Квазимодо

             "Чтобы достичь источника, нужно плыть против течения".               
              Станислав Ежи Ленц - польский поэт, философ, писатель-сатирик.

                1.

                Тёмной скрипучей гусеницей тянулся «пассажирский», вкатываясь в наседающую ночь, в станционную освещаемую горловину, монотонно выстукивая колёсами на стыках, лениво гремя вагонными сцепками. Лёнька не слушал сонный плацкарт, его отдельный храп,  философское бормотание одинокого старика, изливающего душу немолодой женщине, которая бросив мужа пьяницу, навсегда возвращается к старушке матери в глухую родовую деревню.

Парень знакомился с надвигающим большим городом, с любопытством разглядывая серые большие засыпающие здания, редких людей на обочинах, и огни, огни, огни. В Лёнькином селе  никогда столько не увидишь света ночью. Крутил головой, невольно вслушиваясь в зычное командное бормотание дежурной по станции, с интересом разглядывая обширные металлические паутины отполированных рельс, решётчатые гребёнки пропитанных креозотом шпал.

Лёнькино сердце  волнительно постукивало,  главную жидкость в организме качало; а по-другому и не должно быть, ведь он первый раз видит большой город. «Вчерашний» школьник едет поступать в техникум физической культуры. Ползёт, скрипит железная каракатица, неумолимо приближая себя к «двенадцати» ночи.

С небольшим опозданием пребывает «проходящий», — смотрит на отцовские потёртые часы. Ему кажется, что вот-вот уже заскрипят тормоза. Поэтому он берёт свою тяжёлую сумку, и спешит в тамбур. Ему надо первым выйти, такси сразу найти, поймать. Ещё раз достаёт листок. Там адрес его бабушки. Она старенькая, больная. «Некому встречать, — сам доедешь, доберёшься, — сказал у поезда отец. — Смотри сынок, будь осторожен, — там всякой «нечисти»  хватает. Она особенно ночью на свет выползает, — вздыхая, добавил погрустневший родитель»
               
В тамбуре приятная прохладная августовская свежесть, а на душе одно волнение, непонятная маята. Вдруг, шумно ввалились четверо, без поклажи, налегке, старше годами. Руки в карманах, сплошные фиксы во рту. Конечности в наколках, шеи жилистые, глаза наглые, у «главного» — щучьи…  хищно осмотрели парня.

Заговорили, обступив его. Закурили, предложили свои. Парень ответил отказом. «Чё, спортцмэн?» — выдавил самый сильный, внимательно оглядывая рифлёные формы, будущего учителя физического воспитания. Лёнька напружинился, сжался, ответил — да!  Стали спрашивать, зачем едет, что везёт в такой объёмной сумке. Лёнька никогда в жизни не врал. Его мать этому всегда учила.

Тамбур наполнился противным удушливым дымом. Спортсмен закашлялся. «Чё-ё, дымок накаченную грудку жмёт?» — развязно сплюнул «фиксатый», «змеиным» языком облизнув нижнюю губу. Вожак, сбивая с плеча седой перхотный пепел, от давно не мытых сальных волос, подмигнул низкорослому, самому широкому в объёмах. «Хрящь, лянь — ль-люди есь?» Тот открыл, «срисовал» блатным взглядом, одинокую старушку собирающую своё «постельное», отсутствие проводницы в спящем покачивающемся помещении.

«Ну, зачем я раньше сюда сунулся, — подумал будущий физрук, — сейчас будут бить!». — «Чисто» — закрыл за собой дверь прыщавый. Главный быстро и натренированно подставил острый нож к Лёнькиному горлу, приподняв к потолку сильный его подбородок. «Не рыпайся спортсмэн! Быстренько денюшку на кон! Я грю — быстро!» — прошипел и больно придавил холодный металл к молодой Лёнькиной коже.

Подельники быстро отняли сумку, стали сами обшаривать бедную одёжку. Добившись нужного результата, от удовольствия поржали, полистав его спортивные разрядные книжки. Им надо было торопиться, в секунды решать свои страшные дела, всё больней и больней «кусаясь» острым кончиком бессердечного металла.

«Отвернётся… надо в пах коленкой «главного» бить, а там, как-то в вагон обратно щёмиться… главное, чтобы эти ножи не достали» — подумал парень, пытаясь подняться на цыпочках, чтобы хоть на миллиметр освободиться от опасного острия. Его мысли будто услышал главарь, и резким тычком острой коленкой саданул ему «туда». Лёнька вскрикнул, от боли согнувшись в подкову. По отработанной уже схеме, прыщавый бандит быстро открыл своим ключом дверь тамбура, и цепкие сильные руки схватили скрюченного гражданина СССР, и выбросили в чёрную пасть незнакомого  города.               
               
Всё мог представить Лёнька, про многое читал, от людей слышал, что бессердечный город может уготовить юному ещё сельскому юнцу. Но никогда не мог подумать, что в социалистической его стране, самой правильной на этой планете, вот так, за, ни за что, могут выбросить из вагона. Охваченный мгновенным страхом, Лёнька даже и не понял, что его убивают, в отчаянном запале пытаясь спасительно ухватиться за убийц, за поручень, за качающийся поезд. Но не получилось! «А-а-а» — только и успел крикнуть спортсмен, на скорости вылетая тюфяком, чучелом на железную паутину холодных рельс.

                2.
               
               Окончательно не убился Лёнька, Ангел – хранитель позаботился, успел. Год сплошных мучений, операций и болей выдержало закалённое его сердце, чтобы окончательно собранным, «перекроенным», заштопанным выписаться из краевой больницы. Хромающим, худобоким пожелтевшим калекой на костылях появился в родительском доме. Пропитавшийся больницей, с сумкой лекарств и мазей, с уймой наставлений и указаний от врачей, и небольшой иконкой подаренной старенькой верующей женщиной. Матерью того несчастного, кто из реанимации в его палату уже не вернулся.

Инвалид есть инвалид! Тяжело переносил слёзы матери, бесконечное молчание отца, который все свои душевные боли в немоте, в куреве переносил. Но надо было как-то жить, хоть и тело всё в шрамах, и кривой нос, будто из двух частей сшит.

«Помни сынок, — ещё раз при выписке, — сказал старый профессор, — оглядывая его переломанные конечности, — всё в твоих руках! Превозмогая боль, начинай вновь двигаться, не жалея себя. Через годик вновь ко мне — посмотрим – поглядим, состояние оценим! Всё будет налаживаться, смотришь опять побежишь, постепенно нагрузки увеличивая. Будет жутко больно, —  будешь плакать, всё равно не жалей себя, — толкай и толкай в спину свой ещё молодой организм! У тебя сердце и тело с нагрузками выросло, — тебе нельзя бросать! Лень и малоподвиженье для тебя обернётся полным инвалидством!»               
               
Лёнька недоношенным родился, хилым рос, бесперспективным. Родители в колхозе от зари до зари спины гнули, чтобы прокормить пятерых, всех выучить, кое-как, от получки, до получки вытягивая концы, мучая нервы.

Непонятно как бы сложилась его судьба, пока в школу не пришёл молодой учитель физкультуры, — «афганец»! Толковый, разносторонний, уже многое повидавший, заражая школьников своей бездонной энергией. Он-то знает цену жизни. У него за это орден на груди. Прирос, прикипел к даровитому учителю юный совсем школьник, выпрямляя, вытягивая, укрепляя разносторонними спортивными увлечениями своё настырное тело, на радость родителям и учителям.

Он любил своё широкое село, а школу тем более, мечтая после техникума попасть служить в десантные войска. Вернуться обратно, жениться, построить большой дом. Но всё в одночасье рухнуло, в непонятную сторону поплыло, повело.

«Что ж ты делаешь с собой!? Тебе лежать сыночек надо, а ты мучаешь свои переломанные косточки!» — стонала исхудавшая женщина, — наблюдая, как сын терзает свою плоть, и в дождь и в мороз, и во всякую другую природную «всячину».
               
                3.
               
            Однажды с отцом появился по делу на кузнице. Мужики притихли, покуривая, наблюдали, как неуверенно молотом Лёнька по железяке постукивает, костыли зло отбросив. Кузнец с понятием был, чувствовал: надо парня в помощники взять, чтобы среди людей, среди общения, среди огня и упёртого металла себя продолжал мучить и ковать, чтобы вновь силу вернуть, кривому телу — исправление, возвертая окончательную веру в себя. 

Вот уже и костыли отпали, и вроде улыбка поселилась на лице, только на душе такая рана, от мысли: «Кому теперь я нужен такой!» Поэтому больше к «бутылке» стал прикладываться, чтобы градусами боль и ядовитое отчаяние залить.

Мать измаялась, в  страданиях не зная как помочь дитю. Вспомнила учителя, — он для Лёньки авторитет. Появился орденоносец, — крепкий, цельный  человек в её доме. Долго и крепко беседовал с сыном, а за печкой мать в слезах, с надеждой стояла, вымаливая у Господа для всех сил и терпения.               
               
Завязано с пьянкой, вновь на правильные рельсы карабкается подбитый человек. В сенокосную страду на равных пытается результат давать, да не поучается пока. Слишком много болей, до крика пиками втыкается в его сшитое тело.

Разуверился Лёнька в праведность слов того хирурга, что над ним корпел, нянчился. Лучше на кровать лечь, да лежать, — смириться, чем так страдать. Разуверился,  но не лёг!

На очередном приёме, порадовал результатами старика, который направил его в санаторий, проходить дальнейшую реабилитацию. Живучий молодой организм берёт своё, потихонечку тянет, вытягивает на нужный лад общее состояние. Вот и первые робкие километры небыстрого бега.               
               
Уже четвёртый год мучений позади. Работает в колхозе, на равных со всеми делает нормы, обижаясь на людские пустые жалости. Всё вроде ничего, хоть и криво, но — налаживается же! Да пока в зеркало себя не увидит. Загрустит, затихнет на часы, от ужасных видов таких, от кривой походки. Вновь ноет нерв: «Кому ж… я такой буду нужен?»               

А через три года умерла бабушка в городе. Тут Лёнька и встрепенулся, отрастив усы и бороду, чтобы хоть как-то скрыться, законным постоянным жильцом появившись в её «однушке», с дачкой — в живописном перспективном лесном месте.

Парнишка рукастый был, весь в деда, поэтому с удовольствием набросился возрождать жизнь на любимой живой земле. Спасибо Михаилу Сергеевичу! Народ обрадовался, вздохнул, поверив в перестроечные обнадёживающие времена. Благо в стране умельцы-дельцы вех мастей «повылазили», «своё», — строча и делая, клепая и возводя.

Надо как-то зарабатывать инвалиду, чтоб прожить, выстоять, подольше сохраниться, не забывая каждое утро наращивать быстрые километры, и в дождь и в снег.  Читает на заборе объявление: «Как самому в век дефицита — плитку керамическую делать» — а что? — подумал Лёнька, — это идея, — на даче буду ляпать, творить, заказы принимать! Надо только за «курсы» взнос большой заплатить. Сегодня заплатил, часок вводную часть послушал. А завтра начнутся уже основное практическое обучение.

Пришло сорок человек, перед входом, перед замком толпятся, уже понимая, что их жестоко обманули.  «Это город — сынок!» — хлопнул старик парню по плечу, — доливая ему пива в пивнушке, уже предугадывая его незавидную судьбу.               
               
Живёт Лёнька, кривым мечется, мыкается, то в одно место сунулся, то в другое. В одном поработал, — понял: на обмане хозяин строит свою жизнь, бессовестно втягивая работяг в беззаконие. Везде грех, везде смычка с криминалом, везде хапуги, рвачи, шулера. Не таким виделся парню ход той спасительной «перестройки». Уж больно хаотично закрутили, завертели шулера от политики, явно выстилая только себе «красную» сытую дорожку.

Всё переплелось, легко спуталось. В ресторане не понять где сидят бандиты, а где сыны славной когда-то милиции. Все в малиновых пиджаках, все с цепями, все с дикими глазами от дурных денег, от наживы, от перспектив, от возможностей.

Без образования, куда хромому молодому Лёньке устроиться. А тут как-то в трамвае услышал разговор «братьев» с Кавказа. Хвалился один, что друг его в век переломного кризиса, дипломаты качественные делает. За достойные рубли «толкает» на рынке. Поплёлся, захромал парень за ними, с просьбой остановил. Мол, желание имеет такой прикупить. Ну, что не сказать, как не уважить убогого! И рынок назвали, и день и имя.

                4.

             Так, на Лёнькиной даче оказался чужих рук — дефицитное творение. Осторожно ломали, разбирали, отрывали и качество щупали его сшитые ручонки, чтобы понять всю технологию. Одно понял, что фасадом хороша вещь, а внутренности — отвратные, бессовестно сделанные, обманные, как многое теперь в стране. Уж много «туфты» и подделки в этом изделии. А Лёнька не привык так жить; его деревня, родители, учителя по другому учили относиться к жизни и труду.               
               
Поэтому инвалид решил идти другим путём. А пока в мозгу план производства выстраивает, людям на дачах колодцы да ямы копает, заборы городит, старьё ломает, сносит. У добросовестного приезжего старичка тонкостям ремонтных квартирных работ учится, отказавшись напарником у того быть, уже хорошо зная от людей, что тот хорошо за воротник «закладывает».   

Всех мастей внезапно обогатившийся народец облюбовал эти чудные деревенские окрестности, рядом с большим городом. Краны понаехали, грузовики, нахрапистые люди. Уродуют дорогу, тихую налаженную стариковскую жизнь, пытаясь выкупить «старьё», чтобы ввысь, кирпичных вычурных «уродцев», с большими этажами настроить, глубоких бассейнов нарыть, громоздкими заборами огородиться, окончательно изничтожив прежний душевный уют, и милое деревенское благолепие.

Много здесь несогласных, упёртых, как и Лёнька. Ему дорог бабушкин домик,  память, поэтому: — не надо их дешёвые тысячки, ему рыбная речка рядом люба, и грядки – кормилицы под рукой, с вечной горящей звездой над зарубцованной макушкой. Лёнька помнит мудрые слова неугомонного когда-то деда: «О старости внучок думай смолоду! А о душе прямо сейчас!»

Однажды, у одной сердобольной старушки чемодан «допотопный» увидел, весь разбитый, ну — рухлядь. Бесплотно отдала женщина, пожалела, — не понимая, зачем ему такой, — «не гожий». Там-то Лёнька и смекнул, как надо красоты и качества добиться. Там же, у старухи изломал его весь, замочки да ручки, уголки да шпильки, в общем, качественную штучную фурнитуру заимев. Отшлифовав и отчистив, обрамлением занялся.

Написал, расклеил объявления, указав свой телефон. «Куплю старые ненужные чемоданы, саквояжи, сундуки!» Потихонечку, не спеша собирались знания, материал, — всё на дачу свозя. Прошёл год, уже с кожевенниками связи налажены, с конторами по изготовлению фурнитуры металлоремонта.               

Не дал дежурный милиционер на рынке продать, как хотелось очень. На этой спекулятивно-торговой точке у этой страже другие в фаворе. Те, кто когда-то ратовал за свободу своих республик, кто уже границей вольно отгородился от Лёнькиной любимой страны. Но, нахлебавшись, нажравшись, упившись, объёвшись ею, почему-то на Лёнькину землюшку спешно вернулись, на рынках хозяевами закрепились, кому надо сунули, дали. Открыто показав на местах, чего стоите Вы — исконные, законные владельцы территории, законов и земли, скучного и жадного стража приведя в движения, по одному кивку головы в сторону умелого кривого Лёньки.

На «халяву» запросил блюститель, один, — самый дорогой, с позолоченными ручками, уголками, в трещотку — старинными замочками, чтобы Лёньке место постоянное обеспечить.  Может и согласился бы инвалид, но слишком нагло вёл себя форменный человек, тыкая в шрамное лицо мученику. Наглыми глазами, пытаясь унизить гордое Лёнькино сердце, которое имело незаживающую болячку, претензию, к этим  законникам. Это они когда-то расписались в своём бессилии, так и не найдя тех подонков, кто бесчеловечно «искурочили» его драгоценную единственную жизнь.

