Глава 11. Светлогорский отшельник

В Светлогорске Куранов продолжал работу над серией рассказов «Тепло родного очага», романом «Дело генерала Раевского», начатым ещё до приезда в Светлогорск. Для сбора материалов ездил в Московские библиотеки и архивы. И поэтическое вдохновение не покидало его: писались духовные стихи.

В Калининградском издательстве «Янтарный сказ» книги Куранова не издавались из-за того, что он, узнав о публикации издательством биографии Саддама Хусейна в роскошном переплёте и сборника стихов московских писателей, восхваляющих иракского диктатора, резко высказал своё отношение по этому факту директору издательства Махлову. После этого издание книг Куранова стало невозможным (как выразился Олег Глушкин). Но Юрий Николаевич особо не расстраивался. Ему, как человеку глубоко религиозному, ничто не мешало быть оптимистом.

Дозированы издания в столице из-за разрушительных перестроечных процессов, сказавшихся и на издательствах. Лишь в калининградском журнале «Запад России» появляются его рассказы о периоде репрессий, сюрреалистические миниатюры, «Размышления после крещения». Свои духовные стихи Юрий Куранов печатал в самиздате, один из сборников вышел под псевдонимом Георгий Гурей.

«Тепло родного очага» – художественные новеллы, эссе о замечательных творениях человеческого духа, чередующиеся с нравоучительными житейскими историями, в 1987 году издаются в Москве. Куранов пишет о красоте, любви, целомудрие, о браке, о семье: «семья не просто церковь, а церковь родных людей. Это особая церковь, особо ответственная перед Богом. В ней христиане все связаны и кровным родством, и общей судьбою». Автор предстаёт моралистом с христианским мировозрением, но старается избегать назидательности: «Притч я избегаю… Научить, как школьника, взрослого человека нельзя. Нужно говорить с читателем в более деликатной форме. Меньше гордыни должно быть у писателя и дерзости в поучении».

 Реакция читателей и критики была очень бурной. Пришла масса писем, где читатели благодарили за актуальность темы, за художественные достоинства книги. Но были и противники, которые упрекали Куранова якобы за домостроевские взгляды на семью, на взаимоотношения между мужчиной и женщиной, между родителями и детьми.

На вопрос Владимира Стеценко о второй книге «Тепло родного очага» Юрий Куранов ответил: «Я получил около тысячи писем и теперь должен ответить читателям на их очень искренние и требовательные вопросы, характерные для нашего засорённого воинственным атеизмом сознания» («Не буду брать учительскую роль…», диалог с Владимиром Сцетенко).

В 1997 году в Москве выходит роман «Дело генерала Раевского», сразу же ставший бестселлером.

В этом произведении предстаёт (порой даже оживает) история России на фоне общечеловеческой истории. Несмотря на грандиозность исторических, пространственных и временных перспектив, многоплановость, многотемность, изобилие персонажей, автором достигается целостность произведения постановкой всем повествованием главного вопроса, стоящего перед каждым человеком: в чём смысл жизни. Читатель подводится к тому, чтобы он, оценивая поведение героев с нравственной точки зрения, сам для себя ответил на него; и понял что «особенная ответственность на нас лежит ещё и потому, что мы уже в этой жизни, земной, являемся участниками жизни будущей. Мы пребываем не только в настоящем, но и в будущем, которое зависит от того, что и как мы делаем здесь, на какую долю мы в нашем времени пребывания приблизимся к Богу, стяжаем здесь очищающую и преображающую суть Святаго Духа» («Размышления после крещения»).

Роман Куранова вызвал ожесточённые споры, по большей части связанные со взглядом на исторические реалии, с оригинальной трактовкой событий и поведения героев (в частности со взглядом на личность Кутузова), по мнению некоторых даже с недозволительно расходящейся с ранее принятыми подходами. Это, наряду с другими причинами (об одной из которых упоминалось ранее), несмотря на перестроечную многодозволенность, явилось препятствием для издания книги в Калининграде.

Для человека, ещё помнящего советские времена, когда вся информация, не соответствующая государственной идеологии, находилась под запретом, или подавалась в искажённом виде, роман «Дело генерала Раевского» был источником правдивого освящения истории России, значимых для неё событий и людей. Написанный в форме расследования, он читается с неослабевающим интересом из-за наличия малоизвестных фактов и своеобразности непредвзятого взгляда автора.

Роман очень сложный, затрагивающий много тем. Валентин Курбатов решается высказаться в очерке «Светлый голос в сумерках» по поводу этого романа только спустя 15 лет после его издания.

