И. Барац Пути-дороги. ч. 3

Пути-дороги
(юность, третий период)

На старости лет, когда я нахожусь на пенсии, когда особой такой работы нет у меня, и круг моих обязанностей весьма ограничен, у меня много свободного времени, больше даже, чем надо. Я всегда почти один – дети все работают, мало бывают дома. Шура оставила меня навеки. Родные мои волей судьбы разбросаны по разным городам. Что остается делать? Вот я и ворошу в памяти свое прошлое, вспоминаю детство, юность, молодость, зрелые и пожилые годы. Многое осталось позади: люди, встречи, события минувших дней, все, что унесено быстротекущим потоком времени, не знающим передышки, не умеющим остановок. Есть в чем покопаться, что поворошить в памяти своей, что вспомнить.
Нашему поколению выпало на долю прожить свою жизнь в историческую эпоху, прожить годы, которые справедливо называются огненными. Годы, когда в нашей стране развернулись великие события, всколыхнувшие до основания все устои жизни, все ее привычные, извечные нормы. Годы бурные, годы грозные как разбушевавшийся океан. Это был период великой переоценки ценностей, несущий новые порядки, новые взгляды, новое понимание того, что есть жизнь, в чем ее смысл  и как следует ее прожить. Годы с такими, например, удивительными лозунгами как «Мир хижинам, - война дворцам», «Владыкой мира будет труд», «Мы свои, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем». И мы, маленькие люди, носились по этому бурному океану как щепки, не понимая толком во имя чего и что, собственно говоря, происходит в этом взбунтовавшимся мире.  Носились, как слепые котята, ничего не видели и мало что соображали. Конечно, многое нам было по душе: мы ведь принадлежали к классу угнетенных, мы были бедняками, обитателями не дворцов, а хижин. Каждый из нас был голый человек на голом месте.  Но, увы, надо сознаться, - мы маловато понимали в том, что творится вокруг. И только теперь, оглядываясь назад, мы понимаем, что это было героическое время, когда все кругом глубоко перепахивалось, перестраивалось, переоценивалось. Это была титаническая работа. И всему этому мы с вами были свидетелями и по мере своего умения, по мере своих сил даже участниками, это были эпохальные дни, которые потрясли не только нашу необъятную страну, но и весь мир.
В старину бытовала пословица: жизнь прожить - не поле перейти. Я часто теперь на склоне лет, думаю над тем, сколько ума и зрелого опыта заключено в словах народной мудрости. Или такое, например, изречение: судьба играет человеком. Да, святые слова, - именно играет. Играла и мною. Ну, скажем, как в футбол. К сожалению, в этой игре на мою долю в годы юности моей слишком часто выпадало роль кожаного мяча. Господи, какие жестокие удары получал я в этой игре. Отлетишь в один конец футбольного поля, - поля жизни, - глядишь, а там поджидает тебя другой игрок, и как стукнет тебя по боку, отлетишь в другой конец.  И опять подскочит к тебе какой-нибудь нападающий  или защитник да как поддаст своей могучей ногой, - опять летишь. И так всю игру, как говорит Николай Озеров в своих передачах: «удар, еще удар, го-о-о-л!» Гляди в оба, а то и вовсе очутишься «вне игры». Такую игру вела со мной судьба моя всю мою юность.
***
Итак, в сентябре1915 года я еду в Александровск продолжать образование.
Собрали родителю всю свою наличность и дали мне с собою на дорогу сто пятьдесят рублей, больше не оказалось. Мало, конечно, шла война, мы расставались всерьез и надолго. Когда еще мы в условиях войны увидимся. Родители тоже намеревались покинуть город, и кто знает куда их закинет судьба. А я еду в далекий совершенно чужой город, и нужны деньги, чтобы заплатить за правоучение, за квартиру, за питание и на самое – хотя бы необходимое. Но что было делать, когда денег нет, - на нет, и суда нет. И я уехал. Маршрут мы на семейном совете наметили такой: из Ровно я еду в Екатеринослав (ныне Днепропетровск), куда еще до меня переехала из пограничного городка Радзувилова сестра отца, тетя Элька. Оттуда, из Екатеринослава, уже недалеко и до Александровска. Тетю эту я видел всего два-три раза за свою жизнь. Да и она меня плохо знала, - думаю; встретила бы меня на улице, не признала бы вовсе.
Всю дорогу до Екатерослава меня мучила совесть: забрал у родителей столько денег, оставил их, - шесть человек, - без копейки, а им ведь тоже предстоит дорога. Всю ночь не спал, все думал об этом, сон не брал меня. Как только я очутился в Екатеринославе, я пошел на почту и перевел обратно родителям сто рублей. С меня как будто спал тяжелый груз, на душе стало легче, м я свободно вдохнул. Быть может, я совершил глупый поступок? Согласен, возможно, это так. Тем более, что я в последствии расплатился за него. Н мною в данном случае руководили чувства, а не разум. А, как известно, эти два понятия часто расходятся в своих действиях и направляются по разным взаимно противоположным путям. Я не смог поступить иначе: так я был воспитан. И не только я, а все мы, братья и сестры мои, каждой из нас, поступил бы так, а не иначе. Эти чувства взаимной любви, братской дружбы и преданности друг другу мы впитали вместе с молоком матери, и они не покидали и не покидают нас до сих пор, до глубокой старости. У каждого из нас ничего не было своего, у нас все было наше, все общее, и горе, и радость, все пополам. Помню, Шура, когда она вошла в нашу семью и стала равноправным членом ее, часто говорила мне: «Исюнька, какая прекрасная, какая дружная, друг другу преданная, у нас семья. На знамени, под которым вы все шагаете, начертаны святые слова: все за одно, один за всех. Сердца ваши широко открыты друг другу, переполнены взаимной любовью, братской дружбой и верностью. Все, что вы делаете, что говорите, что предпринимаете, - на всем лежит печать честности и искренности. Я так хорошо чувствую себя среди вас, с вами всегда и вокруг так тепло, так светло. Я никогда такого не видела, впервые встречаю».
