задняя скорость, а после долгих манипуляций с рукояткой – одна передняя. Других скоростей обнаружить не удалось. 

      Угрожающе размахивая разболтанными гусеницами, ветеран пополз к недалекой стройке.  Когда на его пути оказался маленький бугорок  (кто–то вывалил на дорогу кирпичи из носилок), он весь окутался сизым дымом и встал. Нет, дизель ревел, его тяжелые поршни сотрясали машину, но у старика не оказалось ни компрессии в цилиндрах, ни сцепления.  Подъем в одну детскую ступеньку был ему не по силам.

              Чтобы не подвергать опасности других, Юра сам сидел за рычагами и постигал особенности управления механизмом. Была включена задняя скорость, потом единственная  передняя, и коварный холм остался позади. В дальнейшем оживший погрузчик показал себя с самой лучшей стороны.  Надо было только убирать с его пути обломки кирпичей и прочий мусор. Он, как мог,  противился этим передвижениям, замученно пыхтел гарью на своих мучителей, зато легко поднимал поддоны кирпича  и монтировал бетонные блоки фундаментов.
         
                ____________
             

            Федя Копалин жил в общежитии на одном этаже с Юрой, и был года на два старше. Когда–то он ушел с первого курса, отслужил в армии, и снова был зачислен на первый курс. Он единственный на курсе всегда ходил с бородой  и славился безобидным характером. Безобидных вокруг было достаточно, но не все весили больше ста килограммов при росте метр восемьдесят. Прошлым летом он с Юрой первым приехал в стройотряд и последним уехал, а в этот сезон Федя выполнял на объектах самую сложную кирпичную кладку.  Сейчас он с другим каменщиком, Лешкой, и двумя помощниками возводил стены длинного гаража. Бывать там особой необходимости не было,  потому что колонны и кровля здания были давно смонтированы, и требовалось только заложить кирпичом проемы, оставляя в нужном месте окна и двери.

          Несколько дней назад Федя  что–то хотел сказать мастеру, промямлил  вроде  того, что «так не честно», но вокруг были люди, и, потоптавшись, он понуро поплелся на работу. Юра не обратил на это особого внимания. На объект заранее завезли кирпич, песок, цемент. В помощниках у Копалина был безотказный  вьетнамец  Чан  по прозвищу  "Чайник". В отличие от невеликих соплеменников Чан был крупнее и веселее. Лицо легко озарялось доброй  улыбкой,  он, несомненно, был любимцем всего отряда. Какие там могут быть проблемы?
         Но вот он опять умоляюще смотрит на товарища, у него по-детски подрагивают губы. Федя два года служил на Сахалине водолазом, потом почти год ещё отплавал там на краболове. Невозможно было представить, что кто-то даже в мыслях имел намерение обидеть этого богатыря.  И  тем не менее  подобное выражение на этом мужественном лице  Юра уже видел.
 
        На одном с ними этаже студенческого общежития  проживал студент из Африки по имени Зумба. По слухам, он был то ли сыном министра, то ли сыном вождя племени близкого к пигмеям, придерживающегося коммунистических взглядов.  Он  в комнате жил один, потому  что изводил любого, кого либеральный деканат пытался к нему подселить, а жить с соплеменниками не позволял статус.  Его все  опасались,  так как  в случае, если ему  что–то не нравилось, он сразу шел жаловаться ректору. Его одного он считал более-менее равным себе. А тот по советской  привычке  всегда карал своих без разбирательства. Ректор считал дружбу между народами важнее самого народа.

         К Феде в гости заглянули проездом два приятеля-краболова с Сахалина, примерно такой же комплекции и бородатые. Они мирно сидели в крайней комнате и выпивали. Одному гостю приспичило в туалет. Он проходил по коридору  и зачем-то заглянул в приоткрытую дверь, откуда доносилась приглушенная нездешняя музыка. За столом сидел маленький кучерявый негритенок с редкой растительностью на подбородке и что-то писал в тетради.  Гость удивился и умилился. Он всегда был за освобождение африканцев от колониального ига. Хотелось выразить эту поддержку в натуре. Сахалинец ласково погладил бородатого малыша по головке.
         – Тебя никто не обижает? Скажи мне, я разберусь. – Тем самым нарушив табу, принизив сына вождя до уровня простого смертного
         Две соседние комнаты были набиты учащимися сородичами из его гордой страны. Они прибежали на призывный вопль и вытолкали остолбеневшего гостя с запретной территории в коридор. В робких попытках прояснить причину нападения, удерживая равновесие, тот взмахнул руками, сломал шкаф и нечаянно сшиб с ног пару нападавших. Нанесенные оскорбления были столь велики, что требовали  немедленного отмщения.  Черные воины зажали Фединого приятеля в угол, пинали в бока, а самые высокие дергали за бороду. Зумба сзади руководил осадой.