Поменял тактику инвалид, стал в разные организации «на вход и выход» носить, предлагать, даже заказы на индивидуальное изготовление получать, за большие совсем уже деньги продавая. В убыток первый год жил, порой голодным ложился спать, пока «база» разрасталась, крепла, насыщалась.

Развесил объявления на дачных столбах, заборах. Заговорил, зашушукался в округе народ: мол, мастеровитый честный человек появился с золотыми сильными руками. Молчун, приезжий деревенской инвалид, бородой обросший.  Хоть и кривой, а каждое утро, в любую погоду упорно бежит по обочине до самого поворота на федеральную трассу. А это ж все десять километров. Скрипят человечьи слова, гадают: «Чудной какой-то, никому не понятный,  не снимающий капюшона с головы, с чёрными очками под ним»   
               
                5.
               
              Однажды, к  ухоженной его дачке подъехала дорогая машина. Тихо замерла, на Лёнькину лужу широким скатом наехав. Невысокая полноватая женщина, довольно ухоженного вида, с цепкими смелыми глазами предстала перед его калиткой.

Вытирая руки об фартук на выпуклой груди, замер человек перед приятной молодухой, от которой тянуло луговыми цветами, уверенностью  и достатком. Поздоровались, заговорили, внимательно слушая друг друга. Никогда так не смотрел Лёнька на женщин, через свои тёмные линзы. Проблемка вылезла прямо у ворот, — сердечная, чуть ноющая. Уж больно приятно разговаривала эта мягкая милая женщина с ним. По-свойски, по-людски, не громко, без нажиму, но так сердечно, как у них порой в деревне бывает. С уважением, с тактом, слегка «подранив» индивидуальное его сердце. Отчего Лёньке так захотелось быть перед ней бескорыстным и безгранично мастеровитым.   

Та же песня, те же слова! «Выгнав одних строителей шарлатанов, других наняла, только и эти, обманщиками с кривыми ручонками оказались.  А ей — качество надо, ей понимание надо!» Та же песня, те же слова! Сколько уже слышал это мастер Лёнька, по отчеству Павлович. Он за эти трудовые года давно понял, что из ста предлагаемых себя в качестве спецов, умельцев, мастеров, — возможно только десять процентов является профессионалами своего дела. И то не факт! Вот прознала: «Что вы всё можете… мол… дорожите своим именем! А это так редко в нашей взбесившейся стране!»

Не ломался, словами хитрыми не играл, глазки страдальческими не делал, закамуфлировано набивая себе цену, выпячивая значимость. Только широко улыбался, как когда-то его дед-бондарь, ведя душевную беседу с заказчиком, периодически усы, подправляя, да ухоженную бородёнку поглаживая. Никто не знал, что неизменной только улыбка сохранилась, на его восстановленном теле и лице.

Со «всем» согласился, даже не обговорил цену труда. «Подождите!.. Так не пойдёт! — сказала она, — явно удивляясь такому лёгкому и быстрому сговору. — Давайте решим по оплате? — снова ожила словом, — пытаясь через чёрные его очки рассмотреть его закрытую душу, жизненную суть.
         — На месте и решим! — ответил Лёнька, криво помявшись, в уме уже представляя, что брать с собой.

Определены большие объёмы работ. Ему это только и надо! Главное чтобы покормили, придирками и лишними расспросами не доставали. На самой удобной для хозяйки цене остановился, — понимая, что сердцем прилип к этой мягкой и доброй женщине, коя умудрилась как-то влезть в бешеное время, «золотую жилу» какого-то странного бизнеса, отчего такой богатый доход имеет.

После утреннего пробега, за работой в чужом дворе чуток забываются боли, тягучее нытьё в коленях, в кривой спине. Всё вроде хорошо пошло, с настроением стал творить и мечтать.

Пока однажды на Масленицу, в самый разгар людского пьяного веселья, не услышал в свою гнутую спину: «Квазимодо!.. Эй, смотри Квазимодо!..». Виду не подал, не повернулся. Тогда ему показалось: вроде этот хрипловатый голосок где-то уже слышал. В тот вечер сильно напился. Да видно «палёнка» попалась. Уж больно мучился, тяжко отходил, понимая, что надо продолжать устойчиво жить, как профессор-врач учил, как отец с матерью наставляли, слёзно просили.
               
                6.

              На глазах перерождается деревенская округа. Всё нахрапистей и безжалостней наступает наглая богатая жизнь на райский уголок старой ещё Россеи, «громадьём» окончательно загораживая солнце крохотным избёнкам. Со всех сторон видно, в каком живописном месте находится Лёнькин домик. Уже не раз приходили «гонцы» с предложением купить его законные сотки, дабы лишить его душевного и физического благополучия, свободы.

Отработав, непременно каждый вечер холёную хозяйку из города ждёт, её большую чёрную машину. Ей приятно, что мастер при любом временном раскладе, небесной погоде, — терпит, дожидается, по-военному докладывает, о проделанной работе отчитывается. А ведь он в армии не служил, всегда стыдясь на «23-е» принимать случайные поздравления, от чего боль запекалась в груди, продолжая неизгладимо сохранять ненависть к той «конченной» «четвёрке».

Ему же приятно, осознавать, по её реакции глаз и губ видеть, что всё сотворено достойно! Ей нравится! Она довольная, всё больше и больше нагружает его дополнительно, будто боясь потерять такого ценного рабочего, помогая ему заработать. С улыбкой всегда её серьёзную слушает, с нею соглашается — сердечком радуясь, что ещё один часок побудет рядом с необычною женщиной.

Закончились мелкие не смелые дожди. Установилась добрая погодка, как однажды, вдруг, раньше срока, въезжает незнакомая большая машина. А из неё выкатывают на коляске женщину – уже раннюю старушку. Наталья, хозяйка дома, — вылитая мать!

Захотелось несчастной из-под опеки старшего сына высвободиться, на свежий воздух к дочке приехать. А тут пока суета, возня и приготовление, седая женщина простора запросила, долгой прогулки, общения. У дочки дел по горло, ей пока совсем некогда. Ситуацию спас молчаливый до этого Лёнька, испросив разрешение прогуляться, женщину по деревенским неровностям покатать. По большому кругу проехались, прошли, друг друга наслушались, на вопросы отвечали, только Лёнька, как всегда «о главном» никогда не расскажет, не поделится.

Уже когда тускнеть солнце стало, когда певчие птицы успокоились, и народ из города в деревеньку окончательно вернулся, пригласили всех за сытный стол. Там, за ним, расслабленно пьяным, не сдержался, от доброты сердечной; в общем-то, оказывается — простым людям, как на духу и выложился. Замолчал стол, переваривая услышанное, у старухи с сердцем от жалости стало плохо, срочно на отдых её повезли, на первый, самый удобный для неё этаж.

Что-что, но не думал и не гадал, устало потянувшись к тёмным уже воротам, что остановит. Его, «Квазимодо», попросит за столом ещё посидеть, былое «всякое» вспомнить, легонько смакуя её дорогие напитки, которых Лёнька в жизни не видывал, не пробовал. Приятно мягкие они, видно настоящие, — незаметно и скривили ему битый мозг, совсем не помня, как оказался в летнем гостевом её домике, который две недели назад в порядок приводил.

Помнил только, как холодный душ его приводил в чувства, когда вздрогнуло в темноте его стальное кривое тело, от прикосновения душистой женщины, от которой закрутилась голова, поплыла мобилизованная душа, в край соскучившиеся по любви, по ласки, по сердечной теплоте.
               
                7.
 
             Не верилось Лёньки, что такое может быть в его подбитой жизни.  Из колонок слабо подвывала приятная музыка, любопытный ветер во все щели с шумом щемился, заглушая отдельные людские слова, вскрики, стоны. В полной дрожи, сдерживая распирающее от счастья дыхания, робко оживлял свои сильные руки, чтобы только не сделать ей больно, стараясь почувствовать какая она, и что любит больше, в темноте стыдясь своей неуклюжести.  Она что-то мягко, умно, тонко говорила, советовала, во взаимной взбешённости переживая за свои уже неосторожные движения.
 
Закрутила, завертела Лёньку счастливая жизнь. Понимал, она будет коротенькой, ну совсем мимолётной, поэтому надо губочки «не раскатывать», о большем и не мечтать. Это стихийного пьяного случая — лёгкое недоразумение, минутная слабость с её стороны. Поэтому сердце «колючкой» обкрутить, на замки всевозможные запереть, не давая воображению воли и простору… 

Потом были «её» поздние задержки. На непонятной работе возможно проблемы  появились. Лёньке это по её настроению было видно, по тусклому свету в глазах, по холодному поведению, всегда держась в стороне. Не делилась, и он не вникал в её возможно опасную жизнь, где, по всей видимости, большими рисками и наличностями манипулируют.

А в день окончательного расчёта, она не приехала домой. Работник, собрав инструмент, не дождавшись хозяйки, окончательно закрыл за собой кованую тяжёлую дверь, кинув коротенькую записку в почтовый ящик. «Я своё слово сдержал! Квазимодо».
               
                8.
               
               В прохладной избе ничего не хотелось делать, даже включать «брехливый ящик». Ночь накатилась без луны, без звёзд, без ужина. На душе пусто, чуточку больно, недосказано, непонятно, словно что-то драгоценное, единственно важное в своей жизни теряет, а может уже потерял…

Встал, «ухватил» стакан водки, хотелось заглушить тоску, наступившее окончательное одиночество: «Какая женщина! В короткой моей жизни — единственная, неповторимая, без стыда и совести в постели с ним! — этим липким мёдом и сгубила меня, — думал Лёнька, пытаясь сладить с маятой в груди, всё больше и больше переживая за наваливающие неурядицы на её работе.

Вдруг в избу влетел яркий сноп света. Фары беспардонно уткнулись в старинные испуганные окна. Три чёрных тела, нагло «сквозанули» во двор, потом в сенцы, громко  и пьяно разговаривая. Дверь была на крючке. «Квазимода!.. Открывай бл…дь… это Герцог Ольшанский к тебе с приветом приехал!» Дружки загыкали, выделяя ртами противные дежурные маты.

Мастер в карман положил новенькое шило. Вступил в темень, замер перед запором:
    — Что надо?.. Кто такие?..
    — Открывай урод!.. Мы санитары!.. Будем говорить с тобой!   

У Лёньки стал краснеть лоб, уши, изрезанная шея. Вновь на слуху, запутанной внезапно памяти, — хрипловатый мертвецкий тембр голоса. Где же раньше слышал… где?
    — Мужики!.. Уже ночь… идите по добру по здорову!.. Завтра будет день… прошу в гости по трезвой.

В хилую дверь стали нахально и настырно колотить, выговаривая всякие непристойные пьяные высказывания, угрозы.
    — Слышь Квазимода, — не зли меня! Открывай… или спалю к (матерится) сейчас твой терем-теремок (дружный хохот дружков) — Мне это не заржавеет… —  Открывай! Ты чё вооще, нюх что ли потерял?

Лёнька, собравшись с духом, трясущейся рукой сдёрнул холодный  крючок. Наглые «беспридельщики» ринулись в избу, гончими телами и хваткими руками выталкивая Лёньку на свет, под самую лампочку. Под ней уже, «главный», сильным ударом в челюсть свалил Лёньку в угол; и сам, гогоча, вальяжно уселся в его рабочее кресло. На диван устало падает удовлетворённой задницей его верный дружок-подельник, готовый выполнить любую команду бандита.

Другой тип — вертлявый, прыщавый «коротыш» бросился шныкать, шариться по комнатам. На кухне застрял, громыхая кастрюльками, бросил что-то в рот, как голодный дикарь «зачвякал», громко выхваливая Лёнькино умение готовить. 

Хозяин же, заваливаясь, больно ударился слабым носом. Из него, не дожидаясь платочка, цыркнула, полилась алая кровь. Мастер, сидя в углу, трогая сшитый нос и собранную когда-то челюсть, где сейчас гвоздём застряла жуткая боль, поднял голову, и на время обомлел. Перед ним те же золотые фиксы, те же щучьи глаза, те же наколки на руках, та же земляная сухая кожа на впалом лице, уже сильно постаревшем, морщинистом, прокуренном.               
               
                9.

               Сколько лет прошло, а как вчера, перед ним ехидная мёртвая улыбка, с рассечённой верхней губой. Те же знакомые двое, из того страшного вагона. Четвёртого только нет, — жилистого, с верблюжьими губами. Все при нём, все при страшном деле.
     — Ты чё уродец, добрых слов не понимаешь!?.. Мы и так к те сёдня пять раз подъезжали…  столько без толку мотор бензина схавал (сплёвывает на пол) — А ты где-то сучара всё лазишь и лазишь, а?

Лёнька, уже не слышал, что говорил этот неприятный страшный человек, нагло раскинув кривые гончие ноги по сторонам, сломанной спичкой ковыряясь в  подогнанных коронках. Лёньке вдруг стало всё равно, что будет говорить это существо дальше. Он сейчас лихорадочно цеплялся за возможность, за выпавший миг отмщения.

Мастер из прожитой в городе жизни, знал, — на «органы» и «структуры» надежд не много! А тут, такой случай подвернулся! Вспыхнувший жар в груди в голове распирал внутренности, сознание, совсем не давая отчёта, что может сейчас произойти, и что за это будет.
               
Он сначала раком стал, как инвалид, криво от залитой кровью поверхности оттолкнулся, поднялся, выпрямился, сплёвывая густую алую жишку на свой отремонтированный красивый пол.

Перед глазами, в памяти колесом прокатились все его больницы, бесконечные операции, глаза и слёзы матери, все его цепкие боли, все эти равнодушные лица сыщиков, что «расписались» перед его роднёй в своей беспомощности.

«Это надо же, сколько лет прошло… а всё живут, можно представить, что творят, и будут творить!.. Нет на них видно управы... Возможно смычка, спайка, сговор, крыша…» — подумал Лёнька, — но ведь так не должно долго быть! — окончательно расслабился мастер, размазав кровь по запачканной спортивной крупной груди.               
               
Спокойно слушая «главного», — «прохромал» к входной двери,  закрыл её на замок. Выщупывая в куртке длинное шило, подошёл к вожаку. Прожжённый тип продолжал шипеть-цыдить про хорошего какого-то богатого хозяина, которому месяц назад некрасиво отказал Лёнька, в продаже дачи. Мол, не хорошо отказывать уважаемым людям в районе! Если сейчас не согласится, его ребятки — санитары, в один миг подбросят красного петуха в его убогую хибарку. Сколько уже их вспыхнуло за последнее время.

Главарь, неприятно выгибая щучьи свои губы, всё крутил головой, осматривая Лёнькину уютную избёнку-мастерскую. При этом демонстративно нагло стряхивал седой пепел на новенькую дорожку, с ленцой, выковыривая изо рта очередные угрозы:
     — Ты чё-о… убогий упёртый человечек!.. Видно не знаешь… что… кто не с нами, тот под нами? Или ты нам войнушку хош объявить, а-а… мастерок на все ручки? — бандит пыхнул в потолок дымное плавающее колечко, чуть прищурился, уголком грязно-сизых губ дёрнул мёртвую улыбку, мысом ноги резко подкинув вверх ласкового котёнка, пытающего своей тёплой чистой шубкой погладиться, потереться об грязный ботинок главаря. Животное испуганно подлетело, ударилось об Лёнькин швейный станок, трусливо прихрамывая, побежало прочь.

Лёнька покорно стоял перед страшным гостем, терпел, удушливо перенося сигаретный его дым, поведение, в кармане держа сильную руку; в ней, в микрон заточенное шило, «левой» продолжая утирать красные сопли.               
               