Покончив в Екатеринославе с незамысловатой финансовой операцией по переводу домой ста рублей, я по имевшемуся у меня адресу отправился к тете Эльке. Там я прожил один день, переночевал и к вечеру второго дня уехал дальше. В Александровск я прибыл рано утром и вышел на перрон. В руках у меня был мой чемоданчик, в кармане около сорока рублей, - весь мой капитал. Анализируя теперь ситуацию, в которой я тогда находился, раздумывая над тем, что могло и что должно было неминуемо ожидать м6ня в ближайшие же дни, - меня неопытного, мало искушенного в жизни юнца, очутившегося в чужом городе, без крова, без денег, без единого знакомого, - даже теперь, спустя шестьдесят лет, мне делается страшно. Как я мог решиться на такое, как мог совершать такие бездушные, такие, лишенной всякой логики, поступки? Ответ может быть только один: я в то далекое время умел поступать, но вовсе не умел обдумывать свои поступки.
Я расспросил на вокзале о месте нахождения Коммерческого училища. Оказалось, - чтобы попасть туда надо пройти весь город, в противоположный конец его, километров пять. Я отправился туда пешком, конечно, - ни трамвая, ни троллейбусов, ни автобусов тогда не было, а на извозчика тратиться я не имел права.
В одном из своих писем ко мне Сюзик, вспоминая город Александровск, писал: «Не знаю почему Александров остался в памяти у меня каким-то особенно теплым, солнечным городком, полным какой-то своеобразной прелести». Александровск для меня остается одним из самых светлых уголков на земном шаре». В этих, казалось бы, скупых словах дана правильная характеристика этого действительно чудесного города на Днепре, расположенного у ворот благодатного Крыма.
Представьте себе сравнительно небольшой город, утопающий в зелени, полный уюта, тепла и света. Таким в то время был Александровск. Идешь по его чистым улицам, обсаженными акациями, кленами, каштанами, смотришь на его дома и кажется тебе, что все вокруг так мило улыбается, манит и приветствует: добро пожаловать. Заходишь в скверы, в парки, присядешь на расставленные в них скамейки, смотришь на посыпанные гравием дорожки, на играющих детей, на наблюдающих за ними бабушек или нянек и веет на тебя от всего этого каким-то устоявшимся покоем, умиротворением. Спускаешься к Днепру и любуешься этой чудесной рекой, так мастерски воспетой Гоголем. Вспомните: Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит он сквозь леса и горы полные воды свои».  Вокруг бескрайняя водная гладь, а по ней снуют лодочки, ялики, парусники какие-то умытые, сияющие на солнце чистотой, то снежно-белые, как лебеди, то травяно-зеленые, как изумруд, то нежно-голубые, как весеннее небо. Вот плавно движется вниз по течению приземистый буксир, а за ним, как утята за уткой, медленно тянутся баржи с грузом.  Раскатисто льется над рекой густой бас буксира, отдаваясь глухим эхом в обступающих Днепр буйно-зеленых лесах-плавнях. В небе реют белые крикливые чайки. Они то припадают к воде, то вновь, как белые молнии, устремляются ввысь. Ликующие крики их, как торжественный гимн во славу жизни на прекрасной планете нашей. Ритмично и плавно покатываются на золотой берег тихие волны, нежно целуя каждую песчинку. Вдали, окруженный дымчатой пеленой, просматривается остров Хортица – земля, овеянная славой знаменитой в свое время ратными подвигами Запорожской сечи. Хорошо! Как хорошо!
***
Александровск был хорошо развит индустриально. В нем насчитывалось десятка полтора заводов и фабрик для того времени довольно-таки крупных. Больше всего представлено было машиностроение. Находясь сравнительно недалеко от Донбасса город регулярно, снабжался металлом, углем, химикатами, а это создавало благоприятные условия для развития промышленности. Из Александровска шел по Днепру в Херсон, Николаев, Одессу в большом количестве хлеб на экспорт. В городе, прилегавшим непосредственно к берегу Днепра, была большая пристань, к которой приписан был значительный по своей грузоподъемности речной флот: буксиры, баржи, шаланды, пассажирские пароходы, землечерпалки и другая техника. Семь-восемь месяцев в году, в период навигации на пристани, ни затихая, под грохот лебедок и подъемных кранов, под звучные команды – «майна», «вира» - кипели погрузочно-разгрузочная работа, бегали по сходням грузчики и другие портовые рабочие, гремели по булыжной мостовой груженые телеги и подводы, шныряли повсюду суетливые отправители, юркие агенты, маклеры. То тут, то там можно было видеть выделившихся своими белоснежными кителями капитанов пароходов, их помощников, штурманов и других представителей персонала пристани и речного флота.
