БЫЛО ЛИ, НЕ БЫЛО

«Лучше десять виновных оправдать,   
чем одного невинного осудить» 
Екатерина Великая
 
ТЁПЛЫЙ ДОМ 
Бесо, крепко сложенный кавказец, в голубых глазах 
которого всегда светилась лучезарная искорка, увидел нас  ещё издалека из двора своего дома и без промедления  двинулся навстречу, широко распахнулся для объятий. 
–О–о–о! Шотаевна! – низким гортанным голосом произнёс он. 
Его руки обняли меня, как два нежных крыла. Бесо  наклонился к моему лицу, и трижды мужская небритость  нежно коснулась моей щеки. Уже много лет этот ритуал  повторялся каждый раз, как только мы с мужем появлялись  на пороге его дома. С Валерием, моим мужем, как и  положено мужчинам, обменялся крепким дружеским  рукопожатием. И так каждый раз, когда мы приходили в  этот дом: хозяева, Бесо и его жена Мзия, нас встречают с  неподдельной радостью гостеприимных хозяев. Это то,  чему учили их родители с детства: кто бы ни пришёл –  пригласить в дом, накормить, напоить. 
–После – все остальное, – так любил повторять Бесо.
–Как дела? – дежурной фразой поинтересовалась я.
–Да потихоньку, – отвечал с непроизвольным
акцентом Бесо, вежливо пропуская нас вперёд, и всё время  повторял: 
–Как я рад, как я рад. Проходите, проходите.
Этот дом располагался близ Волги на окраине 
Волгограда и был удивителен не только для незнакомых  людей. Он был каждый раз приятен и нам, знавшим его  много лет. Его стены едва успевали погасить стук закрытой  двери, как на пороге опять появлялся кто-то ещё, не менее  уважаемый хозяевами и всегда желанный. И вновь  совершались ритуальные объятия хозяина дома, и новые  гости радушно приглашались в дом. 
Блочный, не оштукатуренный дом с одной комнатой,  кухней и небольшой спаленкой, уже больше двадцати лет  всё строится и благоустраивается. 
 «Слава Богу – крыша есть над головой», – каждый раз,  улыбаясь, отвечал Бесо на мой надоедливый вопрос «Когда  же вы закончите строительство?» 
Зимой щедро дровами и углём топится печь. Но в доме  и летом, и зимой всегда сквозит странным холодом.  Холодом разлуки. Земля, принявшая их здесь на  жительство, так и не сумела отогреть сердца людей,  тоскующих по родной стороне. Но они не ожесточились, от  их душевности гостям в этом доме всегда необыкновенно  тепло. 
«Разлучившийся с другом – плачет семь лет,  расставшийся с Родиной – плачет всю жизнь», – часто  говорил Бесо и отводил в сторону грустный взгляд голубых,  как небо его Родины, глаз. 
За тихой беседой о прошлых и предстоящих событиях  наших семей мы с Мзией, круглолицей улыбчивой  грузинкой, торопимся, суетимся, накрываем большой  круглый стол для обеда. 
И случилось то, что часто случается в этом доме: не  успели согреться в наших руках ложки, как на пороге  появились новые гости. Родной племянник Мзии Дато с  женой и маленьким сыном привычно разулись в коридоре  и, радостно приветствуя нас, прошли прямо на кухню. Дато,  удивительно подвижный толстячок, после обязательных  рукопожатий быстро освоился за столом и незаметно  влился в мужской разговор. Словно по мановению  волшебной палочки, перед ним появились тарелка с  пышущей мамалыгой и стаканчик для чачи. 
Сын Дато радостно носился по комнате, и Лена, его  мать, молодая, ладная женщина, светилась радостью и  умилялась резвостью и смелостью любимого сыночка. А  «папина гордость» быстро вскарабкался на стул, добрался  до пульта управления телевизором и стал тыкать в нём  маленьким пальчиком. А когда там, в телевизоре, ничего  для себя интересного не нашёл, переключил внимание на  хозяйский ноутбук. Малыш уверенно и легко, как  взрослый, касался клавиш, видимо, что-то искал в  интернете и совсем по-детски о чём-то лепетал. 
–Гляди, как к себе домой пришёл, весь в папу, – пошутила Лена и, оставив увлечённого ноутбуком сына,  присоединилась к нашим женским заботам. 
Расстановка дополнительных стульев вокруг стола была  недолгой. Вот все тарелки расставлены, приборы  пересчитаны, добавлены недостающие. У каждой тарелки,  как стеклянные часовые, маленькие стаканчики для чачи  сверкают и подрагивают от резких движений активных  гостей. Наконец, все расселись, успокоились, наступила  тишина, хозяин взялся за высокий графин. А на пороге  вдруг появились гости. На этот раз – друзья Бесо. 
Снова шум, движение стульев, обнимания, дружеские  рукопожатия, радостный гортанный говор кавказского  наречия. Но, заметив нас, русских, гости тут же перешли на  русский язык, и далее весь разговор продолжался на нём. 
Лишь иногда, в страстном эмоциональном порыве  вылетали из уст гостей и хозяев мудрёные возгласы на  родном, мегрельском, языке. Ну, нет таких возгласов в  русском могучем. Перевести на русский язык можно, но  тогда теряется тот глубокий смысл, издревле заложенный  мудрыми далёкими предками. 
