Долгая бессонница

Возможным было лишь то, что состоялось.
Джеймс Джойс

Виктор поерзал еще какое-то время, переворачиваясь с боку на бок, а потом, ворча, уселся на кровати, опустив ноги на мохнатый коврик: его, как всегда мучила бессонница, причем -  уже довольно давно. Он встал, проковылял к окну и затем распахнул его настежь. Там в глухой ночи простирался темный бескрайний лес, полный своих, едва слышных и, порой, странных звуков. Виктор, не включая свет, нашарил на подоконнике сигареты и закурил. Усевшись на тумбочку, что стояла подле окна, он стал глядеть в небо, низко висящее над верхушками вековых елей, и, попыхивая сигаретой, попытался отыскать знакомые очертания созвездий. Раньше, много лет назад, он знал их все до единого. Он вполне мог отыскать даже такие блеклые группы звезд, как Жираф, Ящерица или Волосы Вероники, а теперь… Теперь все как-то поистерлось в памяти, расползлось, истончилось, образовав большие темные прорехи. Прежняя жизнь была сумбурной и сложной настолько, что глядеть вверх было попросту некогда.

Виктор докурил, затушил окурок в стеклянной пепельнице и затем, снова вернувшись к кровати, зажег свет. Он уселся на постели, подложив подушку под спину, и взял увесистый том какого-то неизвестного писателя. Попытки уйти мыслями в чужую жизнь результатов не давали: читать было настолько скучно, что мысли тотчас улетали куда-то в далекие воспоминания или же фантазии. Впрочем,  сосредоточиться на содержании ему в последнее время не удавалось, кажется, ни разу.  Книга была действительно написана из рук вон плохо, и собственно, для того он ее и держал на тумбочке, в надежде, что когда-нибудь удастся провалиться в настоящий глубокий сон, но, увы, вот уж года два, как ничего из этого не выходило. Сон, напротив, из раза в раз получался очень коротким и поверхностным и почти не приносил желанного отдохновения, не говоря уж о забвении. Года два… Виктор, собственно, так и не смог себе ответить, когда именно его посетила эта бесконечная бессонница: сразу после смерти Глэдис или же спустя какое-то время?

Глэдис долго болела, и ее уход не стал для Виктора жестоким сюрпризом, скорее – грустной новостью, которая, впрочем, как он себя часто уговаривал,  имела, если так можно выразиться, и хорошую сторону: Глэдис, наконец-то, отмучилась. Сколько же можно… Даже если это и было наказанием свыше за какую-то неведомую провинность, так ведь и наказание обязано иметь границы! Нельзя же мучить человека бесконечно, если конечно, задача не наказать его, но -  убить!

Когда он вывел для себя эту формулу, то тотчас странным образом уверовал в переселение душ, поскольку христианская идея ада, как места бесконечных мучений казалась ему теперь нелепой даже с библейской точки зрения. Он также понял, что современная морально-этическая концепция воспринимает смерть, как безусловное зло, очевидно, как продолжение идеи о безусловной ценности человеческой жизни. Но в случае с Глэдис все было явно не так.

В общем, если тихий уход Глэдис и был частью его проблемы, то вряд ли главной, поскольку нельзя слишком долго переживать о том, к чему ты был, в сущности, постоянно готов. Хотя, конечно, это вовсе не значит, что он тотчас забыл о ней! О, нет, Глэдис ему по-прежнему отчаянно не хватало. Он тосковал по ней. Еще как! Первое время Виктор даже не раз плакал, и это, как ни странно немного помогало, поскольку в такие моменты глубокого отчаяния, он вдруг загадочным образом начинал чувствовать ее присутствие, где-то совсем близко.