Город Александровск лежал среди огромных степных массивов благодатной родючей земли, где процветало земледелие, огородничество, садоводство, бахчеводство. Далеко вокруг города раскинулись тучные нивы, дававшие обильные урожаи хлеба, овощей, бахчевых культур, фруктов. Мягкий климат, щедрое солнышко, плодородная земля делали свое дело. Мне приходилось во время летних каникул выезжать за тридцать-сорок верст от города в деревню на кондиции. Там я был не сильно загружен работой, - два, три урока в день. Времени свободного сколько угодно, хот отбавляй. Уроки обычно я назначал с утра, когда ощущается еще ночная прохлада и свежесть воздуха. С одиннадцати часов свободен, как вольная птица. Своих занятий в училище нет. О питании думать не приходится, - я жил на всем готовом в специально предоставленной мне комнате, которую ежедневно убирала хозяйская прислуга. Я любил ходить по деревне, по селам и хуторам, наблюдать за жизнью их обитателей, бродить по полям, по огородам и бахчам, общаться с природой, любоваться всем, что создано ее волшебными руками. Я видел много крепких, зажиточных, порой кулацких хозяйств, владевших изрядным количеством собственной пахотной земли.  Эти хозяйства насчитывали по десять- пятнадцать лошадей, по столько-же коров, много овец, свиней, много сельскохозяйственной техники: сеялки, веялки, лобогрейки, молотилки, сенокосилки, конные грабли. Во множестве бродило по усадьбе всякой птицы: куры, утки, индюки, гуси, даже цесарки. В каждой усадьбе примыкали большие сады, в которых зрели яблоки, груши, сливы, вишни, черешни, абрикосы, персики. Деревья гнулись под тяжестью плодов. В хозяйственном дворе стояло по несколько телег, арб, двуколок. Были многие хозяйства, имевшие и собственные тачаны для поездок по воскресеньям днем в город на базар. Одним словом, богато жили владельцы таких хозяйств, не в пример убогим деревням и селам нашего захудалого, скудного Полесья. Я просто поражался обилию, которое здесь имел возможность наблюдать в кулацких хозяйствах, и даже у так называемых середняков. Спешу оговориться: нет, не подумайте, были в деревнях и селах и бедняки, - безземельные, безлошадные, бескоровные крестьяне. 13Мне просто не приходилось встречаться с ними, - ведь уроки были у меня у зажиточных крестьян, даже у кулаков, дети которых учились в Александровске в средних учебных заведениях. Бедняков я наблюдал только в кулацких хозяйствах, где они, бедняки эти, выступали в роли батраков, - где по пять, где по десять человек мужиков и баб. Здесь они трудились от зари до зари, и их эксплуатировали по всем правилам капиталистического кодекса. Нет, не подумайте, законы капитализма и всепоглощающий культ бизнеса действовали в новом для меня крае с такой-же неумолимой силой, как и повсюду. В деревне – на одном полюсе крупные землевладельцы, помещики, кулаки, мироеды, а на другом бедное, безземельное крестьянство, мужики, как их тогда называли. В городе, - на одном полюсе богачи, заводчики, фабриканты, судовладельцы, крупные торговцы и бизнесмены, а на другом рабочий класс, пролетариат, нещадно эксплуатируемые трудящиеся. Наоборот, здесь в этом богатом крае классовые противоречия, классовый антагонизм, вырисовывались и выступали наружу еще резче, чем у нас в нашем Югозападном крае. Но если говорить о первоначальных впечатлениях, которые произвел на меня город Александровск, на меня, неискушенного в запутанных лабиринтах жизни, юнца со слабым умишком и ограниченным кругозором, то у меня было такое ощущение будто я попал в какую-то счастливую Аркадию, в какой-то богатый, сказочный мир. Но, как понимает читатель этих строк, умудренный житейским опытом и умеющий видеть то, на что он смотрит, все это не помешало мне хлебнуть в этом «сказочном» мире достаточно горя, невзгод и лишений, являвшихся постоянным мрачным спутником всех бедняков во всем мире.
***
Итак, утром первого дня моего приезда в Александровск я отправился в Коммерческое училище, где мне предстояло добиться зачисления учеником седьмого класса. Оно находилось в районе так называемого Екатерининского вокзала, который был началом отдельной Екатерининской железной дороги, соединявшей город Александровск с Донбассом. По этой дороге шел оживленный грузооборот сырья, материалов и топлива, предназначавшихся для промышленных предприятий города. Недалеко от вокзала стояло прекрасное здание училища, утопавшее в зелени разбитого вокруг него парка. Большая площадка перед зданием вся усажена была декоративным кустарником и цветниками. Главная аллея и боковые дорожки сдержались в образцовой чистоте, усыпаны были речным песком и гравием. Само  училище, его вестибюль, большие светлые классы, коридоры, раздевалки, столовая, актовый зал, гимнастический зал, библиотека, - все было в нем наполнено какой-то своеобразной торжественностью, сияло чистотой, говорило о полном достатке, который царил вокруг. В училище было много прекрасно оборудованных кабинетов – физики, химии, товароведения, зоологии и ботаники, минералогии. На крыше здания была большая площадка, оснащенная специальным астрономическим оборудованием для изучения курса космографии и наблюдения за ночным звездным небом. Было в училище и два своих оркестра, - струнный и духовной. На них под руководством дирижеров обучались и играли на школьных вечерах и балах ученики. Одним словом, все вокруг говорило о широком размахе, с которым строилось училище, о щедрой руке, финансировавшей его содержание, о постоянной заботе, которой оно было окружено. Такого богатства я, конечно, в городе Кременце не видел, - слишком это был убогий городишко. Здесь – же, в Александровске, обосновалось, как уже упоминалось, много заводчиков и фабрикантов, судовладельцев, экспортов хлеба, крупных торговцев и других богачей – толстосумов. Было вокруг города много помещичьих имений и зажиточных землевладельцев. Дети этих богатых людей обучались в Коммерческом училище, и их родители были крайне заинтересованы в благополучии и процветании этого учебного заведения. Их пожертвования служили дополнительным и весьма сходным источникам укрепления материальной базы училища. Еще хочу подчеркнуть одно весьма важное обстоятельство: надо, конечно, отдать должное количеству преподавателей и стоявшему во главе его директору, А.М.Пантелеймонову, ставшему в последствии с приходом Советской власти членом партии. Это был прекрасный, сплоченный, до конца преданный делу, педагогический коллектив, отдававший все свое умение, все свои силы и знания делу народного образования. Это были для своего времени передовые, прогрессивные люди, люди, как их тогда называли, либеральных взглядов. Все это привело к тому, что это образцовое учебное заведение славилось постановкой учебного процесса, высокой организацией учебного дела, солидной материальной базы. Оно не было похоже на находившиеся в ведении министерства просвещения царского правительства казенные гимназии и реальные училища, где царила душная атмосфера реакции и консерватизма, где подавлялась всякая прогрессивная инициатива педагогического персонала, где все тщательно охранялось от «крамолы», и передовые идеи немедленно и беспощадно пресекались в корне и изгонялись. Вспомните чеховского «человека в футляре». У нас, в нашем училище, такого не было. Для той поры оно было прогрессивным. В нем царила своего рода свободная атмосфера, веяли по тому времени свежие, вольные ветры. Оно было, как «alma mater», как истинный храм науки: входишь в него, рука невольно тянется к головному убору, чтобы сняться и обнажить голову.