Однако, никому из присутствующих перевод не  требовался. Здесь собрались земляки. Мы знали этот язык,  кто как: я знала его с детства – родилась и выросла на  Кавказе; Лена познала его, проживая день за днем, годы  рядом с мужем, мегрелом, для которого этот замысловатый  язык был родным; мой муж – русский, но какое-то время  жил на Кавказе. Он работал с бригадой плотников на  постройке санаторных корпусов в Варчи, и ему обычаи той  земли и язык были хорошо знакомы. Слушая  замысловатые тосты, мило улыбался, иногда поддакивал и  согласно кивал седой головой. 
В разгар обеда, под очередной тост за хороших людей  зашёл сосед, щупленький татарин с бегающим взглядом  чёрных глаз. Пришёл, лишь чтобы о чём-то сообщить.  Сообщил, и вот – тоже сидит за столом, приветливо  улыбается. Перед ним тарелка с горячей мамалыгой, с  кусочком домашнего сыра «сулугуни» и так понравившейся  ему тушёной курицей с орехами, однако со странным, как  ему кажется, названием – «сациви».
 
ЗАСТОЛЬЕ 
С удовольствием поедая вкусную еду, гости не 
перестают общаться, рассказывать о городских новостях.  Гурген, рослый и широкоплечий земляк, ломая руками  хлеб, с азартом, широко раскрыв глаза, описывает аварию,  свидетелем которой оказался.  ;
Всё, как обычно: люди уважительно обращаются друг к  другу, делятся своими последними впечатлениями о  спортивных матчах или договариваются о неотложных  совместных делах на ближайшее время, узнают о  необходимости кому-то помочь. В общем, говорят обо всём,  но никогда не говорят о прошлом, о войне. 
На столе соленья, закуски, соусы, приготовленные  молодой красавицей хозяйкой с любовью и с душевным  теплом и жгучим перцем. Людям, привыкшим к пресной  еде, после кавказской пищи бывает не комфортно. Однако  все гости в этом доме, даже дети, едят обжигающую горечь  с большим удовольствием. 
Бесо, как хозяин, со знанием дела наполняет  стаканчики, но пить никого не заставляет. Пьют те, кто  хочет, кто может, и все хвалят хозяйку за вкусный обед,  хозяина за гостеприимство. Но иногда здесь может  прозвучать такой кавказский тост, сказанный обычными,  простыми словами, что не поддержать его – словно  преступление против своей же совести. 
В окружении давно знакомых мне людей я ощущаю  свою принадлежность к той, всегда желанной, далёкой  грузинской земле. И во мне рождается чувство сиротства.  Хотя моя жизнь в России, в отличие от собравшихся за этим  столом людей, началась давно, в далёкие и счастливые 60-е  годы. И протекала она ровно и спокойно на бесчисленных  комсомольских новостройках необъятной тогда страны под  названием СССР. 
Разговор всё больше уводит сознание людей в  ностальгию. Накатом, один за другим произносятся тосты,  окончание которых звучит на кавказском наречии. И в  каждом – отголоски шелеста могучей хурмы, шёпота  проснувшихся утренних гор. Звучит гортанно и понятно без  перевода, потому что когда говорят о мире, о любви –  понятно всем. 
Я отхожу к воркующей раскалённой печи, усаживаюсь  на низенькую скамеечку, и под треск догорающих дров мне  вспоминается родное село Кирцхи, небольшой городок  Зугдиди, беззаботное счастливое детство. 

НОСТАЛЬГИЯ 
Говорят: не тронь рану – не будет больно. 
Вдруг моё сердце сжалось в маленький беззащитный 
комочек, стало невыносимо больно в груди, и на глазах  появились нечаянные слёзы. 
–Вай, девочка! Васильевна, ты чего? – забеспокоился хозяин дома. 
Я отвернулась к стенке, и уже не в силах удержать слёз,  капризно, словно ребёнок, скривила губы, тихонько  заплакала: 
–Домой хочу.
–Успокойся, девочка! Не плачь, не надо. Ты думаешь, у
меня сердце не рвётся? Вот выпей, может, легче станет, а?  Конечно, знаю, не пьёшь. Да я знаю, нет, уверен, скоро всё  образуется, всё будет нормально. Мы с тобой ещё походим  по горным тропинкам, в прохладной речке половим рыбку,  –уговаривал меня Бесо, словно маленького ребёнка, обнимал за слегка вздрагивающие плечи, ласково гладил  по скорбно ссутулившейся спине. 
И я ему верю. Верю в то, что придёт время, когда эти  люди смогут без страха вернуться на родную землю, и тогда  кончится их долгое скитание. А я смогу спокойно, ничего не  боясь, пройти по своим родным улочкам, снова весной  увидеть в горах цветущий кизил. Удивительнейшее  зрелище открывается взору путника, когда в восходящих  лучах солнца вдоль склонов гор цветущие небольшие  деревца искрятся и переливаются розовым турмалином.  «Сакура и рядом не стояла», – так шутят мои земляки. 
Время за дружным застольем прошло незаметно. Кто-то  из гостей глянул на часы, заторопился. К нему  присоединились другие. Следом за его друзьями заспешили  и племянник с семьёй. Бесо пошёл провожать всех до  калитки и долго стоял на улице, прощаясь и напутствуя  уходящих гостей. А в доме стало тихо-тихо. Лишь мы с  Мзией слегка цокали стеклянной посудой, перемывая и  расставляя её по местам. 
Бесо вернулся, снова сел за стол. Долго и спокойно  слушал воспоминания моего мужа о добрых временах его  пребывания на грузинской земле. 
Вскоре мы с Мзией с кружками горячего чая подсели к  нашим мужьям, присоединились к их разговору. Сначала  были приятные воспоминания об интересных поездках и  интересных встречах в то далёкое, невозвратно ушедшее  советское время. 