         Это была знатная битва. Осажденный,  жалобным тоном,  со словами:
         – Ну не надо, ребята! –  разводил перед собой руками, отчего атакующая армия откатывалась на дальние позиции с трофеями в виде пуговиц и клочьев рыжих волос.  Там они группировались и снова бросались в бой. Задрожали полы. На зов о помощи бежали Федя с другим ловцом крабов. Видно, они мало выпили, потому что не сразу разобрались в обстановке. Товарищ был в опасности! Полуголые дикари, по виду – каннибалы,  рвали  на нем одежду  и кусали, но навыки кулачного боя здесь явно не годились. Они в панике метались позади черного войска, опасаясь кого-либо ненароком раздавить. На шум стали подтягиваться зеваки.

        Федя, как принимающая сторона,  принял грамотное тактическое решение. Он широко распахнул ручищи, ну прямо как камчатский краб в случае опасности, зашел с фланга, присел, чтобы сравняться ростом с нападавшими, бульдозером сгреб бойцов в кучу  и прижал к стене. Прозвучала команда:
         – Бегите! Я их подержу!
         Деревянные полы вновь задрожали  от топота удирающих сахалинцев.   Федя удерживал в тисках все беснующееся черное племя, которое, хоть и придушенное, пыталось причинить ему всяческий вред, а избежавший захвата Зумба сзади наносил ему разящие удары в нижнюю часть спины.  Тогда подошедший Юра и  увидел на его лице то самое выражение беспомощности и испуга. О кровожадности и мстительности Зумбы Федя был наслышан. Тот мог запросто обеспечить ему незапланированное возвращение в родной коллектив краболовов. Наконец, он тоже бросился бежать с поля боя, после чего вся троица до утра в коридоре не показывалась.
 
        Застолье продолжилось, где привитая в школе мысль об угнетенных черных братьях была подвергнута кардинальному пересмотру. Торжествующие победители дежурили у двери посягателей на священную особу королевских кровей. На всякий случай, чтобы исключить возможный визит к ректору-интернационалисту, Юра постарался убедить сына вождя  в их полном триумфе  и вполне достаточном позоре сбежавшего противника.
        В дальнейшем  он убедился,  что Копалин не доверял малорослым людям  и всегда ожидал от них всевозможных пакостей. Вьетнамец был из той же категории  и, по-видимому, чем–то допек передового каменщика.
 
        Стены задней части гаража были наполовину готовы. Пока Федя был занят на котельной, кладку здесь начинал Леха с помощником. Он сам вызвался на эту работу, а когда Юра деликатно поинтересовался его опытом кирпичных работ, скорчил такую обиженную физиономию, что мастеру стало стыдно за свою недоверчивость...
        Первая стенка завалилась от легкого толчка, две следующие Юра развалил с некоторым усилием. Выгонять самозванца было экономически нецелесообразно:  все-таки за плечами у того было три дня практики, а в условиях дефицита времени  этот фактор был решающий.   Практика была подкреплена азами строительного искусства, так что сейчас его кладка почти не отличалась от Фединой.
       Каменщики попрыгали с подмостей и сгрудились вокруг своего начальника, несомненно, радуясь нечаянному перекуру. Трое весело скалились, лишь Федя виновато улыбался, кручина отпечаталась на его челе. Что-то здесь его печалило.
           – Вот!  Помогает! – Он обреченно посмотрел на улыбающегося  вьетнамца и свои подмости. Они были плотно заставлены силикатным кирпичом. Пространство вокруг также было заставлено штабелями кирпича. На Лехином рабочем месте также имелись стройматериалы, но их количество не шло   ни в какое сравнение с Фединым.
          – Таскает и таскает. То раствор, то кирпич. На три дня вперед натаскал. Я не успеваю выкладывать. Никакого продыху нет  – наконец,  высказался Федя о наболевшем.  – Зачем так? Вон Лехе его подсобник сколько надо, столько подносит. Я своему объясняю  не надо столько,  отдохни.  Не понимает! С утра до вечера таскает. Раствора всегда полная бадья. Никогда не кончается.