                10.               
               
               Покорность импонировала «вожаку», он даже смягчил темп речи, его угрозость, пыл. От сиюминутной власти, от многолетней вседозволенности и безнаказанности, от самолюбования, удовлетворённо подергивал острой костлявой коленкой, по въевшейся привычке иногда двумя костлявыми пальцами поправляя стоячий воротничок траурно-чёрной рубашки.
     — Ты закончил мразь!? — надулся, налился, напружинился пьяный Лёнька. — Узнаешь меня сука?

Главный, в гневе, без страха сморщил лоб, сузил глаза, пытаясь понять или вспомнить человека, жертву, по привычке «правую» двигая за пазуху. На диване «кореш» «набычился», стал внимательно вглядываться в изуродованное лицо.

Хозяин  резко выхватил шило, бойцом, на изготовке  замер перед бандитом.
     — Руку на место фиксатый упырь! — крикнул Лёнька, сделав ближе шаг, — а то мне легаши, всё найти, не могут! Нет свидетелей, нет улик, нет поимки! А они во-от… передо мной стоят, у меня остаточную жизнь хотят забрать!

Лёнька уже знал: он на самом гребне стоит — покачивается, с коего свалится уже в ад. Можно было выслушать, согласиться, не раскрыться, продолжая жить, вновь милиции след дать, «наколку» указать.  Но это так шатко в наступившие разгульное время, — возможно, вновь всё без успеха обернётся, окажется.

«Поэтому?.. Поэтому?.. Прости мамочка, прости батя, простите сестрёнки и братья. Прости Андрей Сергеевич — физрук, поймите меня Николай Осипович, — мой врач, умница профессор. Простите Наталья Эдуардовна, моя единственная в жизни женщина. Поймите… но я по другому уже не смогу…»

Главарь прытко и смело «рыпнулся», успев выхватить пистолет из одёжного модного «схрона». А Лёнькино напружиненное сильное тело, взведённая оголённая душа, набрав последнего свободного воздуха в этой жизни, самой быстрой на свете резкостью и силой вогнало острое шило в земляное ухо зазевавшемуся бандиту.

Тот вроде дёрнулся, в гневе хотел, к боевитому телу с руками-клещами посунуться; возможно, прицельно громыхнуть, пальнуть, глупой пулей окончательно Лёнькину жизнь продырявить, оборвать. Но не получилось точно! Слетел с дула звук, выплюнув заряд прямо в потолок, в балку. Неуклюже съехал «мертвяк» с холодного острия на тёплый Лёнькин пол.

Сначала онемел верный помощник, не ожидая такой прыти от инвалида, от «урода», от «Квазимодо». Да быстро и отработанно за «пером» поспешил, только было уже поздно.  Лёнька опьянённым грифом подлетел, тигром навалился,  — в усладу, с криком, со стоном, с проклятием такой жизни, шилом тоненько и глубоко дырявил извивающегося преступника, не узнавая себя, такое ужасно дикое лавинное сознание. В какие-то секунды, навечно успокоив опасного гостя.

Мгновенно оценив обстановку, ринулся к входу. Со двора, из уборной, бросив «мучить» свой обожравшийся организм, навстречу выстрелу, крикам, стонам, уже нёсся прыщавый «коротыш», с наборной финкой в «правой». По самотканой половице прихожей, сокращал метры сильный бугай, заряженный на Лёнькину лёгкую смерть.               
               
Увидев надвигающиеся звериной лицо «беспредельщика» жуткий страх застрял в глазах мастера, ослабевшими коленками уже чувствуя: это точно уже «конец». Как вдруг, в голову спасительно от Ангела-хранителя вновь прилетело, пришло: «А-а… мамкина половица!!!» Лёнька, трусливо притворно падая долу, резко дёрнул её, опрокинув сильного бандита навзничь.

В ту же секунду сверху, острым ястребом ударился об жертву, нанизывая и нанизывая на шило человеческую плоть, в душераздирающем крике, борьбе, в горячке, не почувствовав сечёную рану на ноге.

Откричав, отстонав своё, тот уже лежал бездыханный, а Лёнька в жутком состоянии аффекта всё не мог успокоиться. В «дуршлаг», превращая его гнилую жизнь, боясь, что вновь воскреснет; ещё ни одного с собой на тот свет заберёт, с поезда скинет, зарежет, пристрелит, убьют…

Лёньку тошнило и трясло от дырявых трупов, от крови, от вида ножевой раны. Он вяло обессиленным свалился на половицу. Трясущимися липкими ладонями сгрёб её к лицу. Ревя в неё навзрыд, с вырвавшейся пустой «блевотиной», заикаясь, всхлипывая, пуская тягучие слюни, кричал: «Спас-ибо т-тебе мамочка! А я так… а я так не хотел её брать!»               
               
                11.               

              Окровавленный, простынею перевязанный, Лёнька, допивая последнюю водку, в красной руке крутил тоненькое красное шило. Остывая от лютой злобы, как «нелюдь» любовался: «Ах, какая хорошая вещь… и ни тебе большой крови, ни тебе порезов как на свинье, с развалом мяса по сторонам… Тык-тык-тык-тык! — и всё! Одни глубокие малипусенькие кровавые дырочки… — и нет больше, очередной сволочи, подлеца, ублюдка, бандита! А сколько ещё их моя земля на своей спине носит?»

Вдруг вновь в окна ударил новый свет, ярко чиркнув по запотевшим стёклам, сразу потухнув.
     — Можно к вам мой мастер, — постучали в дверь. — Хоть в гости, раз зайти… если не приглашают. Лёнь… я ручку впотьмах найти не могу.
Дверь начали дёргать.
     — Лёня!.. Открой!..  Это я,  Ната!.. И что это за такое Квазимодо… читаю? Ты что такое пишешь, а?..
    
Лёнька, молча и пьяно, смотрел на дверь, слушая знакомый голос, даже не поднимаясь. «Всё! Отныне он уже не мастер на все руки… отныне он убийца, преступник на все руки!..» — всё гуще и гуже варились страшные мысли в голове.
    — Не надо вам сюда Наталья Эдуардовна!.. Не надо!.. Вы лучше милицию  вызовите…  я… я вас…

Лёнька плакал, не останавливая слёзы, шилом нервно выкорябывая на деревянном рабочем столе: «Это уже конец!» Капли застревали в красной липкой бороде, в растерянных её волосах, так и не выкатившись на бумажный проект его очередной поделки: с размерами, с цифрами, с расчетами…

    — Скажите им… здесь три трупа-мертвяка!
В сенцах притихли…  замолчали…  а потом истерично закричали:
    — Лёнь! Ты что такое говоришь??? — Открой!.. Открой!.. Слышишь, немедленно открой!!! 

Клацнул крючок, впустив в избу свежего воздуха и душистую маленькую женщину, которая сначала остолбенела, по привычки тараща глаза, хватаясь за лоб. Камнем приседая, закачала головой, хотела рот открыть, но убийца опередил её:
    — Вот… через столько лет… сами пришли!

Но Лёнька плохо знал Наталью, её хладнокровный организм, сильный  характер.
    — Ничего здесь не трогай, не умывайся, куртку, простынь, рубашку не снимай… как сидел, так и сиди!
Она мгновенно ожила, засобиралась, поглядывая на потухшее окаменелое лицо  главаря, заговорила:
     — Это хорошо! Это хорошо, что пистолетик в руке!.. Ничего не трогай… я тебя прошу… сиди…  жди меня…  я за соседями… (из сенцев уже) —  я за фотоаппаратом…  за скорой…  милицией.               
               
                12.

                Наталья Эдуардовна наняла и оплатила знакомого проверенного адвоката, и суд оправдал Лёньку, квалифицировав это тройное убийство как «Самооборона», на которых висели уже «условные» сроки.  Оказывается «четвёртый» – жилистый, с верблюжьими губами, давно отбывал срок за разбой на городском Центральном  рынке, взяв «всё» на себя.

Пока инвалид сидел месяца в камере, мать от горя совсем дошла, боясь деревенским на глаза попадаться, часто в ночь, уезжая на последнем автобусе к своей кровинке, чтобы хоть как-то помочь несчастному ребёнку.

    — Спасибо за всё тебе Натаха! Я перед Богом клянусь, что всё верну! Все твои затраты до копейки отдам!
    — А куда ты денешься?! Всё отдашь! Я бесплатно ничего не делаю! — смеялась спасительница, — натирая в распаренной бане, исхудавшую зарубцованную спину неуёмному любовнику, истинному мастеру, уже проверенному другу.

Сама вдруг сникла, явно сердечком запечалилась, рядом, сырая, матово загорелая присела. Смахивая душистую пенку с лица, спросила, поймав его взор на прелестно пышной упругой груди:
    — Лёнь! А если меня посадят, ты будешь меня помнить…  —  мне писать?               
               
Контору Натальи окончательно «накроют» в аккурат перед самым Новым Годом. Обогатившейся «Генеральный», успеет перед этим смыться за «бугор». За свои «генеральные» проделочки оставив отдуваться, верных компаньонов и таких же «подданных».

Женщина когда-то «юридический» закончила, — такую с ходу не возьмёшь! Чувствуя острым нюхом надвигающуюся волну подстав, предательств и судебных разборок, быстро и расторопно всё распродала, как говорят в таких случаях: «В одних трусах осталась!»

В страхе застыла во времени, уже понимая, что не отвертеться, на обочину непричастности не спрыгнуть, не скатиться. Слишком круто вертели и крутили, — хапая, просаживая, возводя, строя, — не чуя под собой ног, ленясь хоть изредка поглядеть в томик УК РФ, пренебрегая криминальными сводками по стране.

Перед тем, как её окончательно «повяжут», она в самую темень, украдкой, уже «безлошадная» совсем, постучится в Лёнькину избу. Сбивая липкий мокрый снег с обувки, трясясь от холода, от нервного срыва, кинется в Лёнькины объятия. Но коротенек будет миг вожделенного соединения.

Передовая ему чёрный кейс, уходя, охватисто обнимет, глядя в самый центр его красивых бирюзово-голубых глаз, скажет:
    — Знаю… нет в этом мире человека, кристально преданного и верного мне, — чем ты! Поэтому и пришла. — Вот! Не спрашивай, и не открывай! Твоя задача это сберечь! А лучше думаю…  домой…  в деревню увези.  Там надёжней будет, но чтобы и «твои» его не видели. Чтобы от пожара, от наводнения не пострадал.  — Понимаешь важность Лёнь? 

Главный бухгалтер на сотрудничество с органами пошла, ей меньше дали. А  Наталье  «влупили» ровных шесть годиков. Лёнька на суды не ходил, об этом «она» его просила.

Мать Натальи,  не вынеся такого позора, однажды совсем затихла, понимая, что чуточку осталось. Лёнька любил эту воспитанную и душевную женщину, инвалида-колясочницу, когда-то эрудированную работницу богатого музея. Им было всегда о чём поговорить в тихие тёплые вечера при совместных прогулках.

Уступила небольшая семья Лёнькиной просьбе: «собственноручно изготовить из крепкого дорогого дерева — крест на могилку несчастной». Бог видел и знал:  Они были родственные души, через страшные случаи — заимели себе инвалидные «группы», боль, лишения…               
               
                13.               
               
               Сник Лёнька, в себя спрятался, заглушая «горькой» боли в душе, забросив длинные спасительные пробежки, «кои тебя окончательно выровнять должны!» — так когда-то сказал седой профессор-травматолог, с родинкой на веке.

Однажды утром, глянув на очередную пустую бутылку, в зеркало — на свой запущенный вид. В окно, — на перекладину во дворе, к которой уже много дней не подходил, на пыльные гантели, — понял, что преступно падает на самое дно. Нет! Так не пойдёт!

А тут новость из СИЗО, где его Наталья узнаёт, что её обязательно в страшные Мордовские колонии направят! Кинулся к монитору, стал изучать, консультироваться, уже понимая, что там её морально изуродуют, сломают. 
               
В «новоиспечённую» фирму старшего её брата попросился на приём, хотелось важного разговора с близкой роднёй заиметь. Да тому, уже «жирно» успешному, не по чину с «кривым» в конторе встречаться.

На обочине стала новенькая ВМW. Даже из машины не вышел руководитель, брат, будущий районный депутат, ужом изворачиваясь от Лёнькиных сердечных просьб: «Помогите! Найдите каналы, возможности, деньги, чтобы ваша сестра не попала в Мордовские колонии. Понимаете… говорят: «Кто не сидел в Мордовии, тот не сидел вообще!» Я её люблю… от неё все отвернулись… ей нужна сейчас помощь, поддержка! Вы же знаете, её бескомпромиссный прямой характер. Она через это уже профучёт получила! Вы хоть знаете, что это такое, а? — кричал Лёнька, готовый уцепиться в сытую равнодушную ряшку её родного братца. — Это же самое страшное в колонии!.. Понимаете?.. У меня сейчас не очень с работой… нечем помочь… Отец болеет… лекарства дорогие очень.  Я буду годами на вас работать, и вам верну ваши затраты!» — продолжал унижаясь, нервно взывать, понимая, что всё бесполезно, окончательно осознавая какие «они» чуждо разные люди, родня.               
               
Мастер уже от их матери знал, что у них разные отцы, разные фамилии, разные характеры, нравы, как и то, что на крепкие ноги ему помогала когда-то встать успешная шустрая сестра. «Ты пойми!.. Я бы… да мне никаким боком светиться у этой истории не надо. У меня на носу выборы, понимаешь парень? (через большие тягучие паузы) — Я ей всегда говорил: «Завязывай! Уходи! Нет… своё гнула! Вот и догнулась!» 

Выбросив окурок в окно, из «внутреннего» выхватил тонкий свёрток. — Вот… тут… — на! — просипел спокойный человек, — пренебрежительно подавая парню деньги. Лёнькино гордое сердце от такой унизительной формы общения и помощи, сразу на дыбы конём взметнулось, стало. Он даже не дёрнулся, ни глазом, ни рукой, ни словом не повёлся, мотнув головой «отказ».
 
Уходя, в закрывающейся уже салон, отъезжающую машину, расстроенный мастер крикнул: «Покойная Вера Владиславна, никогда бы не одобрила ваш поступок! Так родные не поступают! Спокойной жизни вам в тёплом кресле» А про себя подумал: «Вот увидишь! Ваше «говно» неизбежно к вам вернётся»

Равнодушная машина умчалась, а обессиленный Лёнька опустился на обочину и заплакал. Мимо неслись и катились чужие колёса, жизни, судьбы, лица, через слезливые окна авто поглядывая на дождь, на плачущего бородатого мужика под ним, топающего совершенно босиком, со связанными ботинками через плечо, как в деревне, как когда-то в старину, жалея свою единственную обувку. 
               
                14.
               
                Как-то утром, вдруг резко его спасительный бег две чёрные машины перегородили, к обочине прижавшись. Серьезные накаченные люди из неё вальяжно вылезли, на свежем воздухе с улыбочками, с шуточками потянулись, косточками похрустели, с добрыми лицами закачались в сторону бегуна. «Это спортсмены-качки! Сотрудники «цивилизованного» бандитского мира!» — сразу смекнул Лёнька, рассматривая самого старшего, моложавого, красивого, с глазами-бусинками.

Поздоровались! «Ты, Коль, говоришь у Леонида Палыча, рукопожатие самое крепкое в городе, — подавая ладонь-лапу, спросил самый главный. Лёнька понял: «Надо давить!» И сжал! «Смотри… точно — тиски!» — довольным голосом всем огласил вердикт красивый парень.

И человек начал чётким поставленным голосом выражать запоздалую благодарность бегуну, что убрал с их дороги конченных беспредельщиков, их заклятых врагов. Не забыв упомянуть при всех, своё уважение, уважение «нормальных» мужиков, правильных ребят города, таким лихим, смелым поступком. «Троих… и кого… беспощадных «синяков», шилом уложил! По которым вроде как, уже раз десять «плакала» тюрьма!»