–Да, было, было, – задумчиво сказал Бесо, внимательно посмотрел мне в глаза и заговорил. Начало  его рассказа было похоже на сказку.
 
РАССКАЗ БЕСО 
–Жили в одном горном селении у самого синего моря
весёлые люди. Без них не обходилось ни одно событие в той  стороне. И на тысячи километров в округе знали о них как о  хороших людях, талантливых певцах, зажигательных  танцорах да и просто как о хороших рассказчиках и умных  собеседниках. 
Если праздник на благословенной Богом земле – они,  помолившись в храме, устраивали пир на весь грузинский  мир. И было неважно, что в их карманах не часто звенели  монеты, зато старые добрые горы от звонких песен,  казалось, ещё ярче сверкали серебряными снеговыми  шапками. 
Я уже не смотрела в бездонные голубые глаза Бесо. Мой  взгляд был устремлён сквозь него, время, пространство,  блуждал в памяти, и всем своим существом я ощущала себя  там, в горах, представляла эти снеговые шапки и как они  переливались в лучах солнца, внимали проникновенные  песенные слова, эхом вторили и усиливали многоголосое  протяжное пение талантливых и просто счастливых людей. 
Бесо рассказывал дальше, а я видела это, как наяву:  старый мудрый орёл, гордо расправив мощные крылья,  парил высоко-высоко в прохладном горном воздухе и  трепетно зависал над долиной, где веками так привычно  звучали удивительные напевы. 
В сознании моём отзывалась и манила за собой  грузинская народная песня. Чистые, звонкие голоса то  сливались в единый ровный строй и были созвучны  хрустальному переливу воды, льющемуся по горным  каменьям, то внезапно изменялись и врывались в  спокойное пространство бурным рёвом неудержимого  потока, несущегося по глубокому ущелью. 
Многоголосый напев вольных людей звучал  удивительным бельканто и мог совершенно неожиданно,  вмиг, разбиться на множество отдельных, нервно  пульсирующих голосов. Так звеня, переливаясь, голоса  вновь соединялись, постепенно стихали. И моему  воображению уже виделся отшумевший поток, смиренно  льющийся в привычном, широком русле. Обуздав страсть,  песня продолжала журчать подобно умиротворённой реке,  которая насыщала влагой благословенную Богом долину.  Постепенно затухающая песня отожествляла  непрерывность и вечность жизни на Земле. 
А задумчивый Бесо продолжал: 
–Сердца почтенных стариков, заслышав добрые
старинные напевы, наполнялись гордостью прожитых лет,  а пение вселяло веру в продолжение жизни. 
Вслушиваясь в звонкие напевы, матери в тех сёлах  концами платков утирали слёзы счастья. Они гордились  сыновьями, славными продолжателями рода  человеческого. 
Песня одаривала радостью, с босоногого детства  привораживала души людей к каменистым дорогам, к  щедро растущей виноградной лозе, к родному порогу, к  распростёртому над ними бирюзовому небу, какого не  сыскать в других краях. 
Этим вольным людям прививались с младенчества  уважение к старшим, впитывалась с молоком матери  преданность к своей родной земле. Старики мудро  возвращали заблудшие молодые души к самобытным  вековым устоям, а материнская любовь хранила их в пути. 
Без песен славных сынов не обходились свадьбы, без  них не разливалось по стаканам искрящееся вино, не  произносился мудрый тост. 
И не было ни одних похорон, где они не пролили бы 
слёз. 
 ;

ВОЙНА 
Бесо немного помолчал и вдруг, прервав мои чудные 
видения, сказал: 
–Это были люди, которые плыли против течения. Но
пришло время, и в один злосчастный день люди, которые  плыли против течения, остановились и присоединились ко  всем своим близким, которых они любили пуще всей своей  жизни. 
Это было началом народной войны. Тогда в поддержку  Звиада Гамсахурдия встала вся западная Грузия. Но многие  люди из Колхидской долины подтянулись к Тбилиси, и  пошла вся вот эта передряга. Тех, кто поддерживал Звиада  Гамсахурдия, называли оппозиционерами. В наши районы  были посланы правительственные войска, так называемые  позиционеры, и они творили ужасные вещи. 
Вот-вот Шеварднадзе уже должен появиться в Грузии, и  вышел такой приказ: охотничьи ружья, и не важно, были  зарегистрированы или нет, люди добровольно должны  сдать в милицию. Мы с отцом охотники, соседи – охотники,  и мы все – законопослушные граждане, потому сдали  ружья. Но даже если два ружья сдашь, то пять всё равно  дома у тебя остаётся. Можешь представить – милицейские  отделы были набиты стволами до самого потолка.  Грузовыми машинами вывозили оружие из сёл. Но  находились и такие, кто в милицию шёл и предавал своих  же людей, тогда по их наводке приходили представители  власти, обыскивали, отнимали оставшееся оружие. 
Обстановка была очень напряжённая, в сёлах, конечно,  догадывались, что что-то должно начаться, потому у нас  охотничьи ружья изъяли под предлогом того, что мы  браконьерством занимаемся. Мол, зверь исчезает в лесу. Ну  и зачем нам этот грех на душу брать? Мы зря не стреляли в  зверя! А они просто разоружали народ. 
Ровно через месяц началось более страшное: войска,  танки, БТРы… Простой люд с ума сходил, не знал, что  делать. Танки грохочут, мчатся по дорогам, батальоны на  БТРах носятся по селу. Сверху в камуфляжах вооружённые  до зубов военные сидят и стреляют. И не осталось в сёлах  ни одного не простреленного дома. 