         Только тот, кто работал на стройке, знает о маленьких праздниках души, когда можно крикнуть:   кирпич давай!   и расслабиться в ожидании. Сигареткой побаловаться. Эти секунды блаженного отдыха твои по праву, и никакие критики, в том числе твоя совесть, не могут тебя упрекнуть.  При этом покрикивать на нерасторопного помощника. Известно ведь, все помощники по определению ленивы.
         Федя был лишен этих радостей и страдал. Он был добросовестным работником и не жаловал лентяев, но этот, словно заводной, непрерывно работающий вьетнамец угнетал его психику, втягивал в нескончаемую гонку, в которой не было шансов победить.
      
         Юра прилаживал стропила на торце дома. Бригадир топором вгонял в брусья двадцатисантиметровые гвозди.  Пару дней за бригаду можно было не волноваться. Начатую кровлю продолжат делать без него, повторяя в мельчайших деталях установленную конструкцию.  На другой стороне заканчивали монтаж последних венцов. Двое рослых кубинцев, поигрывая мускулами, поднимали наверх брусья.  Прибежал  хлопец  из соседней бригады:
         – Там комиссар велел передать, что чехословак покалечился на тракторе.   
         – Где он сейчас?
         – В клубе. Насчет концерта договаривается.
         – Марек где? Придурок!
         – В лагере, наверное. Сказали, надо оформить.
        Юра представил грохочущую стальную махину и внутренне содрогнулся. Своенравный чех наплевал на его запреты и завел погрузчик. Воображение рисовало жуткие картины.
          Марек лежал в своей палатке. Вокруг него суетились поварихи отряда – студентки института народного хозяйства. Он всегда пользовался популярностью среди женского персонала отряда, а раненый и беспомощный – тем более.
          Юра ожидал увидеть кровь, бинты, но из видимых увечий налицо, вернее, на лице, был только нос, скрытый под марлевым тампоном с пластырем и следы мазута.
         – Чем это тебя? А говорили,   погрузчик раздавил. 
           Раненый страдальчески скривился:
          – Лучше бы раздавил. Видишь, что с носом сделал, – приятный акцент делал его речь выразительной.
          – А кроме носа, что?
            Повариха приподняла край одеяла. На боку загорелая кожа была фиолетового оттенка. Огромный синяк  в ладонь величиной  был нанесен на ребра аккуратно, без ссадин. Сильно попахивало смазкой.
          – Он, гад, выстрелил в меня струей масла. Я полетел в яму. Носом вперед. Дышать больно.
         Мареку было свойственно одушевлять механизмы.  Ничего подобного во взаимоотношениях людей и старых погрузчиков ранее не наблюдалось. Картина происшествия попахивала мистикой.

         Нарушитель запрета решил, не дожидаясь мастера,  смонтировать полуторатонный фундаментный блок. С грузом на весу наехал на бревно, и мотор заглох. Через изношенные клапана и сальники гидроцилиндров масло начало стравливаться в бачок. Тот не выдержал давления и лопнул, выплеснув наружу содержимое. Новоявленный механизатор топтался рядом и представлял собой удобную мишень. Ветеран отечественного тракторостроения не любил иностранцев, которые оставляют висеть груз при неработающем двигателе, и не промахнулся.
         Больше всего чешский плейбой переживал за свою физиономию. Оглушенный нокаутирующим ударом под дых, обильно политый в канаве мутной вязкой жидкостью, он был не в состоянии оценить степень повреждения важного лицевого органа  и теперь не мог успокоиться.