 Безусловно, одной из причин его бессонницы также были довольно прохладные отношения с дочерью, но что тут можно поделать было неясно, равно как и то – надо ли что-то делать? Проблемы в отношениях с дочерью развивалось с очень давних пор, совершено непонятно, когда именно все началось, да и закончилось ли - уверенности тоже не было. Надин была уже вполне взрослой, когда Виктор и Тильда – мать Надин – развелись. Надин  восприняла развод родителей довольно спокойно и затем, наверное, с год продолжала поддерживать с Виктором весьма теплые отношения. Но Тильда, несмотря на то, что инициатором развода была именно она, вдруг почему-то встала на тропу войны. Она не поленилась и объехала всех друзей и родственников Виктора, не говоря уже о своих собственных. Она без устали напрашивалась в гости даже к едва знакомым людям, и затем с завидной последовательностью доносила до слуха всех желающих, какая Виктор невероятная сволочь.  Она не стеснялась вытаскивать из прошлого довольно интимные истории их жизни, которые абсолютно никого не касались, нередко приукрашая свои россказни  разного рода фантастическими подробностями. Виктор лишь посмеивался, но однажды вдруг про себя отметил, что остался совсем один. Практически все друзья как-то сами по себе исчезли с горизонта, никто уже не звал его ни на какие праздники или в походы, и, в конце концов, общаться уже стало решительно не с кем. Слава богу, в тот момент он познакомился с Глэдис, и все эти разводные перипетии стали понемногу забываться. Глэдис была удивительной женщиной, и главное – настоящим другом. Что бы ни случилось, она никогда его не пилила, как это обычно бывало в прошлой жизни, но они садились и начинали вместе искать приемлемое решение. Наверное, именно после женитьбы на Глэдис, начались первые размолвки с Надин. К тому времени она была уже замужем и ждала первенца, но к новой жене отца отнеслась почему-то с некоторой, немного подчеркнутой прохладцей.

Тильда к тому времени уже успела выйти замуж дважды, прожив с первым (хотя, технически – со вторым) супругом всего полгода. Очевидно, до нее стали доходить какие-то слухи о том, что Виктор вполне себе счастлив и отвечать ей подобными же подлостями вовсе не намерен. Возможно, это даже ее взбесило, поскольку, видимо, тогда, она и прибегла к самой «тяжелой артиллерии» - стала настраивать против него Надин. Во всяком случае, отношения с дочерью начали постепенно охладевать именно с тех времен.

Поначалу Надин просто перестала навещать отца в его доме, ссылаясь на невероятную занятость. Виктор не обращал внимания  и на это,  более того - регулярно навещал ее сам, сидел с малышом, когда требовалось, и вообще старался быть полезным. Затем Надин перестала появляться даже на праздники, и малыша Виктор теперь видел лишь, когда приезжал сам.

Она и это объясняла занятостью на работе, какими-то курсами, которые якобы длятся не один месяц и прочими подобными же банальностями. Но как-то раз, притащив из магазина продукты для дочери и ее семьи, Виктор обнаружил на ее холодильнике прижатую  магнитами фотографию: Надин с мужем и малышом сидят за столом с Тильдой и ее новым мужем. Кажется, это был день Благодарения. Но Виктор снова только хмыкнул и не стал брать в голову: ну, что ж ей к матери, что ли не ездить, в самом деле? Он тогда еще не понимал, что проблема сильно укоренилась и его место, место отца и деда непонятно по какому праву было отдано кому-то другому. Была ли это еще одна подлость Тильды или нет, он об этом не задумывался.

Затем все стало каким-то, не настоящим что ли… Шаг за шагом, Виктор, наконец, стал чувствовать, что никому не нужен в этом доме. Даже малышу. Он по-прежнему приходил, приносил внуку небольшие подарки, тот их брал, они целовались, и затем Грег – так звали малыша -  убегал куда-то к себе и более уже не появлялся, разве что, когда Виктор собирался уходить, и Надин звала его попрощаться.