–Почему, зачем? – недоумевала я.
–Чтоб народ голову не высовывал и был более
послушным. Закон переделывался, власть делилась. 
Из-за этого Шеварднадзе обратно протащили в 
президенты. Он же – такая хитрая лиса! Свой же народ  опустил на колени. Двадцать лет люди не видели  электричества. Если электричество дают – праздник  огромнейший для людей. Был у нас всегда праздником тот  день, когда кукурузу на мельницу везли, но не стало  праздника – мельница не работала. Тогда люди перевели  работу всякого оборудования на аккумуляторы. Десять  человек собирались со своими аккумуляторами,  подсоединялись и мололи для себя кукурузу, потом  следующие десять со своими аккумуляторами их меняли.  Всё работало на аккумуляторах. В городе да и в селе не  осталось бабушки, которая не знала бы, как его заряжать,  когда в редкие часы включалась подстанция, и появлялся в  доме свет. Двадцать лет было так! 
Бесо много лет работал в сфере развития культуры и  спорта бывшего великого Союза. Разрыв отношений между  когда-то дружественными республиками сильно изменил  его жизнь. Видно было, что этот рассказ ему давался не  просто. Нервничал. Не выдержал, встал из-за стола и  пошел во двор курить. 
Я же молча углубилась в воспоминания. Отчётливо  помню печальный мой приезд в Грузию. Я ехала хоронить  отца. И со смиренной скорбью отмечала для себя тот факт,  что город обнищал, а при заходе солнца оказывался в  зловещей темноте. Редко где увидишь окно, чтоб там  горели свечи, во всех стёклах больших многоэтажек  пугливо отсвечивалась луна. В тот вечер только в окне моих  родителей горела поминальная восковая свеча.  Вспомнились мамины письма после похорон, где она  жаловалась, как тяжело им приходится там без  электричества, порою без воды, в холодном доме. Она  писала о том, как часами, иногда всю ночь простаивала в  очереди за хлебом. 
В тот давний приезд я сама видела, как в мусорных  баках копошатся бывшие преподаватели, рабочие, ставшие  не нужными своей стране. Людям преподносились Западом  другие ценности, и пришедшие к власти новые правители  доказывали, что Россия много десятилетий угнетала их и  что лишь теперь народ приобрёл свободу. «Да, они стали  «свободными» от всего…», – подумала я, и тут в дом зашёл  Бесо.
 
КАМЕНЬ С ДУШИ 
С его возвращением и нервным дыханием воздух 
наполнился лёгким запахом сигарет. Он шутливо  подмигнул, сел за стол, налил чачи по чуть-чуть себе и  моему мужу. 
Я посмотрела на стаканчики, и на память пришёл  мудрый совет: «На палец не доливай, на палец не допивай  –никогда пьяным не будешь». ;

–Давай, Фёдорович, выпьем за наших детей. Пусть знают всё хорошее и ценят великое прошлое наших  народов. Пусть их сердца не будут жестокими и их  намерения будут с Богом. Давай! – тихо, спокойно произнёс  Бесо, легко опрокинул в рот содержимое, закусил жгучими  солёностями, немного поел. Оставшийся не съеденным  небольшой кусочек хлеба бережно положил на край  тарелки. 
Нет, он не был пьян. Он поймал мою слезливую волну  тоски по всему родному и всё то горькое и непосильное, что  подспудно лежало в его груди долгие годы, многократно  усилило и потребовало выплеснуть  – скинуть с души  камень. 
–А через месяц началась война, – продолжил Бесо свой рассказ. – Они-то там, наверху знали и предполагали,  что будет, не знали лишь простые люди. Нет, не это было  самое плохое. Ужасно было то, что это были самые  настоящие «беспредельники», эти законные войска,  которые залазили в дом, насиловали девочек, делали там  свои ужасные дела, убивали, забирали всё, что им нужно и  не нужно. Таких «зверей» наши люди всегда «убирали»,  как положено, и тогда правительственные войска  направляли боевые вертолёты на непокорную деревню,  обстреливали, не щадя никого, ни стариков, ни детей. Не  щадили никого. Ни-ко-го, – протяжно и с глубоким  прискорбием произнёс Бесо. – Скотину уничтожали. Вот  пролетает вертолёт, видят – коровы пасутся, и давай по ним  стрелять. Ну, зачем, скажи? Зачем? А чего нам,  деревенским, надо в жизни: кукуруза, сыр, молоко да  творог. Правильно? А они последних коров убивали. Так  мало того, что эти мародёры всё наше уничтожали, они  даже не думали, что им жрать тоже надо что-то. А как до  них дошло, стали так делать: машина останавливается у  любого дома, заходят во двор и выводят корову. Дойная –  не дойная, им было до лампочки, тут же её убивали, рубили  тушу на части, закидывали в машину и увозили. А ты  стоишь и смотришь на это и попробуй подойти и сказать,  что это последняя коровушка-кормилица твоя, – могут  застрелить! 
В нашем городе была их база. Эти «вояки» до того  накачивались наркотиками и порой так напивались, что  друг друга убивали. Бывало, в спину друг другу стреляли,  чтоб автомат впереди идущего забрать. Потом ехали на  Горбатый мост в Азербайджан и это оружие на «черняшку»  меняли. Так они называли маковое молочко, наркотик,  одним словом. 
Бесо опять тяжело вздохнул и продолжил: 
–И нам всё это надоело, мы, чтобы себя защитить,
собирались в «банды» – так тогда нас правительство  назвало и направило на расправу с нами настоящих  бандитов-головорезов. Ты же видела, когда проезжаешь –  единственная гора у нас вдоль города. Вот мы перебрались  через неё. Залегли. Тихонько ожидали подкрепления с  других сёл. 