         Трактор–трелевочник–погрузчик – челюстник,  все названия в одном механизме, стоял рядом со строящейся котельной. Могучие челюсти покоились на злополучном блоке. Масляный бачок за кабиной раздулся, в месте сварного шва зияла дыра. В воздухе стоял устойчивый запах солярки, перегоревшего масла и старого железа. Старое железо тоже имеет свой запах. На этом, наверное, застыли дыхание и пот безвестных хозяев машины.
          Студенты наперебой рассказывали о случившемся. Клялись, что Марек  под напором плевка гидравлики пролетел по воздуху несколько метров, прежде чем грохнуться в канаву. Узкая влажная полоса, протянувшаяся от трактора на десяток метров, подтверждала их слова. Чеху здорово повезло,  что он не попал под машину  или  падающий груз. Он попал всего лишь под масло.
 
         Трактор надо было убирать, он мешал на стройплощадке  и мог вызвать нежелательные вопросы. Реанимировать его своими силами не представлялось возможным.
          Поверженный  «геркулес»  привычно окутался дымом, дизель застучал,  как ни в чем не бывало. Двигаться теперь он мог только назад. Пятясь по-рачьи, трактор пополз со двора. Ржавые челюсти беспомощно волочились за ним по земле. Невдалеке за забором росли кустарник и небольшие деревца. Юра оставил включенным скорость и спрыгнул на землю. Почему-то  он решил, что «старик» сам доползет до кустарника и на первом же дереве успокоится.
            Производственные проблемы отвлекли на какое-то время, а когда он снова бросил взгляд на удаляющийся трактор, тот уже повалил несколько хилых деревцев и, приминая кустарник, устремился в чащу. Задняя скорость у него была самая живучая. Растительность покорно ложилась под гусеницы, ветеран боролся за жизнь и не желал глохнуть. Все дальше в лесу трепетали верхушки деревьев   и слышался затихающий рев.
          Хочется верить,  что и сейчас  он где-то продирается сквозь тайгу. Там, где его никогда не смогут отыскать сборщики металлолома.

                ___________
            
          Концерт в Доме культуры силами стройотряда был  запланирован  давно, и Сергей Федорович неустанно проводил поиск талантов среди студентов. Когда выяснилось,  что будущий русский репертуар грозит ограничиться несколькими невнятными песнями под расстроенную гитару и комической сценкой на слова полублатной песни, было решено шире привлечь иностранцев. Кубинцы предложили пару испанских песен под ту же гитару и зажигательный танец под магнитофон. Вьетнамцы обещали спеть несколько песен на русском языке. Их они разучивали на подготовительных курсах института.
        Комиссару вздумалось проводить репетиции в рабочее время  после обеда, но мощный молчаливый протест других  обделенных талантами студентов  вынудил его прекратить такую практику, тем более, что иностранцы решили выступать без подготовки. Отечественный сборный ансамбль ожидаемо избрал для музыкальных упражнений местный пляж, вследствие чего,  отсталые в культурном плане товарищи потребовали проставить им в табелях прогулы. Способности своих артистов они хорошо изучили еще в институте и были уверены, что те уже достигли вершин мастерства.  Передовиков производства среди них не наблюдалось. Юра рассказал о настроении в бригадах командиру с комиссаром, зародив в них подозрение, что инициатором протеста был он сам.
               
         Местное население было не избаловано визитами артистов, поэтому в субботу концертный зал, обычно служивший для демонстрации кинофильмов, был полон. Талантливо раскрашенная афиша обещала концерт с участием зарубежных исполнителей. В проходах расставили дополнительные стулья. Пришли все, даже те, кто никогда не выезжал дальше районного центра и был в состоянии дойти до клуба.
         Вел программу Марек. Он всегда претендовал на роль конферансье.  Даже травмы, полученные от коварного механизма, не ослабили его желания забавлять окружающих. Он сумел убедить комиссара,  в том, что его участие укрепит дружбу между народами и придаст концерту нужный колорит. Поварихи скрыли под слоем пудры ссадины на носу, синяк на ребрах поджил и уже не мешал ему  по-прежнему  радоваться жизни.
         Сельчане с благодарностью принимали каждый номер, сдобренный едкими комментариями ведущего. Марек специально усилил свой акцент и, к восторгу публики, вставлял в свою речь словечки не к месту.
         «Позор, ужасны писни заграничны» – И зрители замолкали,  не зная, как реагировать. Чех объяснял их значение, противоположное русскому, и зал облегченно взрывался аплодисментами.  Никогда еще исполнителей, освоивших гитару в объеме трех струн, не называли народными артистами и лауреатами всевозможных конкурсов.  Песни и танцы обладавших природной пластикой кубинцев, по общему мнению, ничем не отличались от ранее виденных в телевизоре.