И качок, «цивилизованный» бригадир-бандит, по кличке «Красавчик» — сообщил Лёньке, что в его записной книжке, с этого дня впишется новое имя его бойца, по кличке: «Лёнька-Шило». Там же Лёньке было предложено записаться в его спортивную» секцию, команду, группу, банду. Как уже проверенного воина, умелого, страшно сильного ликвидатора.

«Эти, тоже «санитарами-чистильщиками» себя считают, как «те» когда-то!» — подумал «взмыленный» человек, оторопев от таких «подарочков» судьбы. Лёньке и задумываться не надо было, чтобы «НЕТ» сказать, извиниться, поблагодарить за оценку, доверие, и побежать дальше.   

                15.               
               
              В Мордовии, в посёлке Парца, в колонии № 13, Наталью определили на промзону, в самый тяжёлый цех — пошивочный! После первого от неё письма, Лёнька понял, надо действовать, на любые лишения идти, лишь бы облегчить её учесть. Нужны были большие деньги!

Времечко шаткое зыбкое, обвальное, совсем не понятное. К одному знакомому сунулся, ко второму, — всех что-то смущает, пугает, слишком тупиковая ситуация, без надежд, без быстрых возвращений!

Поехал к своему старшему брату в далёкий южный город. Вроде давно в достатке живёт! Но там властная жена, сразу всё властно расставила на свои места. Даже дня не прожив у «подкаблучника», «младший» рванул на вечернем поезде обратно.

После очередного слёзного письма из колонии, понял, — выход один! Надо квартиру продавать, и ехать к ней, — решать, проситься на длительные встречи, искать пути послабления, начинать вымащивать спасительную дорожку для УДО.

В ответных письмах всегда умоляя, чтобы не писала жалобы, не пыталась искать справедливость и правду, а покладисто растворилась  в сложившихся обстановке жёсткого реализма. Заодно потратиться на старенькую Ниву, соседскую. Уж больно тяжко без «тачки» без «колёс», — «кубы» «метры» «квадраты» давать. Жалко было молодую порядочную пару с насиженного съёмного места срывать, да и ежемесячные тысячи ему были всегда подмогой. Но хода назад уже нет!

Листает записную книжку… ищёт Натальи проверенного риэлтора. Он должен помочь с продажей, он вроде дружит с совестью и честью. Не ставя в известность родителей, пошёл на риск. И «ей», у которой только какая-то дальняя родня где-то на северах живёт, а по факту — «бесхозной», о «поступке» ничего не пишет. Не должна знать, откуда «большие спасительные рубли» привезёт на её окольцованные территории, зоны, камеры, цеха, бараки.

С неизменной скрупулёзностью собирая ей частые посылки, вслух вымаливает Бога, чтобы дал ей сил и духа выстоять, не обозлиться, не подурнеть. Через интернет списался с бывшей осуждённой, которая 11 лет отсидела в колонии №14 по ложному обвинению. При личной встрече, эта сильная волевая женщина многое Лёньке рассказала, подсказала, посоветовала.

Возвращаясь с почтового отделения,  всякий раз, не забывает зайти в золочёный храм. Бородатым калекой на коленях постоять перед алтарём, так и не решаясь добросердечному, любопытному батюшке открыться, соглашаясь — только иконке, лику, образу, говорят издревле намоленной, в старинном потемневшем окладе, в самом уголочке храма.               
               
                16.               

                Ему приятно, что «она» безумно радуется его выстраданному появлению… в галстуке, при коже, ухоженном достойном виде. Заключённая, зэчка, уже умелая швея, понимает: — он настоящий боец! Не пал, не сдался, не сбежал! Он долг возвращает, как и обещал!

Сквозь улыбки и не стыдные слёзы, при многих обнялись, прижались, липко застыли. Лёнька невольно, грешно тешится её «схуднувшими» килограммами, чувствуя крепкими ладонями её тоненькие косточки спины, отчего губы задрожали, слезы зашевелились, воли запросив. Но Лёнька тотчас присёк сердечную слабину, боясь показаться слезливым слабаком, стараясь не терять с лица счастливую улыбку.

Он держит её рядом, и чувствует своей накаченной грудиной её тёпленькое прыгающее сердечко. Оно под зёленой строгой формой спрятано, на волю, к нему в его скромную хатёнку, возможно, просится, как когда-то… когда свобода не ценилась, когда порой праздно прожигалась. У «неё» выползают, выкатываются слезинки, она их от него, от всех прячет, ему пахучими метками на одежде оставляет.

«Зафигурилась» его любовь, ликом почернела, с матовыми кольцами-кругами вокруг больших, слегка притухших глаз. Лёнька понимает, последний грех радоваться «такой» стройности и худобе. Как когда-то прочёл, где всякой сюда попадающей, встречая, говорят: «Добро пожаловать в АД!» Где начальник колонии считает себя сталинистом. 

С тяжёлым сердцем вернулся домой. Давящий угнетающий след в сознании оставили Лёньки те Мордовские земли и места, где на 60 километров территории располагается 17 исправительных колоний. Где по всех видимости, есть самая большая концентрация по стране Ангелов–хранителей! Невидимыми находятся, живут, роятся, кружат, бдят, охраняют, берегут оступившиеся и раскаявшиеся души. Одно радовало, что с воли его беспрерывный «подогрев» помогает «ей» выжить в той колючей чудовищно сжатой жизни.

Однажды, выполняя очередной строительный заказ, познакомился с хорошими пожилыми людьми.  Не знал Лёнка, что это семейка дотошных журналистов местной газетёнки. За постоянными расспросами, шутками-прибаутками и узнали все тропинки-дорожки его бедовой жизни. Прониклись, пожалели, через неделю на первой полосе местной газеты и выложили слезливый материал про его необычную жизнь, нисколечко не исказив, не соврав, обеспечив обширную рекламу как совестливому умелому специалисту.
               
                17.
               
               А на утро Лёнька был уже знаменит. Привычно бежит километры, а мимо машины едут, сигналят, обгоняют, а в салоне одной, удивлённый женский глас: «Смотри-смотри, Саш… это же тот… которого с поезда сбросили, который потом,  через столько лет… тех троих… — помнишь статью?»

На рынке мясо выбирает, а ему лучшую вырезку подаёт пожилая женщина. Он «спасибкает» — удаляется, а она, вздыхая, своей соседке по палатке, ему в широкую спину: «Ивановна! Сотри… Вот судьба у парня!.. А какой толковый, рукастый… Он моей знакомой плитку в ванной и туалете в прошлым годе клеил. Представляешь… узнал в день расчёта, что её маленький сынок сильно заболел. Так, поехал лекарство ему купил, и только половину «обговоренного» взял… Такой битый… одинокий… а вишь… душа как у младенца!»

А ей, через прилавок хрипловатым неприятным «тенорком» дополняют: «Да не один! Писали ж… его баба в тюрьме сидит! Он к ней ж постоянно ездит». — «Из-за ей дурак, даже хату продал!» — добавила та, что по жизни хитрая, что слева, яблоки обманчиво старушке взвешивала. «А тебе Верка… такую любовь никогда не понять!» — ответом выдохнула та, первая, что лучший кусок мяса Лёньки взвесила. Присела, поправляя платок, погрустнела, что-то вспомнила своё.

На почте узнают, улыбаются, уже зная кому, отправляет «гостинцы». В храме батюшка издалека кивает головой, с улыбкой всегда направляясь к нему. Но Лёнька не готов к причастию, к исповеди, к общению, он сжатым комком обходит работника церкви, привычно двигаясь к любимой иконе. Он не хочет общаться с «посредниками», он напрямую к самому Господу Богу ручонки тянет, и всё просит и просит всем спасения. Постоит, криво неумело помолится, целуя свою маленькую затрёпанную иконку, и маленький нательный крестик, который своими руками из серебра вылил, на груди приютил, пристроил.

Не помнит он, чтобы в его родительском доме молились, крестились, распятия носили. Он первый! Его обновлённая свободная страна и сломанная жизнь к этому подвигла, подвела.

                18.               
               
                Однажды, по знакомству, попросили в Детском доме немного поработать, несчастным помочь. Увидев эти лица, маленькие брошенные глазёнки, сжалось сердце у мастера. Молча, работал, слов лишних, да и всяких других не говорил, зарубку на сердце оставил: «помогать деткам, чем смогу, чем можно»

По просьбе своей любимой, Лёнька за могилкой покойной её мамы изредка ухаживает. Вот и в родительский день, отработал, пошёл по рядам, чтобы найти тех, кто ночами иногда втроём радостные улыбчивые снятся, к себе  зовут, с добротой хотят налить ему «беленькой», просят только красное большое шило не показывать, убрать.

Мучают эти сновидения мастера. Не знает, как правильно реагировать на них. Забыть, «нажраться», в храм пойти, свечку «за упокой» поставить. И ставил, и записочки писал, после этого иногда в «стельку» напиваясь.

Нашёл чёрные гранитные глыбы, с барельефами, с эпиграммами, с точными датами. Как такие не узнать, они на лучшем месте, под берёзкой белой, куда солнышко метко светит. Сзади подошла женщина, и с нею трое взрослых уже мальчишек.

    — Что уродина… припёрся!? Совесть замучила… — да? — зло зашипела злая женщина, — нагло отодвигая Лёньку, проникая за дорогую оградку с семейством. — Вот смотрите детки! Смотрите… — это злодей, убийца! Запомните его страшное лицо! Он вашего отца, вашего папочку, нашего защитничка, хладнокровно, как телят у себя в колхозе завалил. Нет тебе прощения гадина! За все наши слезы, наши лишения ответишь Квазимодина!.. (Женщина вытаскивает что-то из сумки, кладёт на лавку)  — Зачем припёрься, а?.. Убирайся! Убирайся! И чтобы ноги твоей рядом с нашим Васенькой не было.

Дети стояли хмурыми истуканами. Женщина подалась земле, холмику, богатому мраморному кресту, поцеловала улыбчивый лик усопшего, смахнула слезу: «Ну, здравствуй Васечка, здравствуй каменный мой! А я вот с ребятками к тебе пришла…»

В тот вечер Лёнька много выпил, плакал, перед иконкой Господа просил над ним сжалиться, пожалеть, убиенную окровавленную «троицу» больше не показывать.               
               
                19.

                Поезд «приплёлся» ночью. Отговорила диспетчер, затих вокзал. На полупустой перрон спрыгнул угрюмый сухощавый человек. Закурил, тускло сверкнув во рту дешевым металлом коронок. Поправил на бритой голове кепку, длинным козырьком на глаза. Под жёлтым светом грустного плафона ещё раз глазами «сфотографировал» улыбающийся бородатый образ, запечатлённый на фоне уплывающего ласкового солнца. Затолкал газету в худую сумку, с плевком процедил: «Говоришь сучок… хатку продал… ну-ну! Ты мне сучара за Цезаря с корешами всё сначала расскажешь…»               

Завалили Лёньку заказами, просто сил и продыху уже нет. По рукам передают, по звонку советуют, по сговору мастера рекомендуют, на год вперёд расписав ему объём работ. Когда работа клином, тесаком наполовину, больно раздваивает уставшую душу, тело, когда и Божий Храм не спасение, Лёнька плетётся на берег реки. Хочется ему ночь у костра просидеть, о жизни подумать, может что-то на «жарёху» поймать, свою юную добротную сельскую жизнь вспомнить.

Наедине с любимой природой побыть, аккумуляторы энергии жизни от её вечной благодати подзарядить, последнюю с «нею» встречу в памяти картинно воскресить,  уже печально констатируя, замечая как «она» «не туда» меняется, плывёт. Зажелтели зубы, от курева, от некрасивых словечек, что всё чаще и чаще слетают с её бледно-сиреневых губ, с «обуглено-обгоревшей» бабьей души.               
               
Однажды, в самую жёлто-пузатую луну, в ночную черноту, привычно спустился к реке, огляделся. Недалеко, большой «лампадкой» тлел чей-то костёр. Лёнька, уже какой раз замечал его в одном и том же месте. «Рыбаки!» — всегда думал раньше мастер. «Но, почему движений и голосов никогда не слышно?» — именно в этот раз подумал крепкий сильный человек, поглядывая вдаль, готовя себя к движению. 

Подошёл. В траве, скрутившись в калачик, на какой-то истрёпанной «дерюжке» спал чумазый мальчик, лицом к  «засыпающему» уже костру. На стриженой голове хорошо проглядывались светлые метки шрамов. Под ногами предательски «заговорили» камни.

Ребёнок вздрогнул, но вроде гостя не испугался; устало поднимаясь, только спросил:
    — Поймали чё… дядь?
Лёнька присмотрелся, не стал раньше срока рот открывать. Голодному костру подбросил хилого хвороста. Под ожившей яркостью только сейчас рассмотрел фиолетовый синяк под правым глазом у пацанёнка.

    — Да есть чуток! А у тебя как успехи? — с улыбкой добросердечно прозвучал человек.
    — Та от…  пару окуньков и сё! В прошлую ночь было луче, — соплями шмыгнул белокурый неухоженный рыбачек, пушисто моргнув густыми ресницами.
    — А ты что один?..  А где батя твой… ну или брат?

Парнишка погрустнел, в складочку сморщив кожу у переносицы. Закачал губами, желваки оживив, грязные ручонки. Вскочил, стал дрова собирать, в прожорливую алую пасть кострищу бросать, боясь глазами встретиться с приставучим чужим дядькой.

    — Дяденька! А у Вас крючок на «десять» есть? А то мой, на донке, об камень наверна зацепился. От… оторвал! — убегая от неприятной ему темы, заспешил озадачить Лёньку мальчишка.  — У меня были… прада… я в темноте обронился, рассыпался. Затра по свету…  бязательно найду. Я на том месте кепку сою оставил.

Лёнька молчал, на душе подвывало, больным камнем давило на самую середину сердца. Перед ним сидел несчастный мальчик, детству — которого, по всей видимости, завидовать не надо.

    — Пойдём к моему костру. Там у меня всё! Да-а... а как тебя зовут смелый рыбак?
    — Лёня!
    — О-о! Тезки! — засмеялся мастер, консервной банкой заливая лишний уже костёр.
    — А чё вы дяденька смеётесь? Меня в честь Леонида Ильича Брежнева назвали. Я дяденька в день его рождения на свет появился. 19 декабря. В тот день по радиву тётенька об этом читала. Бабушка казала… пусть гворит, Лёнькой будет. Может счастливым станет.
    — А кто тебе это рассказывал? — спросил взрослый рыбак, стараясь идти с мальчиком в ногу.
    — Мамка!
    — А где она живёт?.. В деревне?..
   
Мальчик грустно и сухо шмыгнул носом, вновь потупил взгляд, пытаясь на ходу ухватить рукой какой-то ненужный камень.
    — Там! — махнул рукой в сторону недалёкого города. В чёрную совсем ночь, он хорошо полыхал осветительными огнями.
    — Это ты с самого города сюда ходишь? — реально удивился большой Лёнька.
    — А-а… ну-у! А чё… здеся ж недалёка.               
               
                20.               

                Пришли. Лёнька накормил мальчика ухой, дал колбасы. Схватил, набросился, словно никогда в жизни её не видел. Отсыпая в бумажку всяких крючков, искоса наблюдал как он рывками, голодно старается ухватить и надкусить, почти нежуя проглотить, будто вот-вот отнимут.
    — Бабушка жива?
    — Не-е! Помёрла… щё в позатым годе, — махнул рукой куда-то в звездное небо, уже дуя на горячий край кружки с чаем.
    — Лёнь! Ты не торопись…  — жуй! У нас же ночь впереди.
    — Ага!
    — А отец чем занимается?
      