Видим, стоят два автобуса «Икарус» и много машин,  набитых солдатами. Некоторые из солдат стоят, курят,  разминаются, спорят. У одного «муха» висит перед грудью.  Ну и получилось так, что это оружие нечаянно  выстреливает и как засандалит прямо в «Икарус»! Всех  людей поубивало и автобус пополам порвало. Свои же  выстрелили в своих. Да, мы шли их убивать. Но нас на тот  момент мало было, и мы сидели в засаде, пока подтянутся  другие. 
–«Муха»? – спросила я.
–Это гранатомёт, танк запросто взрывает, это
практически противотанковое оружие. И «град» у них был,  и миномёт с реактивными снарядами. Но они даже  стрелять нормально не умели, потому что среди них  профессиональных военных мало было, больше наркоманы  и выпущенные из тюрьмы бандиты. И вот, чтобы себя  оправдать, они заявили, что бандиты-звиадисты на них  напали. А мы не только такого мощного оружия не имели,  мы из ружей не стреляли в тот день. Правительство тут же  послало одиннадцать боевых вертолётов, которые  несколько часов бомбили наши сёла. Начали часа в два и до  пяти часов – земля ходила ходуном. У них специальные  противотанковые и противопехотные снаряды, как  огромные трубы – крутятся и до 72 квадратов по земле в  два выстрела всё уничтожают. Мы потом находили  воткнутые в деревья не разорвавшиеся снаряды. Вот такие!  –развёл широко Бесо руки, показывая размер снарядов, и снова на некоторое время смолк. 
А я припомнила в этот момент, как мы, босоногие,  бегали от двора ко двору, где росли эти толстенные деревья.  Припомнился шум листвы над моей головой,  завораживающий, словно отголосок прибоя. Вспомнила,  как мы прятались в проливной дождь под такими  великанами – под их кроной земля всегда была сухой.  Втроём парни не могли обнять их стволы. Но в свою  недавнюю поездку по тем местам я не увидела ни одного  такого большого дерева. 
Бесо бережно взял щепотью недоеденный кусочек хлеба  и переложил с одной стороны тарелки на другую. В какой- то момент мне показалось, что он уже жалел о том, что 
начал рассказывать давно упрятанное от постороннего  слуха. 
–Да, мы мстили, шли и убивали их. Как увидим их в Самтредиа, что от нас километров за 30, или в Абаши,  километров за 25, убиваем и в горную речку спихиваем,  чтоб лишних не было разговоров и разборок: за каждого  убитого солдата могли уничтожить целые деревни.  Представь, у каждого нашего жителя по пять фото на груди,  и вот такие вот бороды у мужиков! – Бесо рукой с  растопыренными пальцами показал, какие у его  односельчан были длинные бороды. 
В сёлах мегрелов по традиции весь год со дня смерти  каждого родственника соблюдают траур: мужчины не  бреются и к верхней одежде пришивают фотографию  умершего родственника в чёрной траурной ленте. Год  траура растягивался на многие годы, и к уже пришитым  фотографиям добавлялись ещё и ещё. А женщины Кавказа,  соблюдая траур по умершим родственникам, вынуждены  постоянно носить черные платья. 
–Они налетали на сёла, и так жутко было. Сигнахи практически весь сгорел: ни гостиницы, ни обкома партии  –ничего не осталось. Всё-всё уничтожили. Это были военные–позиционеры, в полной боевой форме они шли  воевать в Абхазию. А бандами называли нас, «звиадистов»,  и мы тоже шли в Абхазию, не воевать, нет, мы шли, чтобы  перехватить и остановить позиционеров. Помочь абхазским  людям – они тоже там страдали и умирали ни за что. Эх,  столько лет дружили: они заводили свои семьи на наших  землях, мы же всегда находили там приют и  гостеприимство. И теперь мы воевали за наших детей, за их  будущее, за безвинных людей. И мы вскоре оказались  между двух огней…   ;
Мзия не смогла более слушать рассказ мужа о событиях,  которые ей тоже пришлось пережить, извинилась. 
–Я пойду, немножко отдохну, – сказала, сослалась на усталость, и дверь в спаленку за ней тихонько закрылась. 
–Не может просто вспоминать. Плакать начинает сразу, – оправдал Бесо уход жены, а сам снова продолжил  вспоминать и рассказывать о тех далёких, печальных для их  семьи событиях. 
–Когда совсем стало невыносимо, мой отец потребовал, чтобы я забрал детей, жену и бежал из страны. Любым  путём, лишь бы спасти детей. 
Налёты правительственных бандитов были каждый  день. Настроение – скверное. Ночью я никому ничего не  сказал, тихонько ушёл в другое село поговорить с друзьями  о делах. Перед рассветом в дом нагрянули эти бандиты.  Видимо, по чей-то наводке, и  они точно  знали, что меня  дома не будет. На втором этаже дома с маленькими детьми  была Мзия. Она слышала, как отец там, внизу, с ними  разговаривал. Там кричали, интересовались, где я, куда  ушёл, и пока отец им что-то говорил – Мзия приготовилась  их встречать. Под подушкой всегда лежал у неё автомат.  Положила она его на одеяло, завернула вместе с ним  ревущего грудничка, взяла на одну руку, другой рукой  подняла старшего, трёхлетнего, и спустилась с ними к  незваным гостям. Дети плакали, бандиты носились по  комнатам, перерыли весь дом, не нашли ничего,  пригрозили и ушли. 