Постепенно Виктор тоже стал бывать в доме дочери все реже и реже. Не то, чтобы он обижался, и уж тем более – мстил Надин за охлаждение отношений, но он просто не видел смысла в своих визитах, да и по правде, в последнее время он стал чувствовать, что уже немного навязывает свои, так сказать – услуги. По праздникам он еще заезжал иногда,  но и эти мимолетные встречи происходило все реже, и становились все короче.

Как-то раз, Виктор купил на распродаже костюм Санта Клауса и предложил прийти в нем и поздравить малыша с Рождеством. Надин вежливо отказалась, объяснив, что это не самая лучшая идея, поскольку Санта ведь является по ночам, а дети видят только подарки, а не его самого. В тот же день Виктор подарил костюм «Армии Спасения».

Затем случилось скверное: Виктор сильно заболел. Боли в желудке были просто невыносимы, он долго лежал в госпитале на обследовании, у него всерьез предполагали рак. Мучения были невыносимы, но от наркотиков Виктор наотрез отказался, и терпел, вцепившись зубами в подушку.  Две недели он почти ничего не ел и даже пил воду, когда жажда начинала мучить сильнее боли. За это время он потерял почти десять килограммов веса. Надин знала, что он в госпитале, но не навестила его ни разу. Наконец, врачи нашли причину проблемы. Это, слава богу, оказался не рак, но тоже достаточно серьезная  и относительно  редкая болезнь. Теперь раз в год он должен проходить проверки, поскольку риск возникновения рака все еще висел над ним дамокловым мечом. Надин и в этих случаях его не только не навещала, но даже ни разу не поинтересовалась, как он себя чувствует. Она забывала об этом спросить даже в тех редких случаях, когда Виктор все же заезжал навестить малыша.
 
Наверное, внутри него росла какая-то большая тяжелая обида, это очень возможно, но сам себе в этом Виктор не признавался, старался вообще не думать о том, что с ним происходит. И, похоже, это «недуманье» ему неплохо удавалось.  Дел и разных увлечений у него с женой было множество и потому время текло незаметно, пока вдруг оно внезапно не остановилось… У Глэдис обнаружилась какая-то редкая болезнь нервной системы, о которой Виктор прежде даже и не слышал. Просто у человека день ото дня перестает работать то та, то другая мышца, пока не наступает момент, когда человек уже не может даже дышать. И все это сопровождалось сильными болями во всем теле почти полгода. Именно столько врачи ей и дали… Виктор сидел с ней до последней минуты. Один-два часа в день она обходилась без наркотиков, и тогда он ей читал, рассказывал новости… А затем снова боли, капельницы, снующие врачи и медсестры…

Он уходил домой немного поспать, питался каким-то бутербродами из забегаловок, и все это - на бегу. Надин все знала, но никакого участия не предлагала. Через месяц, как Глэдис слегла, он снова стал курить. Возможно, он начал бы и пить тоже, но на это элементарно не было времени.

В общем, в один день Глэдис не стало. Ее лицо было словно маска уже довольно давно. Мышцы лица и голосовые связки отказали первыми, и почти все эти страшные месяцы можно было только гадать, что именно она чувствует. Родственников у Глэдис не было, во всяком случае, Виктор никого из них не знал, друзей, как и сказано, не стало уже давно, а потому все было просто: попрощавшись с ней в госпитале, Виктор затем получил через несколько дней урну с ее прахом. Она как-то просила его, если умрет раньше него  -  развеять ее прах над океаном с борта их любимой лодки, что он и сделал, как только позволила погода.

Месяц Виктор ходил сам не свой, старался больше бывать на улице, насколько это было возможно. Поначалу он не мог спать в их кровати и по большей части проводил ночи в кресле возле телевизора, или же -  на диване. Потом это состояние постепенно прошло, и он стал понемногу привыкать быть один. Быть одному днем оказалось не особенно сложно, нужно было лишь себя чем-то занять. Но вот ночью – это было гораздо сложнее.