Мальчик вновь растерянно заморгал глазами, с «перебором» подсыпая сахара в чай.
    —  А вы дяденька чё больше любите — зиму или лето?
    —  И то и то, Лёнь! В каждом времени года есть свои прелести! Ведь Лёнь ничего в природе лишнего и некрасивого нет... понимаешь! Надо просто с добрым сердцем на всё в мире смотреть, так же и подходить, понимаешь?  — трепливо развалился перед костром, перед пацанёнком большой Лёнька, пытаясь коротко донести ему своё видение мира. — А ты?
    —  Кнешно лето! Летом теплее спать на земле…
 
У мастера вздрогнуло сердце.
    —  Дяденька скажите, а чё у вас шрамы такие, и почему чуточку прихрамываете. Вас чё… машина сбила? 
«Эх! Не видел ты сынок как я раньше ходил…» — подумал Лёнька, в костёр подкинув,  буркнув ответ:
    —  Это длинная история... — Батю-то как зовут? 

Пацан, дернул плечами, потом криво головой.
    — Не знаю дяденька точно! Мне мамка сегда говорила, что папку на Афганской войне убило. И его звали Толей. Иногда… когда сильно… (осёкся) — говорила, что он на севере какие-то алмазы ищёт. Того папку уже звала Сережёй. Она когда трез… — мальчик резко разорвал нить звука, речи, трусливо спрятав глаза в себя. Стал ложечкой выедать с донышка кружки толстый слой не растворившегося сахара.

Лёнька всё сразу понял: «Мать пьющая!».
    — Я не врублюсь, Лёнь. Отчество твоё-то, какое?
    — Натолич!
    — Выходит Леонид Анатольевич! Теперь всё ясненько. А класс… в какой пойдёшь?         
    — У пятый!
    — А тебе форму, тетрадки, книжки, рюкзак уже купили?
    — Осьминог обещал!  А-а… это там… — вновь увернулся малец, боясь глубоко открыться.

    — Знаешь, Леонид Анатольевич! Так дело не пойдёт. Я с тобой по-честному, как новому своему другу, с открытой душой. А ты всё пытаешься, как сурок в нору спрятаться (взял паузу, вздохнул) — Тебе стыдно, да?
Мальчик сник, закивал головой.
    — А что стыдиться, Лёнь! Это жизнь! Я вот тебе расскажу, почему я такой, совсем не стыдясь.               
               
И бородач без утайки всё стал вспоминать и излагать. Мальчик, греясь у костра, укрывшись большой чужой курткой, с открытым ртом слушал горький чужой рассказ..
     — А осьминог, это кто?
     — Это дяденька Валера, он с тюрьмы недавно вернулся. У мамки пока живёт, как говорит: жиром обрастает. Казал, что когда под ним Центральный рынок вновь будет, он нам с мамкой большенный дом построит, во-о-о такой! (мальчик тянет в небо грязные ручонки, с тёмными точками незаживающих ранок) — и даже с баней… от. А счаса он какого-то моду, моду… от вафля я… забыл. Сё до этого помнил… — хочет сильно найти. Мамка ранише у дяди Валеры на рынке хорошо работала… мне почтишто нажный день мароженова покупала. А как пют… я тода сюда…

     — Лёнь! А синяк... кто тебе… ну…
     — Да-а… это… да это… я сам виноват.
     — Лёнь! Не честно... — Кто?..
     — Осьминог! Я ему не сю сдачу с магазина принёс. Ну-у… это… я только два мороженова себе купил… и одно, маме.  А он! А он!..

Мальчик захныкал, заплакал, уткнулся головой, носом в острые коленки. — Я же только мороженное.  А он: «Гворил — не жалко!  Но без разрешения никогда чужого не бери, не бери!..» —  и раз сильно пяным… и от!

Юный рыбак, вытирая сопливый грязный нос вонючим рукавом, утихая: «А какой он чужой… если мамка ему ести варит, рубашков купила… даже свитер…. и ещё ночует с ним, мне на кухне стелет.  Дядь Лёнь, ну какой я чужой, а?.. А он так… Мне так жалко мамку… она знаете какая у меня красивая… а он такой страшный и злой. На кухню ночью в трусах придёт и всё курит и курит… меня жизни сё учит… а я спать сегда хочу… а он толкает и толкает: «будь мужиком, учись быть терпеливым пацаном, живи по понятиям! А я не хочу такое терпеть… от!»
               
Тяжело и больно сосали ночной дымный воздух широкие Лёнькины ноздри, переваривая сильным сердцем всё, что сейчас перед ним лилось, распахивалось, открывалось.
    — Лёнь, пойдём ко мне, а?.. Примешь ванну, на диване у меня переночуешь. Я ранки тебе обработаю… а? А завтра будет день, и ясные наши мысли. Возможно, в город сходим, на рынке к школе тебе всё купим. Пойдём, а!.. Вставай, свои снасти иди, забирай. И не забудь кепку.  — А фамилия, у тебя какая?
    —  Лаптев!
    —  Наверное… лаптем в школе дразнят, да?
    —  Ну-у! А откуда вы сё знаете, дядь Лёнь?
    —  Потому что меня дразнили сухарём, ибо фамилия у меня Сухарев.         
               
                21.               
               
                Окончательно укладывая мальчика спать, Лёнька, удаляясь, в спину услышал:
    — Дядь Лёнь, а у вас есть чо почитать? Я сегда перед сном читаю. Я люблю к Оле Дмитривне ходить… к нашей соседке. Она на пианине учит играть девочек и мальчиков на «Комсомольской». Она добрая. Иногда мне печенюшков купляет. «Земленичные», — знаете такие? Я их люблю…  у-у… особенно с белым хлебом.

Хозяин подошёл к стопке книг на полке, из «строя» вырвал одну.
    — А хочешь, про меня почитать? Читал роман Виктора Гюго, «Собор Парижской Богоматери»
    — Наверна не-е! Покажите… (смотрит, листает) — Точно… не-е!
    — Это про горбатого звонаря Собора Парижской Богоматери, который любил красавицу Эсмеральду. Ну, в общем, читай… — там всё поймёшь.
    — А почему про вас дядь Лёнь? Вы чо в церкви нашей звоните, да?

Удобно устраивая мальчику напольный светильник, с улыбкой ответил:
    — Нет! Просто там главного героя Квазимодо зовут. И меня когда-то нехорошие люди так дразнили. Понял? И там красавица Эсмеральда боялась горбуна, а моя Эсмеральда ждёт от меня помощи… может даже чуточку любит… может… но не факт…

Мальчик вскинулся, откинул книжку к ногам, глаза его часто заморгали, наливаясь страхом.
    — Дядь... дядь Лёнь! Я вспомнил! Осьминог дружкам своим сё говорил, что этого «моду»… этого Квазимоду надо за горло… нет-нет… от вафля…  не так… а-а… вспомнил! За жабры взять! Он говорил: квартиру… не-е.. не так… от вафля… а-а дом… не-е… хату тот продал… его братанов на кладбище отправил.

Лёнька тяжело опустился на край дивана.
    — Пожалуйста, вспоминай всё, что они говорили. Это важно Лёнь! И для тебя, и для твоей мамы. А для меня… понимаешь сам…
    — Щё он говорил, сильно пяным гогоча, что сначала в дружбу к спортсменам влезет, и вместе уже — с чёрными на рынке разберётся, а потом уже с вас душу и деньги вымут… не-е… не так… от вафля… а-а — вытрясут, главное, чобы только утюг был и свет в доме. Смеялся…  утюг и немого заставит говорить. Ещё…  гворил что… (и маленький засыпающий гость всё говорил-говорил-говорил) Даже и страницы не осилив, ребёнок засопел, продолжая что-то бормотать уставшими губами, фиолетовый «фингал» «утопив» в душистую чистую подушку.

Нахлебавшись страшной информации, Лёнька «сытым» вышел в тёмный двор, сел на крыльцо, обхватил ладонями голову. Душу безжалостно драли кошки. «Надо на опережение действовать, надо защищаться — но как?» Уже доходило, уже понимал: «Он на крючке! Ходит, стоит уже у очередного обрыва, пропасти! Дело только времени, когда безжалостно подсекут, окончательно угробят!»

Мастер слышал, от людей уже знал, в СМИ читал, что очередной передел сфер влияния в городе полным ходом происходит. Сколько их новеньких чёрных мраморных уже глыб на кладбище уродливыми страшными зубьями из земли выросло, взошло, с ликами совсем молодых ещё жизней.
               
                22.

                Рассвет, непривычно для утра забагрянился, колобком выкатывая огромный раскалённый солнечный шар из-за тёмного щербатого леса, из-за их деревенской «вихляющей» реки. Ласкают первые тёплые лучи чистенькую Лёнькину мордашку. Он за столом у доброго дяденьки сидит, за чистенькой скатертью завтракает, «глазеет» большой телевизор. Вокруг много света, тепла и уже сердечной дружбы.

Большой же Лёнька, в машинке отстирав того одежонку, на доске гладильной ей стрелки наводит, продолжая, молча мучить свой мозг: «Как жить дальше? А с «ним» как быть?..». Телевизор бубнит, всякое «неинтересное» для мальчика показывает.
    — Дядь Лёнь! Можна я переключу, а?
    — Смотри, что хош?

Хватает пульт, выщёлкивает «криминальную хронику» по городу.
    — Оставь! — угрюмо буркнул хозяин, пыхнув паром, в воображении представив этот утюг на своих кубиках пресса, крутой груди, и того, четвёртого, с верблюжьими губами, ржущего мерином над его поджаристым вонючим мясом.

«...Сегодня, в центральном районе города, по улице Советской, в пятиэтажном доме «хрущёвке» под номером 15, на третьем этаже, в квартире 45, в 02.30 минут ночи произошел сильный пожар…»

Мальчик перестал жевать, его глаза округлились. Он рукой ткнул в сторону экрана, сглотнул непрожёванный кусок.
    — Дя-а Лёнь! Это ж-ж наш-ша! («съехал» на пол, перед большим экраном ротозеем замер)
«… имеются погибшие. Это хозяйка квартиры: (называют Ф.И.О. и дату рождения), работник центрального рынка, и ранее судимый, нигде не работающий (называют Ф.И.О. и дату рождения), в криминальных кругах значился под кличкой «Осьминог». В ходе первых разбирательств и расследования установлено, что в данной квартире вели асоциальный образ жизни. Квартира выгорела полностью. На основании того, что на трупах были обнаружены множественные колото-резаные раны, можно предположить, что люди были сначала насильственно убиты, а потом квартира подожжена. По оперативным данным, сожитель, по возвращению из мест заключения, претендовал на место ранее погибшего криминального авторитета по кличке «Цезарь». Сына хозяйки, — мальчика по фамилии Лаптев Леонид Анатольевич — двенадцати лет,  в пострадавшей квартире не оказалось. Просьба, всех, кто знает его местонахождение сообщить по номеру (называют). 
 
   — Мамочка!!!.. Мамочка!.. А как же я?.. — ударился об стены избы душераздирающий крик ребёнка, — уже сироты, в слезах ничком падающего на пол, в страхе «захолодив» сердце большому Лёньке, уже понимающему, какая ответственность внезапно свалилась на его плечи.               
               
                23.               
               
                Прошло, пролетело, улетучилось три года жизни с небольшим «хвостиком». Долго и больно пришлось биться с махровой жирной бюрократией, чтобы ребёнок, оставшейся в воздухе жизни совсем без родных, закрепился при Лёньке.

Уже на волоске висело дело, не в пользу мастера и мальчика. Ушлые дельцы,  мнимые родные, подкупая всех и вся вокруг, над однокомнатной квартиркой крикливым вороньём закружили, чувствуя жирную лёгкую наживу, которую уже мастер с пацаном в порядок привёл. 

Как снова люди добрые и порядочные помогли. Всё те же корреспонденты местной газетки постарались, разместив на первой полосе разгромный материал. В то утро, во «дворце» шушукались, говорили: справедливый мэр саданул кулаком по столу, толпе угодливой лощёной прислуге крикнув: «Деятели! Доколе будите мучить несчастных!» 
               
Не открывался Лёнька парнишке, о своей сердечной ране. На почту отправлять «гостинцы» — один, в дорогу дальнюю, в угрюмые ограждённые места, к «ней» — тоже  без него. Что-то скажет, ответит, стыдно соврёт, поставив себе задачу на всю жизнь – всё скрыть.

Ведь чуточку осталось, она вот-вот условно-досрочно освободится. Одно неприятно ложилось всегда на душу: её реакция на его разговор о мальчишке, можно сказать уже сыне. Не цеплялась за тему, за разговор, за сироту, всякий раз «сваливая» в сторону, на другую тему.

Только в храм, вот это обязательно — Леонида Анатольевича берёт. Тот поначалу стеснялся, стыдливо роптал, даже плакал, боясь, что увидят одноклассники. Но всё восстановилось, как надо пошло. Мальчику нравится, что его друг, защитник, уже родня, духом преображается после божьего дома, с лёгкостью с радостью выполняя все его просьбы, то туда поехать, то туда пойти, может и достойное что прикупить.

Ему приятно, что с эго жизненной опорой, этим сильным и крепким внутри, и с виду человеком, старающимся всегда прямо держать спину, слегка прихрамывающим, многие здороваются, улыбаясь, руку подают, о житие-бытие спрашивают, всегда советуют: «Если какая помощь нужна, то ты Лёонид Палыч говори, не стесняйся! Всегда поможем!»               
               
                24.
               
                Однажды со школы ученик пришёл, и сразу в себя спрятался, скрывая разбитые кулаки.
    — Кого бил? — перегораживая ход, — строго рыкнул Лёнька, глазами тыкая в сбитую кожу.
    — Ай… так… на перемене дурачились… ну… и от!
    — Лёнь!.. Мне-то зачем?

Парнишка опустил голову, вернулся на кухню, стройным, уже широкоплечим замер у окна, задумчиво высматривая снующий муравьями народ. Ртом в стёкла, спиной к тёзке — длинно заговорил, вроде как спасительно душу начал изливать:
    — Да есть там у нас один. Всё «поднакивает» меня. Всегда в новом ходит, через это кличку «Витрина» заработал. Раньше «медяком» дразнил. Он из богатой семьи…  наглый… выбражулистый…
    — А почему «медяком»?
    — А-а! (как крылом — отмахнулся рукой) У нас недалеко от школы раньше магазин и пивнушка была. Там иногда дрались… «пьянь» валялась в траве… ну обронят, какую копейку. Ну-у… а я на перемене тайком бегал туда… и вокруг рыскал, искал…
    — И что… много находил?

    — Раз даже кошелёк, полный денег. Но я не стал толстой продавщице отдавать. Она обманчивая была. Мужики всегда злые на неё были, что сильно пиво водой разбавляет, и со столов ленится вовремя вытирать, матом ругается, похлещи, чем они. За то на каждом пальце по золотому кольцу.

Мамка хотела нам взять… меня даже за ухо тягала… злилась… кричала: «Отдай мне сынок!». Тогда с деньгами совсем худо было. Её тогда везде за пьянку уже выгоняли. Она даже кричала, что ты мне больше не сын… Я плакал… но не давал! Короче… я написал объявлений, что нашёл — и адрес.

А через три дня к нам с мамой пришла маленькая щупленькая женщина, и сказала, мол, всю заводскую получку обронил её непутёвый муж. А у неё четверо… они её так ждут. Точно обрисовала — какой, и что фотокарточка внутри есть — их «маленькой» самой. Мамку мою со слезами похвалила, что меня вырастила правильным.

А вот у неё не получается со «старшим»… совсем измаялась, от рук отбился, ну просто бандит, уже даже на учёте. Вроде как надо гордиться мной, а сама смотрит на наши оборванные обои в прихожей, и боится в гости зайти на чай. Мама тогда уже сильно пила. Я, было, пойду на рынок, по рядам похожу. Ничего никогда не просил… там были разные тётеньки, были и добрые… что-то давали. Я мамке принесу... а она уже пьяная спит.
 