Знаешь, как было ей и детям страшно? Как жили люди?  Никогда не знали, проснутся ли утром или нет. Вот  представь: едут как-то на БТРе по дороге эти вояки, видят  молодого человека, останавливаются. Спрашивают его: 
«Как тебя, мальчик, зовут?» – «Звиад, дяденька», –  улыбаясь, кричит ребёнок издалека. – «Ах, ты – Звиад? На  тебе!!!!» – и прошивают его автоматными выстрелами с  головы до ног. Пулями пополам разрезали. Вот так,  представляете – тело пополам разломилось и упало на  землю в разные стороны. Семнадцатилетнего парня убили.  За что? За то, что его зовут Звиад? 
Мне стало жутко. Бесо рассказывал и всё так же  медленно, совсем не задумываясь над своими движениями,  перекладывал с одного края тарелки на другой кусочек  хлеба. Чувствовалось, что камень с души тронулся. И –  катится, катится и уже остановить его невозможно. 
–Единственное, что привнёс Саакашвили, сменивший на посту президента Шеварднадзе – это дороги. Да,  построил шикарные дороги. Зато и распродал всё:  французы, немцы, индусы покупали огромные,  красивейшие территории, дома, целые районы. Вот так. А  народ от этого ушёл кто куда, кто в Россию, кто на Украину,  в Турцию. А что делать? Не обязательно же убивать,  уничтожать. Пусть идут, живут. Там, куда люди пришли,  закреплялись: женились, дети появились. Другая у каждого  жизнь пошла. А душа вот болит... 
Бесо вспомнил, что хитрая лиса, Шеварднадзе, выдумал  купоны. 
–Эти купоны люди мешками таскали, а купить ничего не могли. Народ аккуратненько посадили на голый зад.  Чтоб не мяукал, ведь когда человек голодный, то и сил нет,  чтоб сопротивляться, лишь бы сытым быть. 
Боль душевная сливалась с физической и слышалась в  каждом его слове. 
–Ты же знаешь, как хлебосольна была Грузия. А дожились до того, что если сосед к соседу заходил, всю еду  со стола мгновенно убирали, потому что им самим не  хватало. Сейчас может показаться, что там вроде всё по- старому. Но достаточно трём человекам посидеть, о чём-то  поговорить, о серьёзном, один из них в любом случае сдаст  их беседу кому надо. Вот ведь какая стала паскудная жизнь!  Людей, людей жалко, напуганы они. Как не будут  напуганы, когда такие зверства творились в наших сёлах?  Ехали по дороге военные. Остановились у одного дома. Там  жила семья: муж, жена, двое детей – мальчик-подросток и  девочка пяти лет. Жена ушла кукурузу наломать, чтобы  сварить. Эти звери, эти сволочи заскочили в дом. Избили  мужа, привязали его и сынишку к столбу и всей компанией  насиловали перед ними пятилетнюю девочку! Ты  представляешь эту истерзанную малышку? – голос Бесо  звенел от негодования и на глазах сверкнули слёзы. – Ты  представляешь, что чувствовала мать, когда вернулась и  застала всех мёртвыми? И она создала свой отряд  мстителей. Её «коброй» стали звать. До этого случая была  вполне нормальная семейная тихая женщина, любящая  мать, жена. Но после случившегося мозги повернулись у  неё на месть. Мстила, не задумываясь. Ей терять было уже  нечего. 
Вот как это было. Приходила со своим отрядом в село,  собирала людей и спрашивала, кто и что натворил против  народа. Люди отвечали, что вот этот натворил то-то и то-то,  и его надо расстрелять. Его приводили. Она доставала  пистолет и убивала: если народ решил – значит, нечего  цацкаться. А жителям села говорила: «Или не говорите  вовсе про своих земляков-негодяев, или сразу убивайте».  До того была озлобленная. 
Потом покатилось дальше: Кохетия, Тушетия,  Хевсуретия. Вот и Карабах с Азербайджаном воевали. Кому  нужен сейчас этот Карабах? Одни бабушки с дедушками  остались теперь в нём свой век доживать. Вся молодёжь  друг друга перестреляла. 
Была, правда, разница в наших войнах. Там было так:  одни – азербайджанцы, другие – армяне. А тут, у нас –  грузин на грузина шли. И не знаешь, кто враг, кто брат.  Бывало и так: сидит зять с братом жены. Один  позиционером служит, другой в оппозиции. Сидят в  столовой. Выпили бутылку, выпили другую, зять роняет 
пачку сигарет, брат жены нагибается, чтобы поднять, и  получает удар ножом в спину. 
А как сдавали друг друга мальчики! У кого что есть, где  золото лежит или ещё чего, кто чем был богат, в городе о  том все знали и никогда не прятали. А тут люди так стали  запуганы зверствами, что сдавали своих же от страха. А  народ наш-то не трусливый. И получалось так, что если  врага не убьёшь, не сдашь, уничтожат всю твою семью,  изнасилуют женщин, а мужчинам язык вырежут. 