Затем подкатил его день рождения. Виктор ждал, что Надин позвонит, хотя она не поздравляла его уже года три подряд. Но тут был все-таки особый случай, и он где-то внутри надеялся. Но чуда не произошло. Надин, правда  позвонила, но два дня спустя, коротко извинилась, сказала, что замоталась и затем сказала:

- Пап, ты объявись у нас как-нибудь, заодно заберешь подарок, я тебе тут купила кое-что ко дню рождения.
Разумеется, Виктор заезжать не стал. Во-первых, он вообще не любил подарки, да и сам день рождения. Все эти формальные картонные улыбки и тупые поздравления без малейшей попытки сделать их лично тебе, а не среднестатистическому жителю Земного шара. А во-вторых, он всякий раз потом долго мучился, пытаясь куда-то пристроить всю эту гору ненужных вещей. Единственно, чьи подарки он очень любил и бережно их хранил – это от Глэдис. Все они были сделаны с выдумкой и лично для него, а не потому, что вовремя подвернулась распродажа. Так прошло еще какое-то время, наверное, пару месяцев, и снова объявилась Надин:

- Пап, ты можешь мне помочь?

- Смотря, что тебе нужно, - спокойно ответил Виктор. Если раньше, когда-то давно, он не мог отказать дочери ни в чем, то теперь ситуация, пожалуй, сильно изменилась. Теперь он вполне мог сказать «нет», хотя в душе все еще был рад оказаться полезным.

- Да все просто, - затараторила Надин, - у нас тут намечается вечеринка, ну, у наших друзей годовщина свадьбы. Но они хотят провести ее на Медвежьем острове, ну ты знаешь, где это, да?

- Знаю, и что?

- Они заказали катер в эту пятницу на пять часов, а я работаю до семи, понимаешь? И отпроситься – никак.

- Понимаю, и что?-  снова спросил Виктор, хотя он  уже догадывался, к чему клонит Надин.

- Ну, ты не мог бы забросить меня на своей лодке к острову в эту пятницу? Пожалуйста.

- Хм… даже не знаю. У меня вообще-то с коленом стало хуже, я с палкой хожу…

- Ну, так это же плыть, а не идти…- возразила Надин, - а до марины ты на машине доедешь. Вечером паркинг, наверное, будет свободен. Верно?

- Ну, что ж… - сказал Виктор, - хорошо. Значит в пятницу в семь?

- Нет, в семь тридцать, - мне же еще добраться надо.

- Хорошо, - равнодушно ответил Виктор и повесил трубку.

Дни до пятницы пролетели без особых событий. Виктор все время пропадал в мастерской, что-то вырезал из дерева, сидя на высоком табурете и слушая тихое ночное радио, время от времени шипящее помехами, на его верстаке. Он отрывался только на еду, короткий поверхностный сон и утомительные походы в магазин. Колено, раненное когда-то на далекой войне осколком от мины, вдруг проснулось после стольких лет сна и припомнило ему все: долгие горные походы с Глэдис, занятия карате и много многое другое. В общем, без палки он ходить уже не мог.

Но, так или иначе, но вечер пятницы наступил. Виктор приехал в марину, вылез из машины и затем, ковыляя, добрался по понтонам к лодке, снял чехлы, проверил бензин и батарею, и затем, усевшись, стал ждать. В семь тридцать никто не объявился. В семь сорок пять он стал набирать номер Надин, но ее телефон, судя по всему, был отключен. Он звонил каждые пятнадцать минут, но все без толку. В девять пятнадцать телефон откликнулся, и явно нетрезвый голос Надин осведомился:

- Ало? Кто это?

- Надин?- удивился Виктор, - Что с тобой? Ты где?

- Ой, пап, я забыла тебе сказать: меня раньше отпустили, и я добралась со всеми на катере!

- Надин, ты не могла мне позвонить?- Виктор закипал.

- Ой, ну я же сказала, что забыла! Ты же тоже иногда что-то забываешь, например, сколько раз я тебя просила заехать к нам и забрать свой подарок!

