Долгий путь домой

1

Тупичок в конце перрона был оплетен по краям, как зона колючей проволокой, цветущей черемухой. Тухан с жадностью вдыхал этот аромат лета, этот ветерок, он, казалось, настолько привык к своему положению изгоя, что совсем уже не обращал внимания на охрану, и, лишь когда серая овчарка протяжно скулила, косился на серого зверя, и то без опаски, а почти равнодушно. Те месяцы следствия после бунта в колонии, после которого ему добавили срок, отучили его бояться, как привыкает к ветру дуб на косогоре, так и он привык уже к опасности, к тому же новый приговор давал даже какое-то успокоение, как завершение мытарств. То, что впереди годы в колонии строгого режима, уже не трогало воображение, только вот когда воля была рядом, иной мир, уже привычный тюремный мир, отходил в сторону, но это все ненадолго, до окрика конвойного, превращающего арестанта в клубок нервов.

Может быть, только река за окном столыпинского арестантского вагона как-то встряхнула чувства Тухана, вспомнилась река, возле которой он рос, тихая, добрая, задумчивая. Эти незваные воспоминания, как незваные гости, пришли и заставили стиснуть зубы. А чужая река ушла куда-то вбок от железнодорожного пути и пропала, сгинула с глаз долой, точно и не было этой полоски чужой воды за окном с решетками.

Человек привыкает к страданиям, как река к течению воды в своем русле. Так и человек в судьбе своей сродни широкой спокойной реке.

2

В этапной комнате сквозило от неплотно закрытого окна с решеткой. Казалось, что мир замер. Тухан лежал на кровати, закрыв глаза, он точно собирался с мыслями. Ему было о чем подумать – впереди жизнь на новом месте.

Потом, будто очнувшись, он встал с кровати, подошел к письменному столу, стоявшему у входа в помещение, рядом с дверью. Перед этим он вытащил из-под подушки школьную тетрадь и ручку. Надо было написать родным новый адрес колонии. Первое письмо было коротким и отчетливым – не хотелось теребить раны отца и матери. Всё по делу. Второе письмо было девушке, сестре по несчастью. Когда его вывозили для суда в недалекий от зоны поселок на КПЗ после бунта, то познакомился он с интересным человеком – Валя явно была не от мира сего в этом помещении потерянных судеб. Потом вместе они ехали на этапе – его везли после суда уже в колонию, а ее на суд. Что-то очень родное показалось в ней ему. Вот ей и писал он сейчас, знал ее домашний адрес – успела ему она сообщить в своей записке.

Дверь этапной комнаты тихонько открылась.

Вошел шнырь – длинный и худой, в полинявшем зоновском костюме.

Заклеивая оба конверта, Тухан попросил:

– Письма эти в почтовый ящик брось.

– Сделаю.

3

После заполярной длинной, черной, снежной зимы всякому солнцу будешь рад. И потому небесное тепло особенно радует зэка. Тухан улыбался вот этому свету над головой. Он стоял в локальном секторе. В руке его было письмо от Валентины – писала она, что уже дома. И так было хорошо Тухану от этого счастья, понятного ему до слез и такого недосягаемого, очень сказочного для него самого.

4

Над рабочей зоной, точно рев невиданного древнего животного, пронеслась сирена, извещающая о конце смены. Из серых цехов на центральный плац стали выходить зэки, топча недавно выпавший снежок. Переговариваясь, они становились по своим бригадам, ожидая съема с работы. Прапорщики выходили на плац, проверяли бригады – по количеству зэков, – и затем шли зэки к зданию санитарного пропускника, возвышающемуся в конце плаца, точно мавзолей, без окон. Внутри снимали зэки рабочую одежду в своих раздевалках, проходили мимо прапорщиков через «пищалки», оборудованные для выявления железных предметов, в ту часть санитарного пропускника, где находились душевые и раздевалки с чистой одеждой – в которой зэки были уже в жилой зоне. Эта монотонная процедура, впрочем наоборот, всегда радовала людей, знающих, что впереди отдых. Это правда, что человек всегда может приспособиться к быту и находить отраду и в глотке чифира после трудного дня.

У выхода с санитарного пропускника в локальном секторе зэки скапливались по группам и по команде сотрудников выходили уже в жилой зоне на центральный плац, оттуда шли по отрядам.

– Что торопишься! Шаг укороти! – приказал Тухану рыжий коротконогий прапорщик.

Тухан резко повернул в его сторону голову, точно его оглушила команда, и, видимо, взгляд у него был тяжелым. Прапорщик очень внимательно посмотрел на невысокого зэка, словно что-то припоминая для себя лично, и уже спокойным голосом сказал:

– Из строя не выходить!