Рассказчик садится за стол, отваливается к стенке, закрывает глаза, вздыхает:
    — Я не знал, что та тётенька ещё в школу пошла, к директору, чтобы в пример поставили перед всей школой. А он, сразу рыкнул «классной»: «А ну сходите туда, поговорите, узнайте, что он там делает?  Ну, та пришла к этой «толстой»… наверное, и в магазин… там и наговорили: Ну да… лазит, шныкает, как собачонка вокруг крутится, видно будущий воришка, алкоголик!» Мне на линейке, стыдно, при всех и влетело. Я тогда с уроков ушёл… потом, в деревню, на речку. Мне всегда, когда совсем плохо было, я шёл туда. Пешком… не по дороге, а по своей уже тропинке, чтобы люди на трассе не спрашивали: «чей? куда? зачем?»

Школьник замолчал, отрешённо и расплывчато поглядывая в себя, в светлые окна, в равнодушную совсем чужую жизнь. Лёнька уже раньше от него знал, сейчас слушая рассказчика. У того на отвесном берегу реки был небольшой схрон-лаз, который вырубил, вырыл настырный ребёнок, чтобы в дождь, в ветер прятаться, лишний час поспать, восстановиться. Когда деревня стала обрастать дорогими домами, жильцы выбрасывали «старье».

Его в темноте и собирал пацан, как суслик всё стаскивая в своё убежище, утепляя его и облагораживая, развешивая в тесной норке картинки с красивой чужой жизнью на далёких каких-то Курилах, где медведи рыбу из воды легко в полёте ловят, где «Авача» так завораживающе курит. Всегда мечтая уехать туда жить, до отвала «налопаться», как пишут вкусной очень ягодой, под названием красника-клоповка. А больше конечно, чтобы мамка бросила пить, и не водила «разных»… а нашла себе настоящего друга, который будет её жалеть, и приносить «пироженки» которые она очень-очень любит.

    — Одна только «историчка» пожилая уже… меня поняла, пожалела. Она всегда за меня. Я её люблю! Когда она в гололёд ногу сломала, я ей картошку покупал да крупы. Она одна живёт в районе «башни». Я знаю, какие… я домой тоже всегда покупал, когда мамка сильно... ну... это... Она говорила, мы хорошо жили, когда Осьминог с дружками всех в страхе держал. Помню, сказала…. что он-то, до тюрьмы нормальным был. «Там» зло испортился, меня невзлюбил, всегда называл вафлей. На той линейке директор и сказал, что стыдно ученику медяки собирать возле злачных мест. Вот и прилипло «медяк».

Лёнька, не отрывая взгляда от парнишки, слушал его искреннюю речь, радуясь его сердечной открытости, печалясь за украденное детство.
    — А сегодня девчонкам, при мне, смеясь, Витрина ехидно пырснул… (мальчик замолчал, подошёл к плите включил конфорку, поставил подогревать котлеты)
    — Что сказал?
    — Что я с махровым убийцей в церковь хожу, его грехи отмаливаю! Ну… я… при его светленькой Женечке… с правой, как ты учил… ему и «впорол»! Только ботинками своими дорогими в воздухе мне помахал.

Ха! Ха! Ха! — облегчённо свободно рассмеялся младший Лёнька, радуясь своему смелому мужскому поступку. — Думал, в ответ рыпнется! Не-е! С угрозами, с матами, в обнимку со своей Женечкой поплёлся, красную свою кровку её платочком утирая. Застучал гавнюк. Директор заставил «объяснительную» писать.
    — Писал?
    — Да! Как есть, так и написал… а зачем я врать буду. Дорошиха Валька и Катя Лучистая подтвердили мою правду. А вот Земляничка Светка сфальшивила, прикинулась немой и дурочкой. Вроде не видела и не слышала такого. А ведь рядом стояла скромная красотка. Иван шахматист, он под Витриной «ходит», тоже соврал. Стыдно пап.

У Лёньки подпрыгнув, вылетело сердце, поцеловало небо, и вновь вернулось — такое сладкое-сладкое, от беседы, от последнего слова, которое за столько уже лет, первый раз слетело с уст юного Леонида Анатольевича, которому когда-то, девятнадцатого заснеженного декабря, бабушка пожелала быть непременно счастливым, как когда-то «дорогой наш Леонид Ильич»
      
                25.               

                Когда осталось совсем чуточку до «её» освобождения по «УДО», ему пришло письмо. Оно Лёньку «подстрелило» на даче, когда рыжая юморная баба Клава от сварочного аппарата мастера отвлекла, с письмом заодно попросила, её большого уже внука с ним утром бегать.

Тот вроде на соревнованиях в школе непременно должен первым прибежать, чтобы в армии любому вредному «дедушке» сдачи дать, в будущем — потомство, внуков здоровыми воспроизвести. «Эх!» — с улыбкой вздыхает сварщик, сколько «их-таких»,  с ним уже бегало, да не все выдерживали, скисали, ломались…

Ушла женщина с положительным ответом,  оставив ему страшную весть. Она «чёрным» вылилась из этого конверта. Лёнька до этого уже догадывался, прибывая в гостях, «там», что изменилась она, вроде как охладела.  Но что б такое!!! Да! Он много читал, с «бывшими» общался, интересовался, через это уже хорошо представлял  лесбийскую «заключённую» любовь.

Но чтобы его Наташка!.. «Коблы и ковырялки!» Какая жуть! — стонала Лёнькина душа, прося выхода, каких-нибудь лекарств, водки.  Как такое возможно с ней!? Как такое пережить!? Какая же это «исправительная», если так страшно уродует, калечит женскую психику, начало, суть. Какая польза потом обществу от таких изуродованных душ? Это не «исправительная», — это какая-то «мстительная», это сознательная порча, планомерное уничтожение личности, своего налогоплательщика, защитника, гражданина. 

В тот вечер не поехал к младшему Лёньке, а дико, в «хлам» напился. Да, она просила прощения, ещё много чего обещая в этой чудовищно несправедливой записке. Но уже всё было сломлено, испоганено, отобрано. Все мечты пусты и напрасны!
               
                26.
               
            А ровно через месяц, его у дачи поджидали. Коротко стриженная суровая женщина, с острыми скулами, такими же нижними клыками, дико чёрными цепкими мужскими глазами, в брюках, в «берцах», куртке, с сумкой через острое плечо, курила. На пальцах под «ноль» стрижены ногти, без лака, длинная, из неразборчивых букв синяя наколка на запястье.

Лёнька под «градусом» домой шёл, чувствуя надвигающий холод осенней ночи. У друга в ремонтном гараже, где его Ниву «лечили», пузырёк на троих «раздавили», наговорились, друг другу хорошей ночи пожелали.

Приблизился. Незнакомка бычок замяла об оградку, и демонстративно сплюнула, вытерла рот, выпрямилась, выдвинув вперед небольшую грудь, с виду, которая вроде была лишняя, которая ей не «шла».
    — Здравствуйте!.. Вы ко мне?.. Дело, какое?..
    — Сухарев Леонид Палыч!? Правильно понимаю?
    — Он самый, как такого не узнать. Ха! Ха! ХА!  А я вас сразу не узнал… Вы «оттуда» — да? Проходите, проходите!.. (она идёт по его следам) — Я, когда на последнее свидания приезжал, видел ваш свирепый взгляд в моё лицо. Сколько ненависти было…  да… именно в лицо!
    — Вам показалось! Я такая по жизни! — сухо ответила прокуренная женщина.
    — Вы уже освободились? Или как у вас…  «откинулись?»
    — Да! А вы письмо от Наташеньки получили?
    — То?.. Где это… ну… (У Лёньки не поворачивался язык говорить про «это» – хоть и был выпивший)
    — Да…  и про это тоже! Вот и хорошо! Вот и отлично! Теперь вы всё знаете. С иллюзиями покончено.

Лёньку осенило, он вскинул брови:
    — Го! А не выль та, в кого так влюблена Наталья Эдуардовна! Простите, я ничего не понимаю в вашей иерархии, сленге. Читал в «инете» только, что есть Коблы и ковырялки. Глядя на ваш дерзкий, можно сказать мужской вид…

Лёнька глянул на нижнюю конечность женщины. Она сидела на стуле, закинув ногу на ногу, оголив кусочек её волосатой матовости. «Волосатые ноги! Какая жуть!».
    — Можно предположить, вы живёте в роли её мужа, то есть вы Кобла, а Наталье Эдуардовне, этой полногрудой пышке, сладенькому цветку отводится роль жены, пассивной лесбиянки. Я правильно всё разложил?

Лёнька вдруг увидел в её глазах весёлую вспышку, лёгкий теплый всплеск радости и грусти. «Так это же что-то на подобии любви сейчас пыхнуло, блеснуло! Это самые живые чувства обозначились, обнажились!»

    — Я на эту тему не буду говорить. Это не вашего ума забота. Давайте к делу! Она меня просила вас спросить про чемоданчик. Он в том же надёжном месте, где и раньше был?               
               
Лёнька внутренне напрягся. Он знал: «Всё давно обговорено! Какие ещё вопросы? Этим «товарищам» доверять не стоит, — хитро разведут, подставят, и не поймёшь когда сделал роковую ошибку».
    — Я вас не понимаю. Что за чемоданчик?..  Вот скоро выйдет, пусть сама у меня спросит. А я ей уже тогда и отвечу. А теперь прошу освободить мой дом. Мне надо по делу уходить. Да и ваш поезд уже скоро… опоздаете.

Уже за воротами, в её сухую спину спросил:
    — Можно вопрос?  А вы отбывали за убийство?..
    — Она расхохоталась, облизнулась, достала сигарету, подошла в упор к Лёньке. Дыхнула в него «тухлым», вкрадчиво, с каким-то большим внутренним удовольствием произнесла, глядя в «бирюзу» Ленькиных больших глаз:
    — Любого завалю за свою любовь! Ты понял Лёня — за Натаху, любую или любого! И мне... (матерится) — Она мой смысл жизни. Вам эту тонкую материю жизни просто не понять! Иллюзии здесь излишни…

Уже удаляясь, ещё раз повернулась, крикнула:
    — Я историю твоей жизни знаю. Ты настоящий редкий мужик… прости… но так случилось… так звезды наши сошлись и разошлись. Иллюзии здесь не уместны. Да-а… ещё! Вы сильно не расстраивайтесь… вы всё равно, её никогда не удовлетворяли!
И коварная женщина пошла, слегка покачиваясь, как мужик, как «работяга» со смены.
               
                27.               
               
                Декабрь снежно огрызнулся, навалив полную шубу снега. Дачное раздобревшее селение, а когда-то маленькая деревня притихла, укрывшись тёплым белым одеялом. Суббота на календаре и ночь. Из Лёнькиной трубы в чёрное небо пьяно вьётся слабый дымок. В избе два Лёньки копошатся, возятся. Мужики собираются в темноту, на речку, налима на «стук» ловить. Вдруг «залю-лю-кал» сотовый.

    — Да, мамочка! Слушаю! Слушаю! Говори!
    — Сынок! Приезжай срочно… здесь с папой совсем плохо! (Лёнька чувствует необычный материнский голос)
    — Мам! Конечно! Конечно! Я счас… я подумаю как лучше!
Слышно какая-то возня, а в трубку снова:
    — Сынок! А ты такси возьми! (слышно, как мужчина шёпотом женщине подсказывает) — Такси-такси сынок… а мы здесь уже оплатим!

Как вдруг Лёньки из его села, из его родительского дома, истошно громко в ухо прокричали:
    — Лёнечка!!! Сыно-ок!!!.. — не приезжай!!!  Тебя здесь убьют!
И связь мгновенно оборвалась.
Лёнька трудно задышал, придерживаясь за стол, присел, совсем ничего не понимая: «За что?.. Почему именно там?..»
    — Поедем на «своей», заодно бате резак отвезу, — скомандовал старший, младшего попросив всё спешно готовить.

Пять часов позади, в белой кутерьме, ужасной видимости, в постоянных гаданиях: «За что? За что? За что?» Если бы курил, точно бы пачку уже выкурил… а так… терпи-терпи… верь и на лучшее надейся.
    — Пап! Уже подъёзжаем…да? Я помню этот крутой спуск и поворот.
    — Это страшное место Лёнь. Местные его называют «рулетка». «Повезло, не повезло». В мою бытность здесь, сколько машин разбилось. В основном чужаки… с севера несутся. А дорожникам хоть бы хны. Давно бы этот угол леса срезали, мост расширили, и спрямили дорогу... и чего ждут?

У родительского дома стояла какая-то битая «копейка» — развалюха. «Какая-то видно «гопота» припёрлась. А зачем?» Собака истерично «разрывалась» на цепи. В избе мать и отец сидели в зале. Мать заплаканная, всё покачивалась, платочком утирая раскрасневшийся нос. Отец курил, свесив тело на колени вниз. Рядом лежал листок и ручка.
    — Мам! Что случилось? —  кинулся к родителям их Лёнька. За ним следом плёлся большой уже Лёонид Анатольевич, с сумкой через плечо.               

Сзади, из кухни, двое «громил» в масках, манекенами плавно выплыли и застыли, наизготовку наставив непонятный «ствол».
    — Куда ж ты сынок влез?.. Зачем? Зачем?  — стонала мать, выхватывая со щёк быстрые слёзы. — Мало ты намучился… какое горе, какое горе нам всем принёс!
    — Лёнечка! Ты мамку свою с папкой до инфаркта не расстраивай. Знаешь, не хочется хороших людей за пустое, доводить до страшного. Ты парень понятливый, думаю, быстренько сговоримся.

Чёрные люди, вывели Лёньку в сенцы. Там изложили свою просьбу: быстренько тайный чемоданчик им на дальнейшее хранение отдать. Без раздумий и истерик, сопротивления и разных хитростей подчиниться. Лёнька, сразу в мыслях на след попытался напасть: «Это же его Наташенька значит, по всей видимости, своей ревнивой напарнице по сексу, по удовольствию, по кровати, завешенной одеялом, такой сокровенной информацией в пылу неописуемой страсти поделилась. Ой, как зря!.. Но ведь там любовь… вроде как верность и защита» — не могла та сухая, жилистая её обмануть, предать! Говорят, пишут — такой союз всегда крепок, и дико ими охраняем». 

Но надо было врать, изворачиваться, перенаправив стрелки, всё равно на ту, немногословную, с волосатыми ногами, в мужских ботинках.      
    — Поздно ребятушки припёрлись! Вы я так понимаю, всё уже знаете. Так вот возлюбленная моей бывшей пассии из колонии вернулась.
И он начал на ходу «буроить», нести, подробно «городить», рассказывая скрытным людям, лесбийскую их историю, в конце дополнив: «она и забрала!»

«Чёрные маски» в удовольствие курили, через чёрные прорези, улыбчиво поглядывая на «трепача», развязно ожидая, когда тот окончательно «сдуется», выговорится, затихнет. А когда, наелись никотина, зло, с угрозой рыкнули, нечаянно, неосторожно обронив, что дамочка, по кличке «Спица» — свой человек.

И тут Лёньке дошло. Это её гонцы! По её наводке, возможно, орудуют. «Его» страстную, глупую, доверчивую, «заблудившуюся» Натаху оставляя «с носом», ни с чем… Лёнька попытался своё доказать, как главный, с большой головой, в прорехах блеснув чёрными глазами, цыкнул:
    — Ты с нами браток не играй! Ты нашу доброту, и время, проведенное здесь, не оценил. — Давай Сивый, — с легонца накинь!

Напарник подскочил к матери сзади, и накинул на шею удавку, стал сразу, без желаний, просьб, раздумий женщину душить. Мать захрипела, закатила глаза, судорожными руками беспомощно хватаясь за леску, за сильные лапы в перчатках. Лёнька одновременно с отцом, с криком, кинулся к ней. Но его успел догнать жутко больной удар в печень.