Да, хорошее, чудесное было училище. Добрая память осталась у меня о нем. Я многим, очень многим ему обязан, — это оно дало мне путевку в жизнь и многому научило.
***
Явившись в училище, я прежде всего обратился в канцелярию. Там меня внимательно выслушали, сказали, что наше Кременецкое училище слилось с ихним, что из Кременца прибыло всего пять учеников, которые зачислены и приступили к занятиям. Они быстро нашли мои документы, личное мое дело, и отвели к инспектору училища для оформления. Я был удивлен, что этим инспектором оказался бывший директор Кременецкого училища, - Дукельский. Стало как-то теплее на душе: нашел хот одного знакомого мне человека в этом чужом для меня городе. Он мне рассказал, что здесь в Александровске он занял должность инспектора училища так как из Кременца прибыло всего тять учеников, в связи с чем признано было нецелесообразным организовать в городе еще одно отдельное училище такого же типа. «Мы вас, добавил он, зачислили в седьмой класс. Получите в канцелярии ученический билет, возьмите адреса квартир, которые лица, желающие принять к себе учеников на жительство, оставили у нам, идите устраивайтесь и приступайте к занятиям. Вы изрядно опоздали, уже октябрь на носу, занятия идут полным ходом. Возьмитесь за работу, догоняйте отставание, чтобы и здесь в Александровске удержала за собой славу хорошего ученика». Я так и сделал. Получив в канцелярии ученический билет, несколько квартирных адресов, захватив с собою чемоданчик, я пошел устраиваться. Я снял небольшую комнату в квартире мелкого торговца бакалейными товарами. Хозяева мои были люди небогатые, жили скромно, и видно по этой причине приняли меня к себе. Мы договорились об оплате по семь рублей пятьдесят копеек в месяц за проживание и кипяток утром и вечером. Я заплатил сразу за два месяца вперед: деньги таяли, и я считал первостепенным делом обеспечение себя жильем. Посчитав после этой совершенной мною сделки свои капиталы, я убедился в том, что осталось у меня всего около двадцати рублей, - сумма мало обнадеживающаяся, не внушающая ничего кроме тревоги за будущее. На следующий день я отправился в училище и приступил к занятиям. Я зашел предварительно к инспектору, который отвел меня в седьмой класс и представил нашему классному руководителю, преподавателю французского языка, Мосье Жако. Он оказался весьма душевным человеком, добрым, отзывчивым, - в этом я убедился уже потом.
Первые дни я внимательно присматривался ко всему, что меня окружало: к преподавателям, ученикам, знакомился с установленными в училище порядками, правилами поведения учащихся, расписанием уроков. Все было для меня новым, необычным, интересным и, повторяю, все поражало своим благоустройством, каким-то, я бы сказал, широким размахом, полным достатком и устойчивым благополучием. В Кременце мне такого наблюдать не приходилось, и я не все глядел с удивлением. Как мне нравилось училище! Как я был рад и счастлив, что попал в такое чудесное учебное заведение и как полюбил его!
Помню, в первый же день мосье Жако пошел ко мне на большой перемене и спросил, есть ли у меня учебники. «Нет, конечно», - ответил я. Он взял меня под руку, повел в библиотеку, попросил меня подождать, а сам зашел за перегородку к заведующему. Минут через пять он вышел ко мне и сказал; «Подождите здесь. Всех учебников нет, а те, что есть, вам сейчас вынесут и дадут». Я подождал, и мне вынесли стопку книг. Повезло мне: по самым трудным предметам, - по алгебре, геометрии, физике, космографии, истории, - учебники были. Я расписался в получении и ушел к себе в класс. Так я стал учеником, так началась моя учеба. Все, кажется, хорошо: у меня есть кров, есть свой угол, есть где заниматься, я попал в прекрасное учебное заведение. Нет, правда, источника дохода, нет средств к существованию, и неизвестно, что я буду есть и на какие деньги жить. Но есть надежда, что в конце концов все устроиться, и этот жизненно важный вопрос, вопрос номер один, тоже как-то разрешится, и у меня появятся уроки, - единственное мое спасение. Ну, а пока? Пока ведь нужно жить, а чтобы жить нужно, как известно, кушать, а чтобы кушать, и это тоже всем известно, нужны деньги, а их-то и нет у меня.