«Юрий Николаевич Куранов прислал мне последнюю свою книгу «на память о тех временах, когда только зарождался замысел этой книги, временах глубоковских, прекрасных…». Я сразу вспомнил и село Глубокое, в котором мы живали вместе несколько лет подряд, и долгие тогдашние разговоры о компании 1812 года, и смущавшие меня его резкие замечания о детски непререкаемых авторитетах. Однако горячие заботы дня гнали меня от одного дела к другому, и книга ждала…

А вот ахнула двухсотлетняя годовщина Бородина, время «расступилось», и стало можно заглянуть и в «Раесвкого». И, Господи, какой могучий, просторный, тревожный, опасный оказался материал… И всё что ты считал устоявшимся и очевидным, вдруг странно накренилось и оказалось ненадёжным. Надо было прерывать чтение, чтобы успокоить противящееся сердце, строить новую систему обороны привычных взглядов и только потом бросаться в дальнейшее чтение. Но книга не знала снисхождения и не давала вырваться из жёстких объятий исторической объективности. В ней не было злорадства новых сегодняшних сочинений, которые торопливо и мстительно переписывают минувшее по новым безродным колодкам, а была и самому автору тяжёлая печаль бессилия перед давно обступившей Россию ложью, уравновешенная в лучших страницах высокой неколеблющейся верой в то, что Бога обмануть нельзя, и в то, что Россия спасётся своей зрячей силой, не утаивающей от себя ничего и не поддающейся соблазнам, хотя бы и гордого самообмана. Тут слышался мерный шаг историка высокой традиции, знающего власть времени и силу судьбы. Это был покой Плиния и Флавия, Карамзина и Соловьёва, оживляемый вторжениями улицы и горячим голосом слабого и нетерпеливого современника. Это был знакомый мне и совершенно неизвестный Куранов, могуче вызревший в молчании последних лет» (Валентин Курбатов «Светлый голос в сумерках»).

Куранов в своём романе говорит не только о судьбах генерала Раевского и его потомка, нашего современника, – людях умных, честных, образованных, искренне верящих в Бога, способных различать добро и зло и стремящихся делать добро. Речь идёт не только о духовной преемственности, но и о судьбах талантливых людей в России: о том, как зачастую «оттирается» и преследуется талант и правит небескорыстная наглая самоуверенная самолюбивая хитрая посредственность, с вытекающими из этого неутешительными историческими последствиями. Корни сегодняшних событий писатель ищет в XIX веке (и ещё ранее – со времён Ивана Грозного). По словам Валентина Курбатова: «Книга затеяна не ещё для одного воспоминания о минувшем, а для понимания причин последующих поражений духа».

Возможность сохранения (при самых неблагоприятных внешних обстоятельствах) внутреннего достоинства и положительного направления развития души в поисках истинных смыслов представлена через ряд исторических персонажей и трёх современников автора: одним является повествователь (он же действующее лицо романа), другими – потомок генерала Раевского и его жена. Потомок генерала Раевского, занимающийся восстановлением исторической правды, попадает в поле зрения КГБ и погибает под колёсами быстроскрывающейся «Волги». Его дело продолжает его жена и друг.

Попытки создать положительный образ предпринимались русскими писателями, но, насколько я могу судить, были редки и не всегда удачны (так Гоголь сжигает второй том «Мёртвых душ», где хотел противопоставить «мёртвым душам» живые). У Толстого в «Войне и мире» и «Анне Карениной» несколько симпатичных образов, вымышленных, но с характерными для русского человека качествами широты душевной, доброжелательности и сочувствия, распространяемых на всё и всех. У Достоевского в «Идиоте» «положительно-прекрасный» князь Мышкин, на которого в первоначальном замысле автор возлагал миссию спасения попадающих в поле его воздействия, сам не выносит испытания на духовную стойкость; правда, в его последнем романе «Братья Карамазовы» два положительных образа: старец Зосима и Алексей Карамазов, который (в отличие от Мышкина) уже проходит испытание, благодаря горячей вере в Бога. У Лескова есть герои из народа, нравственно-прекрасные в своих душевных глубинах, имеющих основу в христианской вере, и способных оказывать благое воздействие на других людей. Причём Лесков многих своих героев писал с натуры. Гончарову удался нами русскими любимый, спокойно созерцающий и бездеятельный Обломов, но он всё-таки не однозначно положителен.

У Куранова были и ранее представлены яркие образы положительных героев: в «Озарении радугой» – талантливый художник Алексей Козлов, в «Заозёрных звонах» – Енька Кадымов, правдоискатель, ищущий места приложения недюжинных своих сил на благо Отечества. Положительный персонаж нового романа – генерал Николай Раевский – не вымышленный, а реально существовавший человек, герой Отечественной войны 1812 года.

При неоднократном чтении романа мной предпринимались попытки связать свои размышления в нечто целостное: такое, в чём можно было бы увидеть, как в сумерках, периодически сгущающихся над Россией, не тонет Свет Светлых голосов. Создалось общее впечатление, что это роман о пути: о поисках пути каждым человеком; о пути России, который мог бы порой представляться отрицательным уроком (как в своё время полагал Чаадаев) или падением, если бы не Светлые голоса (так что остаётся надежда на душу-христианку русского человека), среди которых выразительно прозвучал и к счастью многих россиян был ими услышан голос Юрия Куранова.