Они, эти звери, даже машины гнилые забирали. Мужик  на худое колесо второе такое же колесо накинул,  капроновой верёвкой пришил, чтоб домой доехать и мешок  муки детям привезти. Заправлена была машина соляркой и  остатком с газовых баллонов, чтобы как-то доехать. Знаешь,  как от такой заправки воняет? К шоферу невозможно было  подойти, так воняло. «Дети маленькие от голода умирают,  не забирайте муку!», – просил он тех, кто остановил его.  Нет, не слышали они его, убили парня, машину и муку  забрали. Хороший парень был, домашний, мирный. Он в  своём доме беженцев приютил… Или вот со мной было: с  братом я ехал. Остановили. Их трое. Машину мою,  старенькую «четвёрку» забрали, тыкву, что мать нам дала,  да немного еды было – тоже забрали. Куртки с нас сняли.  Там документы были, деньги. И пошли мы без ничего  домой пешком. Обидно было. К детям маленьким ехал, и  как с пустыми руками прийти? Грабители все в масках  были, но мы их всё равно вычислили – свои, сельские,  парни молодые оказались. Или вот в 1989 году в Очамчире  бойня случилась. Там жители захотели не только своё  иметь, но и грузин с Абхазии выкинуть. 
–Почему только грузин? Там и русские жили, и татары, и армяне…  ;
–Им-то – ничего, а вот если будет возврат в Абхазию армян, то им там не жить, потому что грузинское село в  Гали сожгли армяне – армянский батальон. А вот греки  поступили красиво – прислали баржу и вывезли всех своих  людей, ни одного выстрела не сделали в Сухуми. 
С 1989 года начались в Грузии погромы, а потом  настоящая война разгорелась – самое страшное, что  случилось в жизни нашего народа. Я тогда жил и работал в  России. Бросил всё и домой поехал, к семье, к детям, чтобы  разделить судьбу своих родных. Пока позиционеры  боролись с нами, абхазцы занимали наши земли,  уничтожали народ. Люди стали пешком уходить через  Сванетию, их подстерегали на дороге позиционеры,  убивали, грабили. 
Да и в селе нашем стрельба шла кругом. В дом моего  брата попали трассирующие пули. От этих пуль загорелись  занавески на окнах. Соседи выбежали из своего дома, чтобы  тушить пламя. А позиционеры подумали, что там батальон  сидит! И давай гранатомётами обстреливать. И ничего не  осталось от дома. Всё в пух и прах. Хлеб знаешь, какой  пекли? Из мешка высыпают муку и месят без соли, без  ничего. И за таким надо было постоять несколько часов и за  него заплатить. Даже собаки такой хлеб не ели.   
Позиционеры, знаешь, как развлекались? Видят, идут  по дороге люди, некоторые от голода еле ноги передвигают.  И они говорят друг другу: «Видишь, этот всё равно не  дойдёт, мучается. Давай поможем». И стреляют в него.  Грузин в грузина! Душа болит, – сказал Бесо, замолчал,  опустил голову, горестно ею помотал из стороны в сторону  и задумчиво добавил: 
–Вот так…. Было ли, не было... ;

ДРУЗЬЯ – ВРАГИ 
Мы поблагодарили гостеприимного хозяина, 
простились с его женой, поехали домой. По дороге я всё  думала о тех страшных событиях, о которых рассказал Бесо.  В тот же вечер обратилась через интернет к своей  однокласснице, проживающей в Грузии, и попросила  написать, как погиб её муж, участник никому не нужной  той войны. Она не ответила, и я пожалела, что  растревожила её душу. Я ведь знала, как тяжело  переживает моя подруга, когда вспоминает страшные  события того года и смерть любимого человека. Но на  следующий день я получила ответ. Привожу его дословно: 
«Да тяжело и по сей день. Не могу смотреть и слушать  про военные действия. Это было в 1993 году, 3 июля.  Генерал Гия Гулуа собрал ребят, а это был отряд быстрого  реагирования для чрезвычайных ситуаций. Помню из  рассказа генерала Гии Гулуа. Целый день ребята просидели  в штабе, ночью на самолетах их отправили в Сухуми, если  не ошибаюсь, местность Тамыш. Там были вырыты  траншеи. Не знаю, наверное, сама природа была против их  присутствия: лил дождь, как из ведра. Говорят, им  противостоял отряд казаков, который и начал стрельбу. В  окоп, где находились мой муж, Андриасов Владимир, его  друзья Роберт Берников и Гуга Гургенидзе попал  снаряд…………» 
Вот и всё, что мне она написала. Дальше слов нет,  только точки. Для нас – безмолвные многоточия, для неё с  молодых лет – горестное вдовство, для сыновей –  сиротство, для матерей погибших солдат – невосполнимая  утрата. Чтобы понять, как сильна боль, не обязательно её  чувствовать. Бросилось в глаза: Гуга Гургенидзе – грузин,  генерал Гия Гулуа – мегрел, Роберт Берников – русский,  Владимир Андриасов – армянин. 
По чьей-то злой воле в одночасье образовалась  непреодолимая пропасть между родными когда-то людьми,  верными друзьями, добрыми соседями, ставшими вдруг  врагами.
 
БЫЛО ЛИ, НЕ БЫЛО… 
Жили в одном горном селении у самого синего моря 
весёлые люди… 
Это было. В большой древней стране с глубокими 
родовыми корнями… 
Это было. Святая Нина объединила разрозненные 
народности древней причерноморской земли под единый  православный крест. Щедрая благодатная земля всегда  была пристанищем для многих народностей, миролюбиво  проживающих веками в мире и согласии в дивных местах,  благословенных самой Пресвятой Богородицей… 
Грузия, пережив бури веков, сохранила, как сердце своё  –имя Христа, как душу – Православие. Выросший на могиле святой Сидонии кедр могучими корнями три  столетия обвивал погребённую, укрывая от невзгод,  проносившихся над грузинской землёй, сохраняя на её  груди бесценное сокровище, великую святыню – Хитон  Господень. 
Брат Святой Нины Георгий Каппадокиец за веру во  Христа был подвержен ужасным пыткам и колесованию. В  Грузии с особым благоговением чествуют его, Святого  Георгия. 