История развития человечества свидетельствует о том, что все древние великие философы были бедняками. Вспомните Аристотеля, Демосфена, Демокрита, Диогена. В бедности, в нужде у людей появляются раздумья и глубокие мысли. Философствовал в те тяжелые для меня времена и я, грешный человек. Природа, думал я – эта великая созидательница жизни на Земле, - так прекрасно, так разумно и мудро все сотворила и устроила, а вот в одном только промахнулась, в одном допустила роковую ошибку. Она создала человека так, что для того, чтобы жить, он обязательно должен есть, а еда с неба не падает и по улицам не валяется. За еду нужно платить деньги, а где их взять, они ведь тоже по улицам не валяются. Вам не кажется, что, если бы человеку нечего было бы есть, на нашей планете давно была бы цветущая жизнь и полный коммунизм. Вот, по моему, благодарная тема для писателя фантаста: найти в космосе среди миллионов звезд одну, где разумные, как люди, существа, населяющие ее, не нуждаются в еде, а черпают питание своего организма из воздуха, из солнечных лучей, из лунного сияния. Найти и описать жизнь на этой счастливой звезде. Какой прекрасный, какой чудесный мир можно построить на ней!  К сожалению, я не могу написать об этом, не умею. Могу только порекомендовать название такой звезды, скажем: «Мечта», или «Благодатная», или «Радостная», или «светлая». Одним словом, что-то в этом роде. Потребность в пище, без которой жить нельзя, приносит людям много горя и отравляет существование. В этом я имел возможность убедиться особенно в молодости моей. Эта мерзкая привычка людей-землян настолько укоренилась в их сознании, что они перенесли ее и в потусторонний мир, даже в рай. Как рассказывали нам наши вероучители, даже в раю, который находится совсем близко от божьего престола и где поселяются после смерти души праведников, - даже там едят и подаются к столу самые изысканные блюда, сказочно вкусная рыба – левиафан, превосходная говядина откормленного скота, прекрасные фрукты и другая калорийная пища. Праведники восседают за богато сервированными столами, уставленными отборными винами и закусками, едят, пьют и внимают песнопению хора ангелов, херувимов и серафимов, славящих господа бога нашего и поющих ему осанну. Картина, конечно, весьма соблазнительная: ведь подавляющая часть праведников, как об этом рассказывается в святом писании, состоит из бедняков и нищих, влачивших при жизни на земле жалкое существование и изрядно изголодавшихся. Что-ж, за них можно только радоваться: пусть наедятся хотя бы на том свете, в раю.
***
Шли дни, один за другим. Шли занятия, урок за уроком. Шли расходы на питание, рубль за рублем. Единственное, что не двигалось и застыло на месте, — это доходы, которых не было. Я понимал, что надвигается катастрофа и соблюдал строжайший режим экономии.
Вначале я ввел для себя такой рацион еды: утром дома стакан чаю и бублик. В училище завтрак, - одна котлета с пюре за двенадцать копеек. Обед в скромной столовой за тридцать копеек. На ужин – стакан чаю и опять бублик. Увы, даже такое скромное питание требовало расхода в 45-50 копеек, и я понял, что все это мне не по карману: надо ограничить расходы, а это значит – надо сократить количество поглощаемой пищи. Я перестал обедать и «выиграл» на этом тридцать копеек в день. Вместо обеда я, чтобы обмануть желудок, стал после занятий в училище покупать себе два стакана семечек за две копейки, которые продавались на каждом углу и были очень вкусными. Это давало возможность несколько отодвинуть во времени ожидавший меня крах. Но тут протестовал аппетит, на отсутствие которого я в молодости никогда не жаловался. Желудок требовал свое, и я постоянно ощущал чувство голода. Хозяева, у которых я квартировал, видели, конечно, все это, иногда давали мне тарелку борща или супа, но взять меня на свое иждивение были не в состоянии, - они сами жили и питались весьма скромно. Однажды хозяин сказал мне: «Почему вам не обратиться в еврейское общество призрения бедных. При нем действует специальный комитет помощи беженцам, и они им эту помощь оказывают». Я отправился туда, и меня включили в список нуждающихся. Разговаривал со мною председатель комитета, местный богач, владелец большого мануфактурного магазина в городе. Фамилия его была – Тачаевский. Это был человек невысокого роста, полненький, кругленький, ровненький, с маленькими ручками, выхоленным лицом, пунцовыми губками. Он говорил медленно, очень тихо, каким-то нежным, ласковым голосом. Я потом уже узнал, что этот богач считался в городе большим благотворителем, и по его фамилии всегда возглавляла списки пожертвований в помощь нуждающимся.
Он внимательно выслушал меня, поинтересовался кто мои родители, где живут, на какие средства я существую, как учусь. Никаких посетителей в комитете не было, он не спешил и проговорил со мною более получаса. В заключение он сказал мне: «Ну сто-же, молодой человек, мы вам, конечно, должны помочь и сделаем это. К сожалению, много мы не можем, не все состоятельные люди в нашем городе откликаются на наши просьбы о субсидировании Комитета, а бедных, в особенности беженцев, поверьте мне, у нас хватает». Затем он обратился к секретарю, сидевшему в сторонке за отдельным столиком, и сказал ему: «Выдайте молодому человеку десять рублей» единовременно и на месяц талонов на обед в еврейскую столовую для бедных.
Я уходил из Комитета счастливый. Не шел, а как на крыльях летел. И первым делом направился в столовую: ведь я уже больше двух недель не обедал. В столовой было полным-полно народу, стоял не стихающий гомон, слышались шутки, раздавался смех. Прав писатель Шолом-Алейхем, - как это ни странно, бедные и нищие, это очень веселый народ, «неунывающие». За этот месяц, что я там питался, я перезнакомился со всеми нищими города: мужчинами и женщинами, однорукими и одноногими, хромыми, глухими, одноглазыми, заиками и просто обездоленными, униженными и оскорбленными судьбой. У меня среди этой публики завелось обширное знакомство, и они, встречая меня по улице, тепло и довольно громогласно приветствовали. Помню, уже впоследствии, когда мне случилось гулять с Шурой по Соборной улице, она, Шура, наблюдая это, спрашивала меня: «Откуда у вас, Исаак, такие связи в этих высоких сферах общества? По-моему, все нищие нашего города знают вас». Они действительно меня хорошо знали, - я один среди них был хорошо грамотным и по их просьбе неоднократно писал ил заявления в разные благотворительные организации об оказании им помощи. Кроме того, я хорошо говорил по-еврейски, на их родном языке, что в определенной мере сближало нас. Все это вместе взятое и создало мне среди них некоторую популярность. Где вы все теперь, бедняки мои, униженные и оскорбленные, делившие со мною даровое застолье в Еврейской столовой для бедных?!