5

Весна на севере поздняя и обманчивая, как фортуна, с утра холод, к обеду пригреет низкое солнышко, точно подарит надежду, а к вечеру опять холод. В такие дни одиночество особенно владеет человеком за решеткой. Мучает его, как следователь своими вопросами арестованного. Покоя не несет. Именно теплое солнышко возвращает мысли к прошлому, к вольной жизни. Тухан как-то осунулся, крепко посаженная на его широких плечах голова все как-то тянулась к груди, точно невидимый магнит тянул и тянул мысли арестанта.


Из-за окна в жилое помещение отряда падал скудный свет от столба, ветер шевелил ветви дерева, одиноко стоявшего под окном, и тогда тень от дерева тоже шевелилась в проходняке, будто живая...

 
Он катился на санках. Гора была обледенелой, а внизу замороженная река отсвечивала кристально чистым льдом, и мчались неумолимо санки вниз. Тухан проснулся, чувство страха, пришедшее во сне, было таким сильным, что это воспоминание то ли о детстве, то ли о чем-то ином помогло ему проснуться, сразу же сняло полночную дрёму с его сознания...

6

Прошла ночь. Небо стало светать. Тухан лежал на верхней полке в отделении столыпинского вагона. Он был один. Уже давно позади колония. После грустных сопок заметно изменился пейзаж, пробегающий за окном вагона. Веселые перелески средней полосы радовали зэка. Перед отъездом он написал письмо Валентине и с тоской делился, как они далеки друг от друга. И вот теперь с радостью он думал, как обрадуется девушка – он будет в одной с нею области, правда, она дома, так как освободилась по амнистии, а он еще в колонии, но ведь можно уже приехать на краткосрочное свидание, да и родным поближе ездить. Эти монотонные мысли были понятны, и хотелось побыстрее доехать до колонии. И хотелось как-то изменить свою жизнь к лучшему.

У окна дремал солдатик конвойный, глядя на пробегающие дали.

Шло время, неумолимо неся свои перемены в людские судьбы.

7

Автозак въехал на территорию тюрьмы. Послышались голоса охранников, чей-то смех. Тухану показалось, что этот смех человека в той ситуации, в которой был он, измученный дорогой, напомнил о том, что иная жизнь совсем не связана с тем миром лишений, который окружает его, Тухана, и других арестантов. Открылась железная дверь автозака, привычная команда, и Тухан очутился на свежем воздухе. Тюрьма была старая. Огромные каменные корпуса угрюмо возвышались поодаль. В один из таких мрачных корпусов провели и Тухана. В камере, именуемой среди зэков отстойником, ибо здесь дожидались идущие по этапу очередного отрезка своего тяжелого пути, было полно людей. И эта знакомая кутерьма сразу же все отвлеченные мысли, кроме настороженности и усталости, отодвинула от Тухана, как отодвигает с дорожки лопата свежевыпавший снег.

– Нас на Север везут, – пояснил один из этапников, чернявый, высокий человек еще в вольной, помятой одежде. – На зону.

– А я оттуда еду, – улыбнулся Тухан. – Ничего! Все будет хорошо!

8

Было летнее утро. Ушла первая смена на работу, и в опустевшем жилом помещении стало непривычно тихо. Тухан вышел в умывальник, открыл кран с холодной водой и омыл ею лицо. Всю ночь он не спал. Чифирил с приятелями. Что-то обсуждал. Принимал просьбы, которые надо было исполнить на воле. И ждал утра.

Вызвали на контрольную вахту по селектору освобождающихся. Тухан вышел в локальный сектор, держа в руке пакет с письмами. Подождал возле железной двери. Вот звякнул открываемый с контрольной вахты замок на ней. Он пошел по центральному плацу, не чуя ног своих.

Дежурный по колонии седой майор прочитал документы, вручил Тухану справку об освобождении и негромко сказал:

– Не возвращайся!

– Хорошо.

За КПП колонии была длинная дорога, по которой пошел седой Тухан, не оглядываясь назад.

9

Берег реки был обрывистым. Тропинка петляла между высокими зарослями репейника, и идти было непросто, но Тухан, казалось, не замечал прилипающих к рубашке и штанам репейных клубочков, он не отрывал взгляда от реки, от той самой реки, берега которой никак не изменились за те годы, которые прошли. И вот именно это давало какой то ребяческий азарт Тухану, он совсем не чувствовал свои годы, был совсем мальчишкой. И вот дошел, добежал до берега. И разделся на зеленой бархатистой траве, нежно ласкающей ступни. И вошел в студеную воду, и окунулся с головой в ее встряхивающую свежесть, и поплыл к другому берегу, наперегонки с течением, сносящим человека куда-то вниз реки, и сил было так много у человека, столько было у него сил переплыть реку, что такие силы может дать только река, на которой вырос.