Материнский язык

      Он уже пять лет пишет стихи на родном и не родном для него русском языке. Он не был рождён в России, не жил в ней, не впитал в себя с детства Есенинской тоски по Родине, а то место, которое было ему Родиной – его уже нет. Он так бы и остался вечным "пархатым жидом", если бы не приехал в Израиль в то время, когда уже заканчивался срок последнего изгнания после разрушения Второго Храма. Настало время воробьям вдруг собираться в стаи.

      Материнский язык – от него невозможно отказаться. Вот когда он умрёт и вернётся к Богу, он будет разговаривать со Всевышнем не на иврите, на котором он говорит с детьми, болтает на работе и молится, нет. После привычного благословения: "Барух ата, Адонай!" (будь благословен ты, мой господин) они перейдут на русский.

                *     *     *

      Нет, не будет говорить с ним Бог. Всевышний говорил с пророками, с Моисеем, когда выводил свой народ из Египта. Долго говорил. А его задача проще – стихи писать. Его встретит какой-то заштатный ангел и задаст свои обычные вопросы:
– Ты помнишь, где похоронили твоё последнее тело? – спросит он.
– Да, помню. Недалеко от первого на границе с Самарией.
– В каком хочешь предстать на Суде?
– В последнем, да будет на то Ваша милость.
– Жалобы есть?
– Да, конечно. Стихи, что я написал, не читают.
– Не твоё дело. Ты умер, и хорошо. Теперь проведём рекламную компанию, подключим критиков.
– Надо бы доброжелательных, не антисемитов.
– Не беспокойся, пусть спорят. В духовном ничего не исчезает.

                *     *     *

– Доброе утро, мой хороший. Что ты делаешь?
– Буду готовить обед. Сегодня у меня фаршированные перцы в меню. Только с утра не могу оторваться от стихов.
– Я тоже должна была отправиться в магазин, но всё откладываю и откладываю.
– Какая у нас будет семья ненормальная. Два поэта. Сумасшедший дом. Чему детей научим?
– Просто, одной тащить из магазина тяжело. Тебя рядом нет.
– А я не люблю натирать морковку на тёрке.

                *     *     *

– Алло, родная, мне срочно нужна твоя помощь. Написал в стихе строчку: "Словно мальчики казнённы". Но, мне кажется, по-русски это звучит неправильно.
– Конечно, неправильно. Правильно писать: "казнённые". Надо переделать.
– Отказываюсь! Пусть будет так.
– Конечно, это твой стих, но ты подставляешь себя под огонь критики.
– Оставь, я написал уже 1500 стихов. Я могу себе это позволить.
– Ты и раньше "портил" русский язык. Одно твоё слово: "заозёрится", чего стоит. Но оно хоть благозвучно.
– Ты забыла стихотворение: "Новое слово". Я сейчас найду и прочту тебе.

Поэт подарил вам слово,
Что нет и не будет в жизни.
Он сам его всем придумал,
О вечности говоря.

Ни славы, гордыни ради,
Но для передачи смысла.
Он вместо: "в бокал вливая",
Воскликнул вдруг ясно: "лья".

И льётся вино, искрится,
Искрятся не гаснут мысли.
И жизнь наполняет кровью
Бокалы всё лья и пья.

– Сумасшедший экспериментатор. Я ещё не забыла твоё слово "лютеблю", которое, помню, подавалось тобой как сокращение: "я тебя люблю".
– Я ведь не для них пишу, для тебя. Какая мне разница, что скажут. Пойми, с тех пор как ты вошла в мою жизнь, каждый мой стих он для тебя и только для тебя. Плевать на правила. Пусть не читают. Ну и что, что для передачи моих чувств мне узки рамки языка, – раздвину. Я предлагаю свои слова. Здесь законы поэтики моей души отменяют все правила.
– Ты пишешь всё лучше и лучше. Ты – удивительное явление: начать с нуля в 58 лет и так быстро прогрессировать. Я увидела в тебе ещё тогда в начале этот мощный потенциал.
– Когда я начал писать, был жив отец. Я прочитал ему все свои стихи кроме одного. Одного, о матери. Он не хотел его слышать. Любил он её очень. Отец часто говорил мне: "Откуда у тебя этот дар? Ты же так не говорил никогда и не говоришь и теперь. Откуда берутся эти слова, мысли эти?" Знаешь с чем я сравню это – со вдруг свежевыросшим хвостом. Я смотрю на него с изумлением, стыдливо прячу в штаны, а по ночам выхожу в парк и бегаю там по деревьям, по разным их веткам, подглядываю в птичьи гнёзда, смотрю на звёзды и прячусь от прохожих.

– Я выложила в сеть свой старый стих: "Клятва". Многим нравится.

Ты время, ты – тайна, ты – бездна.
Ты маг, зажигающий свечи,
В мерцании их не исчезну.
Я буду любить тебя вечно.

– Как такое может не понравиться? Слова этого стиха навечно связали меня с тобой.
– Я люблю тебя.
– Я позавидовал бы любому, кому посвящены эти строки.
– Завидуешь сам себе?
– Да.
– А я убрала посвящение тебе. Испугалась, что тебе будет это не приятно, как тогда вначале.
– Тогда я не был готов к таким чувствам, я испугался впустить их в себя. Теперь уже не страшно. Я люблю тебя.
– Тогда я верну всё на место.

                *     *     *

      Перцев оказалось пять. Они были прижаты и чуть сплющены. Он тщательно заполнял их начинкой. От этого они расправлялись, у перцев вырастал "животик" и полнели красные щёчки. Вот так, вот так Всевышний наполняет наши души духовностью. Постепенно. Без отдыха. По чуть-чуть, осторожно. Оно проникает в самые дальние уголки и расправляет морщины.

      Когда-нибудь люди будут читать наши стихи и удивляться. Но они не смогут ни на миг представить себе, что эти строчки мы писали под диктовку. Это законы духовного мира. Ты подключаешь себя к нему и пьёшь бесконечное море мудрости, поэзии, музыки, любви. Эти строки сочатся в наш мир вдоль коры деревьев старого сада, питая иссохшую за день почву, проникая в корни деревьев. Мы только чуть-чуть, только несколько капель за ночь, слизываем с разных мест веток их и стволов.
– Я принесу их тебе, родная. Только тебе и никому больше.

                *     *     *

– Теперь разрешите идти, Ваша милость.
– Иди пока и продолжай. Нам есть ещё, что тебе передать. Публикуй чаще.
– Благодарю от души. А когда Вы позволите ей жить со мной вместе?
– "От тела" надо говорить, а не "от души". Эй, душу эту, пожалуйста, на место! Пусть живёт, пока. Рано ей ещё. Работать надо. Когда позволим? Пиши лучше, без ошибок, позволим...

                *     *     *

      Он уже пять лет пишет ей стихи на родном и не родном для него русском языке.