Помню первый мой обед в этой столовой. Такого вкусного обеда, такого блестящего шедевра кулинарного искусства, я, поверьте мне, за всю свою жизнь не едал, даже за последние тридцать – сорок лет, когда мы жили в полном достатке, можно сказать, в изобилии. И дело тут вовсе не в кулинарных талантах поваров, не в изысканности подававших блюд, не в отличном качестве и высокой калорийности продуктов и не в богатой сервировке обеденного стола. Все объясняется в данном случае весьма просто: я за два последних месяца вообще изрядно изголодался, а дней двадцать и вовсе не обедал.
Какой обед нам подавали, я помню до сих пор, как будто это было вчера, а не шестьдесят лет тому назад. На первое – тарелку наваристого супа с пленкой жира наверху. На второе – прекрасное жаркое из бутеров (теперь это называется субпродуктами): печеное сердце, легкие, почки, селезенка, сычуг, - все это с очень вкусной подливой. Хлеб – серый, без ограничения: ешь сколько хочешь. Могу сказать, что, когда я после длительного недоедания первый раз стал глотать этот чудесный суп с перловой крупой, мне казалось, что в организм ко мне вливается какой-то жизненный эликсир, какая-то живительная сила.
После посещения Комитета я почувствовал себя несколько увереннее. Действительно, думал я, свет, оказывается не без добрых людей. Но все же перспектива оставалась безрадостной.  Где взять деньги платить за комнату? На какие деньги покупать тетрадки, карандаши и другие учебные принадлежности? К тем десяти рублям, что мне дали в Комитете, я добавил еще пять своих и заплатил пятнадцать рублей за два месяца за квартиру, обеспечив себя жильем до февраля следующего года.
А время шло. Кончилась первая четверть. Нас, учеников, аттестовали, выставили оценки, выдали табели успеваемости и к великой моей радости я оказался в числе лучших по успеваемости учеников. Мне это помимо морального удовлетворения давало радужную надежду получить урок и обеспечить себе сносное материальное благополучие.
***
Часто, читая произведения тех или иных авторов приходится наблюдать, что отдельные главы этих повествований начинаются фразой: «В один прекрасный день…». Думаю, что меня не обвинят в плагиате, если и я использую эти слова и употребляют их здесь. Так вот, в один прекрасный день мой квартирохозяин, относившийся ко мне с явным сочувствием, подсел ко мне и сказал: «Недалеко от нас, на следующей улице в доме номер такой-то, живут мои близкие родственники, однофамильцы. К ним в связи с войной приехала из Киева семья М-вых, которые до подыскания квартиры временно поселились у них. Семья эта, состоящая из матери, двух сыновей и племянницы, весьма состоятельная. Глава этой семьи, отец, остался в Киеве, где занимает должность управляющего сахарными заводами. Они хорошо обеспечены можно сказать, люди богатые. Я бываю у них и как-то рассказал о вас. Выслушав мой рассказ, мадам М-ва поручила мне передать вам ее просьбу зайти к ней, чтобы познакомиться с ними. Вы ведь из одного края – от Киева недалеко уже до Ровно. Я рекомендую вам выполнить ее просьбу, - она очень хорошая женщина, весьма душевная, да и все они, вся их семья, очень культурные и отзывчивые люди. Сыновья учатся в том же училище, что и вы, и знают вас. Обязательно зайдите к ним, вы ведь в нашем городе совершенно одинокий человек, — вот и будут у вас знакомые люди, да еще и какие хорошие».
Должен сказать, что я действительно был в этом чужом для меня городе одиноким и очень болезненно переживал это тяжелое чувство. Мне за свою долгую жизнь приходилось бывать в разных городах, областях и краях и я убедился, что в каждом из них при всей их общности и административном единстве действует свой, свойственный каждому из них, уклад жизни, отношения между людьми, свои обычаи и распорядок быта, свой какой-то особый колорит. Я наблюдал это в нашем Юго-западном крае, в Прибалтике, на Урале, в центральной России, на Кавказе, в Закавказских республиках, даже в некоторых городах, как например в Одессе. Как каждый город в старину имел свой герб, так и каждый край имеет свои особенности, свое лицо. Александровск в моих глазах был каким-то особым городом, не похожим на города нашего Юго-Западного края. Население его жило своей особой жизнью, отличавшейся от той, что мне приходилось видеть у нас. Помимо того, что в этом городе, как я уже писал, не бросалась так в глаза нужда, что все выглядело как-то богаче, обеспеченнее, полнокровное, помимо этого весь уклад, весь строй жизни был иным, новым для меня и порою непонятным, даже странным. А спросить было не у кого, поделиться, посоветоваться, поговорить по душам – не с кем. Кругом чужие люди, - добрых знакомых, ни друзей, ни родных у меня не было. Я попал в чужую среду, в которой чувствовал себя как белая ворона. Я был одиноким, и это тяготило меня. Худшей кары, чем одиночества, для человека не придумаешь. Город Киев расположен в Юго-Западном крае и является центром его, - вот почему меня, выходца их этого края, потянуло к этим киевским беженцам, и я, несмотря на то, что был очень робким, застенчивым был юношей, на другой день вечером пошел к ним. Пошел и убедился, - да, это была прекрасная семья, культурная, скромная и, главное, добрая, отзывчивая. Украшала эту семью мать, мадам М-ва. Это была женщина лет сорока, всегда скромно одетая, скромно причесанная. Она не производила даже впечатления барыни и не кичилась своим богатством. Большие серые глаза ее смотрели на вас с покупающей теплотой и отражали доброту ее души. Задушевный мягкий голос ее всегда звучал тихо, ласково, - я никогда не слышал от нее громкого слова, которое произнесено было бы повышенным тоном. Запомнилась одна характерная особенность ее речи: она никогда не говорила от своего имени, - я это сделаю, я обещаю вам, я помогу, я постараюсь. Она всегда говорила от имени всех: мы это сделаем, мы обещаем вам, мы постараемся, мы поможем. Она никогда не выступала в роли благотворительницы, благодетельницы, в роли дамы патронессы. Она была скромная во всех своих поступках и скромность украшала ее. От этой прекрасной женщины всегда веяло тишиной и покоем, которые постоянно царили в ее доме. Хорошая, достойная была женщина, много добра сделала мне, большую поддержку оказала в это неприветливое для меня время, и оставила в моей памяти самые светлые воспоминания.