Лёнька свалился, застонал. Отца остановил тот, кто давил, ногой умело саданув в малую берцовую кость ноги. Хозяин юлой закрутился на месте, упал на диван, с криком хватаясь за худую ногу.
    — Всё!.. Отпустите маму!.. Я счас принесу! Пап… где лом? Пошли, поможешь.
               
                28.
               
              — Вот сынок листок… я что слышал, пытался записывать. Ты же будешь обращаться. Думал, милиции поможет…
     — Пап! Какая милиция… о чём ты говоришь?
Читает отца каракули. «Молодец бать… пригодится… кличка второго высветилась… это уже что-то. Ну, и конечно «Спицу» знают. Сама ручки не морала… — хитра стерва» — думал Лёнька, мучая голову — как дальше поступить. 
    — Куда вы в такую метельную ночь сынок спешите. Хоть переночевали бы, баню давай стопим.
    — Мам! У меня встреча с заказчиком в девять. Я должен успеть! Моему слову верят, я подвести не имею права. У меня, пойми… авторитет, марка, имя. Да-а… на дорожку нам крепкого чая, пожалуйста завари в термос.   

    — Бать, только не гони!  Я прошу тебя, я боюсь, как занесёт... Смотри, как крутит… — Успеем… — слышь?
    — Без волнений мой друг! Я чувствую машину, как и дорогу, ты лучше мою любимую музыку поставь.
    — Сотри-сотри пап! Машина с мостика… сотри, глянь! Кверху колёсами… — остановись.
    — Вот тебе и «рулетка» Лёнь!
    — Так это же наши похитители! Не далеко уехали.

Лёнька осторожно спустился, осмотрел, искорёженный солон, стал бубнить:
    — Уже не поможешь несчастным. И зачем так было гнать ребятки… вы же видели знак… да и так ж… своего добились… не пойму? На радостях… на радостях глупцы... Шальная деньга души ваши грешные распирала. Вот и распёрла на деревянные ящики.
 
    — Пап! Люди ещё подъехали… идут. Надо на колёса её поставить… вдруг, кто ещё жив, а?
    — Да кой-там… кровищи… (смотрит вверх, на «вахтовку») говорит:
    — Это наши «поселковские», с лесосеки видно — пусть, куда надо сообщат. — А нам Лёнь ехать. Дождёмся… уедут… надо сразу дипломат наш искать.

                29.               
               
             «Лёньки» не поехали в далёкую колонию, смотреть, как «она» выйдет на сладкую свободу, которую он все эти годы ей мостил, без благоустроенного жилья оставшись. Мастер не прятался, трусливо не кружил. Он работал, и знал: «она» его обязательно найдёт! И возможно не знает, что «Спица» её жестоко пыталась «бортануть». Как те, несчастные парни – мертвецы, сыгравшие на лысой резине в «рулетку», в дикую сибирскую метель с деревянного коварного моста, на кухоньке его матери хорохорились.

Ожидая его, с домашним хлебом, уплетая наваристый её борщ, смеялись, называя бывшую зэчку, — наивной «Иллюзией». Отключив мозги, предвкушая крупный уже куш, болтливым языкам волю давали. «Мол... надо что-то будет решать, и чемоданчик ей, как своих ушей, уже не видать!» Трепались, не зная, что хозяин хаты за перегородкой с растопыренными ушами стоит, и всё записывает. Он знает… — милиции должно помочь… — пригодиться!

Лёнька одно всегда помнил, на душе монолитом хранил. Это Наташка его когда-то от длительного заключения спасла, от души постаралась. Пусть она уже совсем «чужеродная», «испорченная», не его. Всё равно надо тот поступок достойно ценить, и всю оставшуюся жизнь быть благодарным, не делая ей никогда плохого.

Поэтому, когда позвонили, и назначили встречу, как в новой уже стране — звучит противное — «рандеву», Лёнька, не раздумывая, согласился. Правда, отказав во встрече — на своей даче, территории, избе. «Умерла, так умерла!» — думал он, всё чаще и чаще ловя себя на мысли, что всё больше и больше думает о той, скромной, тихонькой прихожанки, в длинной юбке, с жёлтой «пшеницей» волос на чуткой головке, в цветастом платочке.

Женщина всегда стоит в сторонке от всех, и трудную молитвочку шепчет, (как он когда-то давно) вроде как, не замечая никого, даже добросердечного активного располневшего батюшку, только на крепкого бородатого мужика Лёньку, иногда лучисто «стрельнет» и задом-задом, со знамениями из храма выйдет.

И семенит мелкими шажками на остановку, не замечая, что за ней идут, вроде как провожают. Она сядет смирная в автобус, поедет. А он, остановится, смотрит ей в след, так и не решаясь подойти, заговорить, чувствуя, что уже тянет, и, наверное, никогда не забудет, не «отцепится».
               
                30.               
               
          — Она не могла! Она не могла меня обмануть! Не верю! Не верю! — ладонью закрывала свой расстроенный рот Наталья, не сдерживая свои лохмотья остаточных нервов.
    — Я ничего не знаю, Наталья Эдуардовна! — зло ударил землю тростью взволнованный человек, в «цивильном». — Надо было языком не болтать, в души чёрные меньше верить. Вы понимаете! Они мою мать леской душили! Вы можете представить моё состояние. Вы сами во всём виноваты! Вы меня слёзно помню, просили, чтобы я как своё сердце берёг. Знаете… и я берёг этот страшный дипломат. Своими же руками когда-то сделал, — подарил. Даже мысли не допускал заглянуть в него, из любопытства глянуть, что ж там такое лежит, из-за чего такая сучья возня и людей погибель. Я слово всегда держал, в отличие от вас.

Почерневшая, исхудавшая и жалкая Наталья плакала, и только всё наговаривала, поправляя по тюремной привычке новый платок, который она никогда при другой жизни не носила. «Все предатели, все лжецы! Никому веры нет, все ради денег готовы на край ада пойти! Все! Ничтожные жалкие людишки!»   

    — Зря вы так! Есть на свете один человек, который совесть не продаст, и в яму алчности не упадёт из-за ваших поганых наличностей.
    — Я знаю… — это ты Лёонид!.. — Святоша! Прости… — успокаиваясь, всхлипнула женщина. — Прости… — нервы!
    — Ошибаетесь Наталья Эдуардовна! Это старшеклассник, теперь мой сын, по фамилии Сухарев Леонид Анатольевич. Моя гордость, моя мечта, моя смена. Он чист, как утрешняя роса на кленовом листочке в августовский день. Он мой теперь маяк. Я для него живу. Знаешь, как здорово оказывается, для кого-то жить!

    — Зачем тебе «это» — подкуривая «очередную», равнодушно спросила, цепко сканируя в его глазах ответ. — Ты ж молодой ещё, найдёшь кого… женишься. Дети пойдут. Понимаешь же… зачем тебе лишние проблемы… нагрузка?
    — Нагрузка… — говоришь? Я не узнаю вас, Наталья Эдуардовна, не узнаю, — выдохнул воздух разочарования из себя мужик, не моргая, глядя куда-то вдаль, где бело-жёлтые березки на ветру макушками шумели, целовались.  —  Вы страшно, вы дико изменились, Наталья Эдуардовна. А про себя подумал, не сказал: «Уже отравленная липким ядом зэковского мира»

    — Давай на «Ты», как раньше! А то, как чужой… заладил… честно, — режет ухо  (в сторону сплёвывает)  «Исправительная», называется… а сколько вас таких несчастных баб, «большая» земля обратно примет! А ведь у многих детки, доченьки-девочки – преемницы, помощницы. Какие раны... какая боль... какой стыд перед сверстниками, одноклассниками, подружками. Травмы на всю жизнь.

«Исправительная» — какое лицемерие и цинизм!» — думал про себя солидный мужчина, по обыкновению своему, стараясь в любой ситуации держать спину, тело прямо, помогая тросточкой себе при ходьбе, как когда-то его учил лечащий врач, теперь уже покойный.

Наташа сидела, а он стоял столбом за её спиной, сдерживая себя, чтобы не прикоснуться, не обнять.  Как, когда-то, к груди прижать, — мягкую, тёплую, душистую, дорогую, пахучую, офисную барышню, в ушко наговорив всяких «приятных сладостей», и ещё, что «очень-очень» соскучился, хотя прошло каких-то семь часов.

   — Давай, без пошлой лирики. Иллюзии здесь не уместны. Я Лёник реалисткой стала. (Лёньке — этот «Лёник» противно сейчас резал ухо, но он не перечил… —пусть!) — На мир смотрю теперь без тех ярких и радужных линз, которые оставила «там»… перед воротами, в Мордовской канаве. Мне Лёник ты не судья, и всякий здесь сидящий на лавочке, и тот мент, что во-о-н стоит… толстый… у азиата ксивы проверяет, явно раскручивая на бабло.  Никто, — кроме тех, кто там был. Понял?  Ты знаешь, для меня раньше зелёный цвет был любимым. Теперь на него смотреть не могу. Не поверишь… из цивильной одёжки зелёное всё выбросила. Как я теперь ненавижу людей в «военке». Я до «того» их не замечала, а сейчас я их боюсь. Мне кажется Лёник, что он на меня сейчас наорёт, крикнет, обматерит. Говорят это пройдёт… а пока… а пока я там… я там Лёнечка…   

   — Упаси Боже Наташ… — какой суд… какой судья. Это твоя жизнь, твоя дорога. Ты знала, на что шла, когда спрыгнула с правильной дороги на обочину. Я всегда помнил и буду всю жизнь помнить, кто меня спас от рёшётки.  А сама вишь… не сбереглась.  Знаешь… как мог, помогал… думаю, грех на меня в сердце держать обиду.
    —  Мы же об этом поговорили…  Не надо! Ты настоящий мужик, друг, помощник. Но так получилось… вышло… человек слабое существо… соблазны  — они как мёд для мухи…

Она закурила, скинула с губы соринку, закинула ногу на ногу, искоса бросила тяжёлый взгляд, спросила:
    — Почему мне в твоей квартире в городе открыли чужие люди, и сказали, что ты здесь уже давно не живёшь.
    — Потому что продал, деньги ж нужны нам с тобой когда-то были… помнишь… Братец твой знаешь же…

Наталья, уронив сигарету, закрыла руками лицо. Её плечи дрожали, она тихо плакала в свои мозолистые ладони, тёмными паукастыми пальцами закрывая осунувшиеся, уже совсем чужое лицо: «Господи спаси меня! Зачем? Зачем? Зачем? Я жила с мечтой, с верой… вот выйду, — заживу! Меня «грел» наш дипломатик. Там было моё будущее, понимаешь ты святоша! Зачем ты его отдал?.. Надо было их…»

   — Что-о?  — закричал надувающийся Лёнька, выскочив из-за спины, — привлекая на себя внимание посторонних людей на лавочке. — Что-о надо было?.. — Убить? — Да? Ну, давай вываливай свою тюремную правду! Ты знаешь, сколько около моей жизни, около моего «я» уже мертвецов, — сосчитать?.. Ты знаешь, что они иногда ко мне во сне приходят, и просят, то закурить, то выпить, и всё к столу весело зовут, просят только убрать красное-красное и такое длинное шило.

А ведь у них тоже матери старушки есть, и жёны… а у одного даже трое пацанов.  Как мне с такой настоящей правдой жизни жить, а? Я в храме уже «живу»… но и он мне не помога… Добрыми делами всё спасаюсь, спешу их творить… да толку!.. Думаю, может, зачтёт всевышний, скостит мучений там. А ты… а ты ещё убить!.. Я иду по городу, а мне кажется, мне в спину плюют, пальцем и словом проклятия тыкая, посылая…

Лёнька зло сопел, грудь его распирало возмущение и обида, он вновь к женщине наклонился, на затуманенном нерве прозвучал:
   — Падшая твоя душа! А ведь когда-то была светлым человеком. Как покойная мама твоя тебя хвалила, что ты вся в доброго и честного отца.
   — Не городи ерунды! Я никогда «светлой» не была. Что ты вообще знал обо мне… Так…  кусочек позолочённого фасада. Эх, жизнь копейка! Про «то»… про «убить» —  не злись… это я так в пылу, от страшной новости, измены, от боли в груди, от несправедливости и обиды.   

                31.               
               
                Женщина вновь закурила, в сторону сплюнула. Улыбнулась, произнесла:
    — Счас бы Лёнек чифирчика глотнуть. Взбодриться! А то что-то кислород городской меня в сон всё валит и валит. Или так докторская колбаса с чесночком усыпляюще подействовала. В охотку Лёник… в охоточку, кусок слупила, — хлопнув по его сильной правой ноге, — с грустной ухмылочкой сказала Наталья.

Уткнулась взглядом в недокуренный бычок, заплёванную землю, в «пустую» чиркнув рабочим большим пальцем, красной как кровь, зажигалкой. 
    — К братцу подайся, помощи для первого время попроси. Думаю в лицо, в глаза не откажет. Место, какое предложит. Всё-таки родной по крови.

Темная женщина нахмурила лоб, отвернулась, произнесла:
    — Ему бы самому кто теперь помог… Кризис его с ноженек сильных свалил. Барахтается… пусть мозолями и твердолобым панцирем обрастает, через всех переступая. Такие выживут… такие… Иллюзии здесь не прокатят…

Уже, какой час пытался из себя вынуть Лёнька вопрос, да не решался. Духу не хватало, а может совсем другого боялся. Спросить про её любовь, про «Иллюзию», про её мужеподобную «Спицу». «Почему выбрала такую страшную партнёршу». Обида жила внутри мужика, всякий раз вспоминая внешность, повадки, руки, и волосатые ноги незваной гостье, в берцах, с трудно читаемой наколкой.  Да, не хотелось в глазах, огонёк, вспышку, открытой радости увидеть. Животворящие изменения настроения — заметить, страшную правду — констатировать. Как когда-то, у той «вспыхнуло», обещающая за свою любовь — «любого» или «любую» стереть с лица земли.               
               
   — Ладно, Лёонид Палыч… поеду к мамочке на могилку, поплачу. (Встаёт, приводит себя в порядок, заплаканными глазами смотрит в зеркальце, подмазывается пудрой) — Иногда знаешь, снилась... Особенно в первое время, когда невыносимо дико было. Когда трудно «швейка» давалась. Когда не могла привыкнуть к однообразию, к дикому обращению, этим сумасшедшим нормам, правилам, порядкам. Ревела, торопилась, не успевала, некачественно шила. Пыталась как на «гражданке», в ответ — «буксануть». А меня Лёнь… бригадирша всякими последними словами… и в склад готовой продукции, под названием «бедняк». А там её девочки «шестёрки» давай отработанно жестоко «метелить», доходчиво Лёнечка мне объяснять, как нужно правильно там жизнь понимать, как шить, как просто выжить. А ночью не уснуть, от вонизма немытых женщин, от настырного храпа больных и тучных женщин, а летом мошкара заедала, и так хотелось времечко поторопить, боясь с ума не сойти, разумом не свихнуться. Помню, когда совсем доходила нервами, твой подарок, наш чемоданчик вспоминала. И сразу вроде сил мне подкидывал, и вроде даже улыбнусь, напарнице подмигну, тихонько себе под нос подумаю: «Ничего девки! Вытянем норму, выстоим срок! Мы бабы! Мы из нервущихся жил Богом сотканы!»

Наталья засмеялась, глянув в Лёнькины глаза, где застрял ужас.
   — Страшно… да? Ничего… вишь… выжила. Как там говорят: «Первые пять лет только страшно и трудно, а потом организм привыкает» Женщина длинно закашлялась в кулак, посмотрела на него.
   — Снилась… и все вроде мне приносила чего-нибудь сладенького. Я раньше на эти конфетки, на эти сладости совершенно равнодушно смотрела. А там… а там… как ребёнок за ними тряслась. И чай мне был только в охотку… а там он помогал выжить. Чифирь, он ночью бодрил, а днём нас баб согревал. Снилась мамочка, Лёнь… и всякий раз, так ясно-ясно утешала, вот по этой руке травмированной поглаживала (показывает руку со шрамом)
   — Если бы не ты, не твой «подогрев» я не знаю, как я бы выжила Ленечка, мой ты хороший.

