Здравствуй, смерть!
Громко и весело произнеся вслух «Здравствуй, смерть!», мужчина почувствовал себя находящимся под землёй, ощутил внизу огромные пустоты вроде карстовых пещер, но покоящихся не только в пространстве, но и во времени. От этих пустот мужчине сделалось немного страшно; почудилось, что если сознание затянет страхом, можно вправду сейчас умереть. На этот страх мужчина услышал звонкий и молодой голос мамы, а через секунду и увидел её — идущей по дощатым мосткам ниже него метрах в четырёх. Мама выглядела совсем молодой и весёлой, и мужчина почувствовал себя в прошлом беззаботным и чистым мальчишкой, когда младший брат и отец были ещё живы. Красивая молодая женщина переступала упруго и говорила из прошлого своему постаревшему сыну что-то весёлое и доброе, и от этого он перестал бояться, и страх покинул его.
Когда образ молодой мамы покинул сознание мужчины — или этот его новый причудившийся мир, — мужчина вдруг вспомнил, что в реальности мама сейчас древняя седая старуха, едва-едва передвигающаяся с помощью палочки, и что он ведёт себя с ней как свинья. От этого ему стало на миг стыдно, но потом он вспомнил все те обиды, что причинила ему мать, и стыд прошёл, но осталось чувство вины и сожаления.
Скоро мужчина увидел себя маленьким ребёнком в местах, где играл и бродил в детстве, вышел по узкой извилистой тропинке к прочным, хоть и выглядящим хлипкими, пружинящим самодельным мосткам через протоку и стал рассматривать старые, выбеленные солнцем доски. Здесь пахло тиной и квакали лягушки, ветерок колыхал тростник и камыши. Коричневые свечи рогоза местами белели бело-кремовым пухом, стоялая вода у берегов казалась зелёной и грязной, а под мостками струилась чистой и прозрачной. Мимо мужчины в образе ребёнка прошли совсем рядом, не заметив, улыбчивые, высокорослые, загорелые мальчишки-узбеки, показавшиеся очень худыми в своей синей школьной форме и державшие в руках потёртые чёрные портфели.
Потом сознание перенесло мужчину в огромные пустоты под Москвой, в дигерские места бурной молодости, и теперь под землёй он брёл вдоль рельсов метро и слышал рядом гул проносящихся поездов, а сверху доносился шелест шин и выхлопы автомобилей, проносящихся по широким московским улицам. Внезапно он увидел ответвление и свернул, оказавшись в огромной полости, выходящей к Воробьёвым горам. Мужчина понял, что только он видит нереальную фантазию, потому что с другой стороны полости виднелись Смоленская площадь и здание МИДа, и он осознал, что наслаждается сейчас игрой воображения, которое делает в эти минуты что-то непонятное, но очень полезное для его существования.
Открыв глаза, мужчина перевернулся на живот и подумал, что, в отличие от московских подземных пустот, белые доски мостков через протоку, тёмная вода, зелёная тина и коричневые свечи рогоза были реальными, и что он действительно переносился к ним в детство и вселялся в тело пятилетнего мальчика в белой майке, синих шортиках и сандалиях коричневого цвета на босых белых ножках, ещё не растоптанных дорогами жизни. Тогда мужчина средних лет вдруг заплакал — и реальными слезами из глаз, солёными и очищающими, и слезами внутренними, теми, что ещё не несли освобождение, а лишь напоминали о прожитых счастливых днях беззаботного детства. Такие слёзы иссушают душу, человек делается злым на жизнь, осознаёт её ненужность и бестолковость.
Мужчина подумал, что лучше было бы ему умереть в детстве, чтобы не знать нынешних страданий и не совершать поступки, которыми он испортил себе жизнь, но тотчас пришло раскаяние за эгоизм, осознание огромного и неизбывного горя, которое принесла бы его детская смерть любящим родителям и всем близким людям. Мужчина вспомнил страдания одноклассников, что похоронили своих братишек и сестрёнок, и вначале стало стыдно за малодушие, но потом подумалось, что, наблюдая его сегодняшнего, родители, родственники и друзья стыдятся и тяготятся им, а значит, умереть в детстве было ему лучше.
И мужчина не смог больше лежать: с трудом поднял на ноги своё грузное и больное тело, прошёл на кухню и заварил крепкий зелёный чай. Холодная дрожь покрыла тело; он укутался потеплее, удивляясь невесть откуда взявшемуся холоду, на предмет сквозняка внимательно осмотрел закрытые окна, окинул взглядом уличные фонари, шоссе и придорожные деревья. Несколько окон в домах через дорогу были освещены — в них тоже не спали, и мужчина подумал, что там не спят люди больные и те, кто за ними ухаживает. В голову не пришли мысли о счастливых людях, которым ночью нужен свет, чтобы полнее наслаждаться своим счастьем.
Мужчина сел на диван, держа в руке фаянсовую кружку, полную крепкого и ароматного чёрного чая, явственно осознавая свою неадекватность. Всё это — впадение в детство, и тревожные воспоминания, и нежелание выходить на улицу и идти на работу, и нынешняя дряблая слабость в некогда упругих мышцах, и отвратительные слои жира на животе и спине… Отставив чай, мужчина откинулся на спинку дивана, затем снова лёг, и вначале ему показалось, что более всего ему доставляют боль нравственные страдания от осознания былых самоуверенности и беспечности, что так ловко использовали люди опытные, расчётливые и подлые. Те люди, которые были глупее и слабее него, но тем не менее сделали лучшие карьеры и получили в результате от жизни больше материальных благ и удобств. Умом мужчина понимал, что и у использовавших его людей всё не гладко в их существовании, и что есть не иллюзорный шанс, что и они завидуют ему самому, — но вот только это допущение совершенно не утешало, а скорее смешило и заставляло горько усмехаться.
Этой ночью мужчина осознал, что надо потратить остаток жизни на месть тем, кто использовал его и вредил ему, но побоялся, что человеческая месть претит Божьей воле, ибо сказано в древней книге: «Мне мщение, и Аз воздам». Одновременно с этим мужчина понимал, что его месть справедлива, праведна, но сам он слишком слаб и бессилен, чтобы месть эту осуществить. Правда, мужчина тут же вспомнил, как в прошлом отомстил обидчику смертью; тогда его не заподозрили, но после акта мщения смерть забрала близкого ему человека, и он подумал, что это наказание Божье, ибо «око за око и смерть за смерть». Однако, поразмыслив лучше, понял, что всего страшней и гаже было его поведение по отношению к тем людям, что любили его и которых он совсем не ценил при их жизни, и не пытался облегчить их земную юдоль в той мере, в какой мог бы.
И тут мужчине опять стало тяжело на душе, и он подумал, что если вспороть живот блестящей сталью сабли, то телу станет вначале очень больно, зато после и уже навсегда придёт легкость; что самураи, древние римляне и эллины понимали толк в жизни, а потому бесстрашно и не раздумывая шли на самоубийство.
Однако мужчине сперва надо было привести в порядок финансовые дела, составить завещание и упорядочить собственные похороны, дабы не перегружать близких этими заботами. От этих мыслей жизнь опять встрепенулась в нём, и он, хоть и осознавая в полной мере всю иллюзорность и ложь бытия, опять увлёкся бытом, отлично понимая, что эта мишура не стоит его хлопот и усилий. И это осознание своих никчёмности, беспомощности и неприспособленности к жизни, выбросившей его на обочину, убивало его неотвратимо, хотя и медленно, отравляя его нищее и подлое существование за счёт других людей, которым он постоянно врал и чьей доверчивостью привык пользоваться.
Свидетельство о публикации №221012301568