В тот первый день, когда я пришел к ним знакомиться, мы проговаривали с нею часа полтора. Она подробно обо всем расспрашивала: о родителях, о составе семьи, о том, где она сейчас проживает и на какие средства живет. С большим тактом, свойственным добрым культурным людям, она поинтересовалась моим материальным положением, образом жизни, успехами в учебе. О том, что я обедаю в дешевой столовой для бедных, она уже, очевидно знала из рассказа моего квартирохозяина, и этот вопрос вовсе не затрагивала. В заключение она сказала мне: «У нас к вам будет большая просьба, - приходить к нам обедать. Приходите каждый день после уроков в училище, когда вся наша семья обедает, мы вас будем ждать. Ведь вы здесь совершенно одиноки, - должны мы помочь нашему земляку. Это приглашение, таким мягким голосом и сердечной теплотой высказанное, я принял и не стал отказываться. И здесь, у этой милой доброй женщины я обедал пять - шесть месяцев до той поры пока не обзавелся уроками и стал весьма прилично зарабатывать – зимой шестьдесят – семьдесят пять рублей в месяц, а летом, на кондиции, даже по сто рублей.
***
Кончилась вторая четверть 1915-1916 учебного года. Я получил свой табель об успеваемости. В нем стояло две-три четверки, остальные – пятерки. Я твердо установил за собою репутацию хорошего ученика и завоевал прочное место среди первых по списку успеваемости.
По установленному тогда в средних учебных заведениях порядка после каждой четверти учебного года проходил педагогический совет, на котором заслушивалась успеваемость учащихся. Председателем Совета был директор училища, А.М.Пантелеймонов. Душевные качества этого доброго человека я описал уже в других моих воспоминаниях. Повторю здесь коротко: таких благородных, таких отзывчивых, таких чистосердечных людей я мало встречал в своей жизни. Это был настоящий педагог, настоящий воспитатель, истинный старший друг учеников. Когда я сам впоследствии стал уже педагогом, стал воспитателем группы, к которой меня прикрепили, я в сложных ситуациях, с которым приходилось мне встречаться в педагогической и воспитательной деятельности моей, часто задавал себе один и тот-же вопрос, а как поступил бы на моем месте Андрей Михайлович? И я всегда и во всем старался подражать ему.
В самом начале третьей четверти он вызвал меня к себе и самым обстоятельным образом, до малейших подробностей, расспросил о моей жизни в Александровске. Он между прочим сказал мне: «Барац (ударение на первое «а», - так он произносил мою фамилию), я знаю, как вы учитесь и вызвал к себе, чтобы узнать, как вы живете, на какие средства, как вы питаетесь, - вы ведь здесь совершенно одиноки.  Успеваемостью вашей в занятиях мы довольны, старания ваши заслуживают одобрения. Живете вы один без родителей, без родных и близких и некому вас похвалить, так это сделаю я от имени педсовета и по его поручению». Этим отческим обращением ко мне он как-бы подобрал ключ к истосковавшемуся по доброму, ласковому слову сердцу моему, и оно открылось ему. Я рассказал ему все, ничего не утаивая, как на духу, как на исповеди. Когда я закончил свой рассказ, он некоторое время помолчал, а потом, многозначительно растягивая это короткое слово, произнес: да-а-а… . Затем после некоторого раздумья сказал мне: «Вот это, Барац, за первое полугодие Попечительский Совет освободил все беженцев от платы за правоучение. За второе полугодие надо платить. Напишите заявление на имя Совета об освобождении от платы, и я постараюсь, чтобы вас освободили от нее. Помимо этого, я зачислю вас до конца учебного года на бесплатные усиленные завтраки, которые вы будете получать ежедневно в ученической столовой, начиная с завтрашнего дня. Кроме того, я попрошу вашего классного руководителя, мосье Жако, чтобы он подыскал вам урок с учеником младших классов, и это даст вам кой-какой заработок. Идите, Барац, и занимайтесь, учитесь хорошо – это главное, что он вас требуется, а мы, педагоги ваши, вас поддержим».
Полагаю, нет необходимости описывать здесь, как после этой беседы с директором поднялась у меня настроение, какой счастливый, какой окрыленный я вышел из кабинета и как светло и тепло было у меня на душе.
Через несколько дней на большой перемене подошел ко мне мосье Жако и сказал: «Вот вам, Барац, адрес ученика пятого класса Ф-га, с которым вы будете заниматься по алгебре и французскому языку. Он отстает по этим предметам, и надо его подучить, чтобы у него не было переэкзаменовок. Его отец приходил к нам за советом, и мы назвали ему вас в качестве репетитора. Надеюсь, вы оправдаете нашу рекомендацию». Я поблагодарил и пошел по данному мне адресу. Условился с отцом ученика об оплате в пятнадцать рублей в месяц за преподавание тех двух предметов, по которым его сын отставал, и приступил к занятиям.