Женщина, смахнув слезу, улыбнулась. — И чтобы выжить, и с ума не сойти за «всё» и за «всякое» будешь цепляться, чтобы как-то забыться, ещё прожить, не чокнуться. Теперь ты всё понимаешь, почему я стала такой. Таких «Наташенек» знаешь сколько… Больше половины, даже ещё больше. Вижу… — осуждаешь?..
   — Нисколечко, Нат! — грустно выдохнул собеседник.
   — Эх!.. Живи Лёнечка, и цени свободушку, как маленького бездомного котёнка, как помнишь ты его берёг, когда мой сосед паскуда в мороз выбросил. Как того птенца «заглотыша», что с речки в дождь принёс, как своего не кровного сына бережёшь, которого тебе послал сам Господь для спасения. Береги жизнь, её тоненькие ниточки. Помни… про то, что «там», голую правду в книгах не напишут и в кино не покажут. И ещё... — не верь, что красота спасёт мир. Мир в своих тёплых ручках-ладонях убережёт человеческая бескорыстная доброта. А красота Лёник... это так…  — обманчивая иллюзия… побочка! У нас бригадирша была… красивая сука, глаз не отвести. Но тварь-тварина, без сердца, без жалости в груди. Не поверишь! На воле преподавала деткам музыку. Сколько плакали девчонки от неё.

                32.

                Бывшая зечка вновь закашлялась в кулак, привычно посмотрела на него.
   — А была Лёнь одна... низенькая, сгорбленная убогая женщина, на вид старушка. Она, дочку от зятя алкаша защищая, по голове тому съездила. Да не рассчитала.  Заполучила 109-ю. Мы её звали мать Тереза.  Вся больная, страшненькая, нелюдимая, откуда-то из-под Пензы, из умирающей деревни. Так всё раздавала «бесхозным» девочкам, что большая родня ей привозила. И столько от неё тепла и добра исходило. Всё молча, только перекрестится, пожелает терпения и здоровья, и покорная пошла, посеменила. Говорили, после срока, недолго прожила. Между прочим, с воли, до своей кончины некоторых так и поддерживала. Жалко...
 
Странная пара надолго замолчала, думая своё, собираясь с мыслями.
   — Ладно, Лёнь! В жилетку поплакалась и будя! — Прощай! Будем жить! Будем ежеминутно радоваться жизни, мой верный друг, — сказала женщина и быстро пошла, грубо отбив сапогом мешающий камень на дороге.
   — Подожди Наташ! Всё хотел спросить. Сейчас-то… можно.
Она остановилась, строгим оставляя лицо на холодном воздухе.
   — Спрашивай!
   — А что было в нём?

Она подошла в упор. Потрогала его грубые шрамы, потом опустила пальчик до усов, провела по волнистой бороде, улыбнулось кривенько, всосала воздух, с улыбкой ответила:
   — Наше с тобой будущее. Я своей дорогой… ты своей бы пошёл. Хотела отблагодарить за все эти годы «обогрева». Думала свозить тебя в Германию, чтобы пластику на лице сделал один сильный хирург. Наша одна у него делала. Теперь, уже зная, что ради меня квартиру продал, я бы конечно прикупила тебе равноценную. А ещё… а ещё… Много чего Лёнь. У женщины вновь выкатились слёзы. Она заторопилась их ловить, не отрывая глаз с его «бирюзы». А ещё я бы открыла свою конторку, и занялась тем, что умею.
   — Опять за «старое»?

Она рассмеялась.
   — Нет, не угадал! Ателье по пошиву! Я бы тебя на ставку по хозяйственной части оформила. А жену твою, будущую, научила бы маркетингу. Она бы ездила со мной на выставки. — Пошёл бы ко мне?.. —  Эх, мечты, мечты! Но иллюзии здесь не прокатят. Я пошла.

   — Я ловлю тебя на слове! На всех словах, что были здесь и сейчас сказаны вами Наталья Эдуардовна. Но я так и не услышал, точного ответа. Что же в нём лежит? — улыбаясь, говорил, можно сказать, для неугомонных воробьёв кричал, что у мусорных баков порхали, где старушка в помойке копошилась, — открывая багажник своей старенькой Нивы, доставая оттуда новенький дипломат, с замочком трёщоткой, самым дорогим, «фильдеперсовым». Как когда-то барыга на рынке сказал, предлагая за «пузырь» три чемодана раритетных, явно сворованных.               
               
                33.

              Наталья, увидев родную вещь, потекла лицом, мимикой, не успев обрадоваться, от пережитого за все эти годы, за все боли и лишения, за шрамы, за несправедливости и жестокости с которыми там жила, тихо стала млеть, подгибая коленки, закатывая в небо глаза, бесчувственно оседая на землю.

   — Эй, эй!.. Ты чего?.. Мы так не договаривались, госпожа заведующая. А ну, а ну подъём, на ножки встали, встали... Нервы… нервы надо Нат… сначала подлечить (усаживает на лавочку)
   — Лёнечка! Лёнечка! Ты великий человек! Ты мой… ты наш спаситель… Не зря мне мамочка снилась… всё говорила — держись тебя… держись тебя… он твоё спасение… — выщёлкивая замочки по памяти, — спешила говорить, радоваться счастливая преобразившаяся женщина.

   — Честно… ты думал здесь деньги, да? Даже те, кто ими бы завладел, они всё равно не смог бы ими воспользоваться. Это важные бумажечки, документики, друг мой любимый. Ими надо правильно воспользоваться, одних человечиков жирных и хитропопых за грудки взять, напугать. Они думают, что всё пропало, исчезло с бывшим боссом. Ан! Нет! Мне за них, знаешь, сколько выпадёт. Я не буду алчной… я граничку, чёрточку уже знаю свою. Теперь уже не оступлюсь, буду мудрей, осторожней, совсем не доверчивой. Я толичко Лёнь, свою дольку мягонько, с улыбочкой попрошу, вернее — с сигаретным дымком в перемешечку потребую. Они знают, что им будет, если они окажутся там, где быстро на это среагируют. Ещё как знают…

Лёнька сделался угрюмым, поглаживал бороду, хмуро думал, потом сказал:
   — Вновь за старое берёшься. Вновь хочешь с правильной дороги на кривую, обманчивую спрыгнуть. Вновь под власть коварных денег, на свою погибель попадаешь?
   — Да что ты Лёник, что ты… Ты, думаешь, я должна была лямку тянуть. Нет, мой дорогой братец, друг… те, кто должен, те со мной злую шутку сыграли. Таких прощать нельзя Лёник, ты же своих не простил… а то мир с курса правильного собьётся, породив дикий бардак. Безнаказанность и вседозволенность одних, мой рукастый мастер, — это всегда бесконечность бед и страдания других.
   — Нат! Сейчас мир другой… совсем поменялся. Тебя выслушают, носом не поведут… А чтобы больше нервы не трепала, ночью по голове, или в подъезде в затылок… и всё!
   — А мы умно поступим! И ты мне в этом обязательно поможешь. А сейчас, пошли где-нибудь перекусим. Жрать захотелось дико. За наше с тобой счастье по граммульке коньячка дорогого опрокинем. И чая крепкого-крепкого попрошу… горячего-горячего… чёрного-чёрного… как моя, колючая, прошлая уже жизнь.               

               
                ЭПИЛОГ   
               
               
                У Натальи Эдуардовны всё получится, как и мечталось все пять лет колонии. С помощью добрых людей, и её родного брата, на окраине города откроет пошивочное ателье. Потом уже, надёжно «раздобрев», переместится ближе к центру, где покоится-живёт скромный её двухэтажный домик. Там ещё недалеко живёт небольшая берёзовая роща, и милый водоём с игривыми уточками. Где много тишины, где и «зелёное» уже милым стало, где она теперь любит часто гулять с маленьким пёсиком без поводка, иногда отвечая на звонки приставучих клиентов, поставщиков, подруг, сотрудниц, проверенного друга. Это он, окончательно выпрямившийся, крепкий, подтянутый, «обновлённый», поработавший на «дядю», на неё, без обид уволится. Красиво уйдёт, окончательно поняв: он мастер свободного полёта, и под «кем-то» никогда не сможет жить, работать, мыслить.

Вновь возьмётся «за старое», где у него есть имя, марка, свой проверенный клиент. А «она», как и обещала, прикупит верному спасителю «равноценную», правда в самом дешёвом районе. Слетает с ним в Германию, где будет качественно выполнена обещанная «пластика».

Ещё больше запечалится Лёнька, увидев чужой образ в зеркало. Он помнил всегда, как однажды… давно… молодая ухоженная женщина в банке, сказала сотруднице, глядя в уходящую спину ему: «Какое у этого… мужественное лицо!» Те слова его долго грели. «Значит я не совсем страшный. Выходит: «Всякий видит по-всякому!»

После Германии, заметит, как знакомые люди его будут сторониться, невнятно отвечая на его улыбчивые приветствия. Остановятся, в спину посмотрят, скажут: «Так это вроде... Лёнька? Точно… он! А я сразу и не узнал!»  И в родительском доме, на селе, не сразу все примут на радость, этот «зализанный» утончённый вид. Вроде как украло время у Лёньки Лёнькино, то родное, пусть и кривое, но всё ж своё.

Всё та же Наталья Эдуардовна посоветует хорошего психолога. Специалист ему сразу скажет: «не бороться, не насиловать себя вопросами, надо с прошлым Лёнькой, с его грехами без сожаления расстаться». Попробуй кардинально поменять свой внутренний мир. Стань другим! Смени имидж! Стань открытым жизнелюбом! Прочь староверскую бороду, клинышек и усики подрежем, оставим. Прочь эти вечные камуфляжи, в них — работай, а на выход: ни-ни! Не стыдись, ломай себя, переформатируй мышление, сознание, становись свободным, модным Лёнь! — настойчиво советовала, говорила ему всё та же Эдуардовна, преображая его на пресловутом «Центральном». — И мир сразу повеселеет, станет более добрым, открытым. И больше улыбок на лицо. Бери их целую горсть из дому, и каждой девушке, бабушке по дороге дари, на ходу, слегка снимая шляпу. «Нет! Нет!» — дёргался Лёнька среди продавщиц. — Только не шляпу! А Наташка, как и те, кому надо сделать «план» в один голос: «Как тебе… вам… под трость идёт, ну просто граф!»

Сухарев же, Леонид Анатольевич, поступив в институт, будет встречаться с хорошей девочкой. Будет бегать вместе с отцом на ежегодных марафонах на день города. Брать призы, на радость своему приёмному отцу, который для него будут во всём примером. После учёбы, молодые, поженившись, ломая стереотипы о современной упущенной молодёжи, романтиками уедут на Курилы, проводить научную работу, рожать двоих: мальчика и девочку. Иногда приезжая к отцу, деду, в гости, будут уже через неделю скучать по своим дышащим вулканам, ягоде — «клоповке», горячим гейзерам, рыбалке, работе, той трудной, но доброй и насыщенно-плодотворной  жизни. 

Наталья Эдуардовна неудачно выйдет замуж, разведётся. Найдёт себе молодого друга, от него родит. За воровство выгонит. Будет одна воспитывать сына, в душе всегда мечтая, чтобы характером и жизненной моралью был похож на Лёньку, часто приезжая к крёстному на его уютную дачу, на «шашлыки».

В минуты сердечной ностальгии, нет-нет, да вспомнит свою несчастную «Спицу», которая на вторую ходку за «колючку» поехала, пошла. Пустив слезу, обязательно за неё одна выпьет, давно её простив. Да... ещё! Будет вести правильный образ жизни, только раз сорвётся, в стельку на радостях «надерётся».

И это будет в апрель, — тёплый, солнечный, многообещающий месяц. Это когда по телевизору, потом в газете, услышит, прочтёт, что Начальника женской колонии ИК-13 в Мордовии, полковника Дмитрия Нецкина за получение взяток в особо крупном размере приговорят к 11 годам колонии строгого режима.

Подрезая машины, невнимательно сканируя знаки, будет катить на Лёнькину дачу, обливаясь слезами, выговаривая слова благодарности Богу, справедливому всевышнему, за праведный Божий суд. Выскочит из машины, зацепится во дворе за какие-то шланги, провода, полетит кубарем в подталый уже снег.

С криком радости, не выпуская газетку из рук, будет вальсировать, кружить, в сердцах открыто выговариваться: «Все слёзы девочек ему там отольются! Все! Все! Все! Бог, не фраер... он всё видит!». Мягонько обнимутся. Она как всегда, тёплая, душистая, резкая, своя. И он, привычно мазутный, занятый, деловой, кому-то что-то как всегда клепает, сваривает, творит, помогает.

Замрут одним верным организмом. Будет плакать тихонько Наташка, под закат ласкового солнца запросит спиртного и закуски. Всё вспомнит, как на духу, обо всём расскажет как там было, какие унижения пережила, после каждой опрокинутой рюмки восхваляя нынешнюю власть за кардинальные принятые меры к бывшему «хозяину».

Леонид Павлович Сухарев, когда ему будет уже за сорок, однажды в праздничный день, гуляя по набережной реки, запахнув от холодного осеннего ветра лацкан пальто, вздыбив подворотник, тростью толкнёт коробку. Оттуда донесётся слабый писк.

Стройный, спокойный человек, придерживая шляпу, откроет странную вещь. На донышке, маленькими черными, умоляющими глазками будет смотреть на него крохотный чёрно-белый котёнок, совершенно худой, замёрзший, и конечно голодный. «Ах, изверги! Бросили умирать, на «сердобольных» рассчитывая» — подумает Леонид Павлович, пряча за пазуху несчастного зверёнка.

Его сзади рукой потрогают, спросят: «Есть, наверное, хочет?» Лёонид, повернётся, и сразу узнает ту... у алтаря, в длинной юбке, которая потом вдруг «пропала». И не сдержится, сразу расцветая в широкой радости, скажет, словно спасётся: «Господи! А я вас… а я вас столько искал!» Она его сразу не узнает, отшатнётся, присмотрится, скажет: «Простите!.. Не припомню… нет-нет… только глаза!» — смущённо сделает шаг назад, и растерянно ещё проговорит, взором играя на его изменённой внешности, одежде. — Неужели это Вы? Я знала другого совершенно человека.

   — Увы!.. Квазимодо уже давно нет. Но ведь глаза те же? —  самопроизвольно вылетит ответ, с грустной усмешкой на губах, в уголках бирюзовых глаз застынет.
   — Простите! Да! Да! Помню-помню… когда-то читала, — спешливо заговорила женщина, прильнув к перилле моста, роняя растерянный взгляд в холодную воду медленной реки. От наглого ветра поправляя берет, повернётся к нему, подержит паузу в три секунды, скажет:
   — А ведь тогда нашим деткам помогал именно он. Там и мой Ванечка сынок тогда жил. 

Леонид Павлович, не поймёт сначала женщину, переспросит. Ему напомнят о его странной когда-то благотворительности, о его подарках в Детский дом. О том, что на Новый год, её будущёму усыновлённому ребёнку достался большой улыбающийся Мишка. По сей день, живущий в его повзрослевшей уже спальне. Мужчина вяло улыбнётся, ответит:
   — Да-а! Было дело… было! Приятно, что люди помнят добро.

Они не спеша пойдут. Прямо, совсем рядышком, грея своими словами, поступками, крохотное сердечко лохматого котёнка, и уставшие — одинокие свои. Комочек будет тепло спать, женщина будет что-то говорить-говорить, пытаясь попасть в его неспешный шаг, мыслей направления. А вчерашний, ещё стеснительный Лёнька, будет внимательно и расслабленно слушать-слушать, уже зная, что в этот раз, её не отпустит. Ведь возможно, они только начинают жить.
               
                5 января 2021 г.