- Понятно… Значит так, - Виктор старался быть спокоен, - больше мне не звони. Это все. – И он выключил телефон.

Надин ни в тот же день, ни в последующие перезванивать  и не пыталась, не говоря уже о том, чтобы заехать и извиниться за учиненное ею свинство. Судя по всему, она вообще не считала ситуацию какой-то особенной.

Виктор подождал две недели, потом еще две, а после поехал к нотариусу и написал завещание, в котором сделал получателем всего его движимого и недвижимого имущества фонд борьбы с болезнью, от которой умерла Глэдис. Условием было, что фонд должен позаботиться о его похоронах, а именно: никаких поминок, тело прямо из госпиталя – в крематорий, а дальше  они были обязана развеять его пепел над океаном, в точности так и в том же месте, где он «похоронил» Глэдис, согласно ее пожеланию. Странно, но после этого Виктор почувствовал себя свободнее, увереннее, и даже немного веселее. Выбор был, наконец-то, сделан. Выбор трудный, не особенно приятный, утомительный, но чрезвычайно важный.

Потом, сидя в мастерской, он часто размышлял, покуривая. Почему он не сделал этого раньше. Ведь если бы все то же самое он проделал еще при первых симптомах чудовищного неуважения, все могло бы быть иначе. Иррациональный выбор – одна из вещей, отличающая нас от животных. Последние заботятся лишь о сохранении и продолжении жизни, мы же куда чаще заботимся о сохранении своего лица, о том, чтобы не доставить кому-то неприятностей или просто о том, чтобы кто-то не подумал о нас дурно.

- Но мог ли я сделать то же самое, еще скажем, при жизни Глэдис? Вряд ли…  -Хотя,  он попросту не находил ответа.
 
Вдруг он почувствовал, как кто-то тронул его волосы. Это было точь-в-точь так же, как когда-то его волосы трепала Глэдис. Он даже вскочил со своего стула и огляделся. Но нет, это был просто сквозняк, неведомо как залетевший в гараж.

За окном загудел далекий поезд. Виктор заметил, что этот далекий, словно из другого мира голос тепловоза бывает слышен лишь,  когда лес наполняется туманом, или же в те дни, когда сеется мелкий дождь. Странно, но сегодня была тихая прозрачная ночь.

- Не знаю, как остальные, - продолжал размышлять Виктор, - Но я, словно бы этот самый поезд. У меня никогда не получалось повернуть тогда, когда я хотел бы, но только, когда путь приводил меня в некой «железнодорожной стрелке». И только тут я мог решиться перевести эту стрелку или же двигаться дальше в том же направлении. А может тогда давно, мне тоже встречались такие «стрелки»? Но я их попросту не замечал, или того пуще  -  игнорировал?

Он снова словно бы почувствовал на плече теплую руку Глэдис.

На него накатило какое-то новое понимание вещей и событий. И тут же вдруг жизнь перестала казаться какой-то завершенной и безнадежной, словно ржавый катер, намертво вмерзший в речной лед. И даже колено вдруг почему-то перестало болеть. Виктор встал и, потянувшись, сказал вслух:

- А не уехать ли мне в другой город? Или даже в другую страну? Мне ведь еще жить и жить – лет двадцать, наверное. Почему бы и нет? Или, может, продать все и купить приличный катамаран и отправиться на нем куда-нибудь? Хорошо бы найти напарника, а может, и не стоит… В общем - решено, а там - как Бог даст. Он впервые за все это время улыбнулся, выключил свет и поднялся в спальню. Приняв душ и облачившись в чистую пижаму, он лег, выключил свет и проспал всю ночь глубоко и спокойно. Ему снились солнце и волны, и какой-то далекий остров маячил на горизонте. Остров, раскачивал стволы изогнутых пальм с широкими листьями, и словно бы призывал:

- Сюда! Сюда! Сюда!...

Оттава 2020\21


Рецензии