Папа. История одного дня

В это время года редко светлеет. Преимущественно пасмурным днем солнце, едва заметное, показывается на горизонте. Скрываясь, воспламеняет небосвод агрессивными красками. Был именно такой день. Ветер пытался снести вагон с домкратов. Метеостанция фиксировала порывы до двадцати семи метров в секунду. Заоконный простор ограничивался видимостью в три метра. В вагоне раздавалось тепло электрических радиаторов. Совещательное время прошло. Пахло английским завтраком и кофе. Со мной в компании сидели три человека. Анар, напарник, представитель малочисленного северо-кавказского народа, бестолковый и трусливый человек. Серега, старший аварийщик на скважине, русский мужик из трех, мне более импонирующий, не бросающий слов на ветер. Говорит правду в глаза, не заискивает, во взгляде много прошлого. И Рузиль Рузальевич, контролирующий орган: два метра от пола, коротко стриженный, с пеплом на голове и редкой татарской бородой, всегда выступающий за большинство, на чьей бы стороне оно ни было. Любит разгуливать по вагону, заложив руки за согбенную спину, как старый арестант, шаркая шерстяными носками по скользкому — как он сам — линолеуму.
Над моим креслом, занимающим центральное положение в вагоне, — небольшая картина, изображающая кареокую брюнетку со дня мертвых в платье ядовито-зеленого цвета, с маленьким жемчужным аграфом на старый манер. Рядом фото старого высохшего дерева на фоне рыхлого, потемневшего снега, далеко за деревом стоят три ненецких чума, из них валит дым — дым приготовления пищи, а позади чумов тысяча двести голов оленей пасутся. За бумагами спрятана фотография, к которой я обращаюсь в особенно тяжкое для меня время: на фото мы с братом в мальвовом палисаднике откручиваем игрушечному гному бородатую голову.
Все молчали, переваривали ор селекторного совещания. Я делал вид озабоченного рабочими проблемами человека, но на самом деле давно перестал переживать за железо. Анар слушал народную музыку. Серега курил в приоткрытую оконную щель. А Рузиль Рузальевич хитро косился на кухонный уголок с муаровым узором — там, во владычестве подстольного пространства, хранился цветочный мед. Снадобье, бывшее сакральным для Анара, без дела не употреблялось, а только в соответствии со строгим назначением. Ложку меду в снежной пустыне назначал сам Анар. Мне повезло больше остальных: я не любитель меда. Когда татарин брал столовую ложку, то Анар непременно взывал к его спящей человеческой совести.
— Я от детей мед увез, вез сюда, я сам буду есть его. А ты такими веслами не ешь.
Незнакомому с этим кавказцем человеку тяжело понять инверсию его скудной речи.
— Ага, — с набитым ртом отзывался Рузиль Рузальевич.
В зимнее время тяжело работать. Нехватка солнца, тепла, витаминов, постоянный стресс. Люди буквально ломаются. В сильно ветреную погоду работы останавливаются. Члены бригады сидят в комнатах обогрева персонала, занимаются уборкой, чинят инструмент, беспрерывно курят.
— Адская метель, шайтан дует, — испуганно косился в окно Анар.
Но метель не была адской. Хотя, если и обратиться к классификации Данте, мы пребывали на девятом круге. С той только разницей, что каждый нес свой ад в себе.
Второй день кряду к нам приходит здоровенный амбал, помощник бурильщика, смотрящий глазами без присутствия мысли, с виноватым видом выпрашивая отпуск домой по случаю ухода за больным отцом. Писать заявление на отпуск без содержания не хочет — зарплата солидная. Соответственно, справки-вызова из дома нет. С известной всем бюрократической машиной не поспоришь. Помощник стоит в дверях и делает вид озабоченного сына.
— Юра, сколько я тебя знаю, ты каждую новогоднюю вахту за отцом ухаживаешь, а мне земляки твои рассказали, что ты давно не навещал его. Не прокатит этот номер в очередной раз. Больным отцом прикрываешься, не стыдно? — сказал Серега, не поворачиваясь от приоткрытого окна.
Рузиль Рузальевич налил чай и уселся поудобнее, осыпав присутствующих татарской невнятицей.
— Да че мне до этого урода, — вспыхнул Юра. — Работать меня заставил, а у самого денег куры не клюют, а я тут задницу морожу, работаю.
Пытаюсь вспомнить, сколько ему лет, а когда вспоминаю, примеряю его года на себя и ищу их — прожитые — в памяти. Понимаю, что с этим человеком что-то не так. Но, не успев отреагировать, слышу от Сереги:
— Пиши заявление и увольняйся, езжай домой. Чего разнылся? Кто тебя работать заставляет? Все за рублем едем.
Молодому стало стыдно, либо он сделал вид застыженного. Может, понял, что был неубедителен. Открыв дверь, он засеменил на буровую.
— Мерзавец малолетний, — взорвался Серега. — Я в его годы в сторону этого вагона смотреть боялся и пробегал, когда мимо шел, чтобы не замечали моего существования. Отца родного, давшего жизнь, назвать уродом.
Он снова закурил и, скрипя голосом, закончил:
— Я бы дал себе руки переломать, чтобы только еще раз увидеться с батей.
Меня точно током ударило: «Я бы дал себе руки переломать» — вся метель будто в горле застряла. Я машинально качал головой в отрицательной манере. Его несоизмеримая скука, одновременно и скорбь, отразилась в дрожащих связках. Я хотел что-то сказать, но не смог, или посчитал лишним издавать какие-либо звуки. Взял телефон, вышел в остывшую метель, набрал номер.
— Папа, привет.