            Но настоящий фурор произвели вьетнамцы. Детскими мелодичными голосами они спели «Подмосковные вечера» и «Катюшу».  Зал ревел и плакал от восторга. Вьетнамцев не хотели отпускать. Они хором спели еще пару песен  и взмолились, что больше на русском языке не знают.  Зрителям было все равно, на каком языке. Маленькие артисты в неизменном камуфляже их совершенно покорили. Те пели на родном языке о чем-то своем, в глазах у пожилых механизаторов и домохозяек стояли слезы. В тягучих печальных мелодиях угадывались жалобы на трудную жизнь, и душа русского человека не могла им не посочувствовать.

          Марек в общении с вьетнамцами никогда не позволял себе вольностей  и сейчас  был образцом политкорректности. Только внимательный наблюдатель мог заметить, что у них натянутые отношения. Азиаты его подчеркнуто игнорировали,  и никто из них, даже дружелюбный Чан, с чехом не здоровался.  Понятно, что такие отношения зародились не здесь. Их истоки надо искать в институтском студенческом городке на одном из «вечеров дружбы», которые регулярно устраивали для иностранных студентов ректорат и городские власти.

        Дон Жуан из пражского предместья пресытился европейками,  его потянуло на экзотику.   Он попытался очаровать симпатичную вьетнамку,  его ввела в заблуждение ее доверительная улыбка. Идеально сложенная миниатюрная девушка с красивыми, будто кукольными чертами лица оказалась бывшим бойцом Народной армии. Она не оценила его намерений, заехала крепким кулачком ему в ухо и рассказала о происшествии своим боевым товарищам.
        Чем был вызван инцидент, обычно словоохотливый Марек  на эту тему особо не распространялся. Вьетнамская диаспора постановила, что бессовестный европеец заслуживает самого громкого известного им русского ругательства – «нехороший человек». Отныне  каждый вьетнамец при встрече обязан был показать на него  и рассказать окружающим, какой тот негодяй, иначе  – нехороший человек.
           Поначалу  студент из Чехословакии  легкомысленно посмеивался над таким определением своей личности, но победители американцев оказались людьми сплоченными, дисциплинированными  и быстро сделали его существование невыносимым. Ужаснее всего было,  когда встречалась группа мстителей. Тогда можно было наблюдать удивительную картину. Вьетнамцы образовывали вокруг него хоровод, тыкали пальцем и дружно скандировали:
        – Нехороший человек, нехороший человек…  –  Случайные прохожие не могли пройти мимо такого зрелища. Марек стал нервничать, позорно теряться, не зная,  как реагировать, и  заранее просчитывать маршруты своих передвижений по улицам.

           Юра был в курсе его злоключений, ненавязчиво пытался выяснить скандальные подробности ухаживания за маленькой вьетнамкой, но Марек об этом путано рассказывал,  всегда по–разному.  В стройотряде между ним и мстителями было негласно установлено перемирие,   посягатель на честь девушки надеялся заслужить прощение, использовав на сцене в их адрес все известные ему комплименты.

             Концерт  сблизил жителей поселка со студентами, особенно вьетнамцами. Когда те вечером возвращались в лагерь, каждая хозяйка дома, мимо которого они проходили, старалась их  чем-нибудь угостить. Женщины жалостливо разглядывали худенькие фигурки: «небось, недоедают»,  старались напоить свежим  только  что надоенным молоком, не понимали и обижались, когда азиаты шарахались от этого, несомненно, полезного напитка и сдержанно брали только фрукты и овощи....
       Вьетнамцы не пьют молоко. Никогда. Лактоза! Для их желудков  – это яд.  Но кто это знал?  Такие вещи были выше понимания простых людей, сбивали с толку, как и манера болгар всегда отрицательно мотать головой, когда им в магазине давали требуемый товар. Таким жестом,   в их  стране  выражают согласие.

продолжение.....


Рецензии