Ученика моего звали Соликом. Ему было около пятнадцать лет. Был он очень приятным юношей, добрым, жизнерадостным, с милой улыбочкой, никогда не сходившей с его лица. У них была большая семья: несколько сыновей, дочь, некоторые из них совершенно взрослые, женатые, дочь замужняя, у которых были уже свои дети.  Старики проживали большей частью в деревне К., где вели вместе с сыновьями и зятьями дела по добыче камня, по выжигу извести на каменоломнях и карьерах, которые они арендовали у богатого помощника. Летом в эту деревню выезжала на отдых вся многочисленная семья Р., все дети и внуки. Старики были выходцами их Юго-западного края, жили где-то в Винницкой губернии и за несколько лет до войны перебрались в Александровск, где неплохо успевали в коммерции. Люди они были простые, хорошие, и мы с ними впоследствии сдружились и сохраняли хорошие отношения до той поры пока я не покинул Александровск и переехал с Шурой в Харьков.
Всем хорош был мой ученик, добрый, услужливый, внимательный к людям, за эти его качества я просто любил его. Один только крупный недостаток был у него, недостаток, который лично мне доставлял много хлопот: он не любил заниматься и мало внимания уделял учебе. Я прилагал все свои старания, добросовестно с ним заниматься и добился успеха, - он стал приносить по алгебре и французскому языку тройки, а к концу года даже четверки. Радовались его родители, благодарили меня, радовался и я. Но… мой ученик стал отставать по геометрии и истории, и ему угрожали две переэкзаменовки по этим предметам после летних каникул. Я его сильно журил, взывал к его сознанию, к совести. На все мои увлечения у него был один ответ: «Ну зачем вы так беспокоитесь? Мы выезжаем на все лето в деревню, поедете и вы с нами туда на кондицию. Будите жить с нами, родители вас всем обеспечат, отведут отдельную комнату в нашем большом просторном доме, будут вам и деньги платить. Что еще надо?  А в деревне у нас так хорошо, воздух прекрасный, питание хорошее, - ягоды, фрукты, овощи, всего-всего, чего хочешь и сколько хочешь. Да еще и девушки милые, — вот увидите, какая там благодать. Право, не надо переживать, - по вашим предметам у меня все в порядке, можно сказать даже хорошо, а за остальное вы ведь не отвечаете. Вы свое доброе дело сделали, и родители очень довольны и согласны взять вас с собою к нам на все лето. Для вас же это очень хорошо, даже выгодно!». Как видите, в организме этого юноши текла кровь отца-коммерсанта.
Так оно и было, как он пророчествовал: я был приглашен к ним на кондицию и все лето 1916 года провел у них в деревне, где действительно было хорошо и привольно.
В марте я получил еще два урока, из них один у генерала. Теперь уроки давал мне уже не мосье Жако, а сам директор училища. Какова была процедура получения их, как это положительно сказывалось на моем бюджете, об этом я писал уже в предыдущих моих воспоминаниях. Здесь я повторю только, что плату за мои труды устанавливал директор, к которому местные богачи-родители обращались с просьбой рекомендовать для их сыновей репетитора. Я получал двадцать пять рублей за урок, а было их у меня три, - семьдесят пять в месяц, - по тому времени немалые.
Я перебрался на другую квартиру в центре города, близко к училищу, где у одного провизора, тоже беженца из нашего края, снял отдельную комнату в доме, принадлежащем отчиму Шуры. Здесь я познакомился с Шурой. Чем кончилось это знакомство, вы знаете. Я продолжал учиться, бегал с урока на урок, трудился во всю, свои уроки готовил по ночам, но добился главного: нужда в деньгах, недоедание, бедность, - все это в Александровске сопровождало меня только первые пять-шесть месяцев и потом оставило. Уроки и высокая плата, которую я получал за них, полностью обеспечивали мне нормальную жизнь. Настолько обеспечивали, что я вызвал к себе Митю и взял его на свое иждивение. Он, поступил Гальбштадское коммерческое училище, и я высылал ему туда ежемесячно двадцать пять рублей, на которые он жил, а потом уже с помощью Андрея Михайловича определил в наше училище в Александровске.
***
Милый, славный город Александровск! Чем, кроме как добрым благородным словом я могу вспомнить тебя? Много хорошего ты сделал для меня, - ты и люди, населявшие тебя. Ты не отвернулся от меня в тот безрадостный и тяжелый период юности моей. Ты не бросил меня на произвол судьбы в ту лихую для меня годину. Ты дал мне возможность продолжать образование, закончить прекрасное учебное заведение, получить аттестат зрелости, - путевку в жизнь.
Милый город, здесь у тебя познал я просторы обступивших тебя вольных степей, любовался водной гладью могучего Днепра, вздыхал целебный воздух, настоянный на аромате полей и лесов твоих. Здесь, на золотых песчаных берегах чудесной твоей реки, я часами просиживал прожаренный южным солнцем, обласканный прохладным влажным ветром, омытый светлой днепровской водой.
Сюда, в этот добрый, приветливый город я вызвал вначале брата своего, Митю, а потом и всю нашу семью. И ты, славный город мой, широко распахнул перед нами гостеприимные двери свои и принял их так же сердечно, так же тепло и радушно, как и меня. Здесь исполнились мечты и желания каждого члена семьи нашей, вновь воссоединившейся на благодатной почве твоей. И, наконец, и это, быть может, самое главное, самое ценное, - здесь, в этом городе, я встретил Шуру мою, которая на протяжении более полувека была мне верным, до конца преданным другом.
Всем пожилым людям свойственно желание, даже необходимость разобраться в прожитой жизни, в том, что было и что сделано. И, вспоминая свою жизнь, листая пожелтевшие от времени страницы книги юности моей, я воспринимаю ушедшие события с новыми чувствами, новыми глазами.
Я исполнен душевной благодарности этому доброму, очаровательному городу, который  восстает предо мною, как живой, в образе светлого, теплого улыбающегося мне доброго волшебника и чародея, похожего на сказочного деда-мороза, несущего людям радость и счастье. И я с благодарностью низко склоняюсь перед ним голову и говорю ему: спасибо тебе, словный город мой, за все хорошее, что ты сделал для меня!  Спасибо за добро, сотворенное тобой, за щедроты твои. И пусть имя твое славится в веках.
Апрель 1976г.