Это было… И куда всё это ушло? Кто виноват в том, что  друзья стали врагами, а некоторые народы считают, что на  их земле никто, кроме них, жить не имеет права?   
Этого не было. Но почему-то стало… 

 РОДНЫЕ ДУШИ 
Снова я в гостях у Бесо. Близился день Святого Георгия. 
Зная, как чтут наши друзья этого святого, решили зайти и  обсудить моё предложение съездить в далёкий монастырь.  Как и прежде, нас встречали всё те же распахнутые объятия  хозяина дома, Бесо, низкий, рокочущий голос, радостный  небесный взгляд. 
–А что это никого у вас сегодня нет? – я огляделась.
–Как нет? Были. И Гоги был, и Рамаз…Все были…Вот только что… 
За скромным ужином мы обсудили предстоящую  поездку, и я поделилась тревожными известиями о  событиях на Украине. Моим родным племянницам  пришлось покинуть свои дома в Луганске и уехать в Одессу,  рассказала о том, как им сейчас тяжело. 
–Слава Богу, что хоть там нет бомбёжек. Только выехать в Россию у них не получается, – сказала я и  запечалилась. 
–Вай, бедные девочки…, – с горечью произнёс Бесо. – Посмотри, какая жизнь пошла беспокойная. Вольными  птицами были… Куда хотели, туда летели, гнёзда вили,  детей растили… А эти продажные президенты республик о  своём банковском счёте только и беспокоятся. Не думают,  что там, – Бесо указал пальцем к небу, – это им поможет.  Там мы все перед Богом равны, и нищие, и богатые. 
Бесо развёл в стороны руки и покачал открытыми  ладонями, изображая чаши весов и будто что-то взвешивая,  продолжил: 
–Там, на небесах не деньги будут решать, куда твоей душе отправиться. Знаешь, люди потеряли в этих войнах  кров и родных и бегут, и бегут… Куда? В Россию. Почему?  Потому, что вера здесь сильная. 
Рассказывая дальше, мне показалось, что он  переменил 
тему: 
–Недавно с друзьями поехал на охоту. К вечеру возвращались домой. Друзья думали, что мне не повезло,  что я ни одного зайца не убил. Думаешь, стрелять хуже  стал? Глаз подвёл? Нет, понимаешь, убивать не хочется…  ;
Проезжали мимо старенькой церквушки, остановились,  увидели, что здесь мы не единственные гости. Вдоль дороги  стояли два дорогих автомобиля. Двери в церковь открыты  настежь, и голос батюшки слышно. Мы сняли кепки,  перекрестились. Пошли... Но не тут-то было: нам дорогу  загородили два здоровенных мужика и стали выталкивать  за порог. Мы не сразу поняли, что такое, почему. А служба  продолжалась… 
Бесо рассказывал, я словно наяву видела батюшку,  слышала его спокойный голос, умиротворенные вздохи  прихожан, шорох одежд. Ощущала запах ладана, видела  пламя свечей, которые стояли в деревянных коробах с  песком. Бесо рассказывал, а я видела, как за спиной  батюшки усердно крестится молодой мужчина в дорогом  чёрном костюме. А рядом, по обеим сторонам – молодые  крепкие парни-телохранители и беспокойно зыркают. 
Бесо, энергично размахивая руками, продолжал: 
–Мы, конечно, стали возмущаться, шуметь. И вот один
старичок, из местных, не выдержал, пошёл к дверям и  попытался поговорить с этими, которые нас не пускали, а  они ни в какую. Он после просто сказал: «Цыц, нельзя не  пускать. Это церковь». Знаешь, старика послушались. И мы  прошли внутрь и там стояли, пока батюшка не закончил  службу. А эти ребята, охранники, сторожили уже нас. Когда  батюшка закончил службу, повернулся ко всем и сказал:  «Люди, здесь храм. И вход свободен всем и днём, и ночью.  Так было всегда на православной земле. Это вам не банк».  А те, которые нас сторожили, стали возражать: мол,  приезжие, не русские, и нечего им сюда соваться. 
–Ну и что, что не русские? Я тоже не русский. Приехал
сюда с семьёй из Украины. Слышали ведь, что там 
творится? Так что, уважаемые, – продолжал батюшка. – Я  не русский, и они не русские. А вы, думаю, тоже не совсем  русский? – батюшка посмотрел в узкие глаза на  монголоидном лице одного из охранников. 
–Вы поразмыслите, сколько веков прошло, сколько невзгод промчалось над христианскими землями. Народы  и враждовали, и мирились, и роднились… А вера в Бога  осталась. Нельзя человеку без веры. 
Бесо закончил рассказывать, мы заторопились домой. А  когда прощались с радушными хозяевами, я не удержалась,  продолжила беседу. 
–Бесо, как же людей жаль! Тревожно мне… Посмотри, была война в Грузии, теперь на Украине. Гнобят Россию,  обвиняют во всех смертных грехах, и целое поколение  вырастает, не зная истинной причины. Неужели будет  война? 
Бесо дружески обнял меня за плечи и сказал: 
–Всё в руках Божьих. Однажды Святой пророк Исаия
обратился к Богу за помощью и в заступничестве. И тогда  Бог ответил ему: «Может ли мать забыть своё грудное дитя?  Но, если и она забудет, то я не забуду». Так что – не думай о  плохом, и не придёт оно, и да поможет нам всем Господь  Бог! Наши мысли пред Богом звучат гораздо громче, чем  наши слова. Потому, что мысли правдивые, а слова часто  лживые.