В этом ему повезло больше, чем русскому философу Петру Чаадаеву, голос которого, после того, как прозвучал отрывочной фразой, осуждённой соотечественниками, был не слышан более полутора веков. Чаадаев поспешил с публикацией 1-го письма из своих «Философических писем», закрыв этим возможность публикации остальных. Первое письмо излишне резко и не совсем справедливо освящало положение дел в России, с такой точки зрения, с которой никто тогда не мог посмотреть (даже Пушкин, для которого авторитет Чаадаева был высок). После революции произведения Чаадаева не печатались уже по другим соображениям: его мировоззрение было религиозным.

Первая публикация миниатюр Куранова оказалась успешной. Был период политического потепления: появилась возможность для печати текстов, не только хвалебных в адрес правящей партии и её апологетов и ругательных во все прочие адреса. Миниатюры не затрагивали ни политики, ни идеологии – они были обращены к сердцам людей, открывая их для возможности различения добра и зла, сочувствия добру и радости восприятия живой красоты; радость в душе читателя преумножалась ещё и тем, что в ней самой креп жизненный порыв.

Русскому писателю второй половины 20-го века Юрию Куранову, прожившему 20 лет в той же географической местности, что и кёнигсбергский философ второй половины 18-го века Иоганн Гаман, с признанием современниками повезло больше, чем его предшественнику. В Гамане некоторые его современники «видели основательно мыслящего человека, хорошо знакомого с «явным миром» и литературой, но знающего ещё и что-то сокрытое, непостижимое» (Гёте «Поэзия и правда»), но Гаман – с его глубоко религиозным мировоззрением, чрезмерной изощрённостью его текстов, изобилием комментариев – был непонимаем и большинством его современников. Сыграло роль и то, что идеи эпохи Просвещения, способствующие возвеличиванию человека, уводя его от божественного предназначения, оказывали затемняющее воздействие даже на таких выдающегося ума мыслителей, как Кант, Гёте, Гегель. И до настоящего времени к творчеству Гамана обращались лишь немногие из универсально образованных филологов и философов. Для русскоязычного читателя Гаман появился только в начале 21 века, благодаря исследованию его творчества и переводу его текстов Владимиром Гильмановым в книге «Герменевтика «образа» И. Г. Гамана и Просвещение».

Можно увидеть схожесть мировоззрений двух духовных проповедников, отстоящих по времени на 2 столетия, но задающих движение в одном направлении, призывая «примириться с Богом». И у Гамана, и у Куранова была «встреча» с Богом, определившая всю дальнейшую жизнь и творчество. Оба были христианскими подвижниками. Гаман боролся с духом «просвещённого» времени, защищая давно существующую религиозную традицию от только набирающих силу «просвещенцев»; Куранов, находясь в атеистическом окружении, боролся с атеистическим духом своего времени, являясь возрожденцем почти утраченной христианской традиции. Основным оружием Гамана была любовь к Богу и ирония в отношении недалёкости вождей эпохи Просвещения, Куранова – любовь к Богу и к миру Божьему. Оба боролись за душу человека, за её освобождение от ложных идей, довлеющих горизонтальных установок и мнений. Души их самих пламенели верой в Бога и призывами к другим обратить взор к Небесам.

Гаман обращается к философам уровня Канта и филологам уровня Лессинга, говоря об опасности отравления «публичным ядом». Но они его не услышали. Считающая себя просвещённой «публика», современная Гаману «наслаждалась уверенностью во всепроникающей силе «чистого разума»» (Гильманов) и, утратив интуицию высших смыслов, не распознала поражающей её болезни, о разрушительном воздействии которой на душу говорил Гаман, предлагая лекарство (в частности Канту под маской Сократа в «Достопримечательных мыслях Сократа»).

Куранов, в отличие от Гамана, был услышан многими своими современниками потому, что мог передавать глубокие мысли и чувства образным и красочным, но более простым, чем Гаман, языком, а главное потому, что дух времени, в котором жил Куранов после долгой тяжёлой болезни жаждал выздоровления ото лжи и был ориентирован на обретение истины.


Куранова называли отшельником за его спокойную мудрость и отстранённость от участия в политической деятельности (что не мешало ему помогать несправедливо обиженным), но отнюдь не за уединённый образ жизни.

Переехав в Светлогорск, Куранов поддерживал отношения со своими старыми друзьями: Валентином Курбатовым из Пскова и Владимиром Стеценко из Москвы. Стеценко были опубликованы несколько интервью с Курановым. В один из приездов в Калининград Стеценко Юрий Николаевич организовал с ним встречу учащихся своей литературной студии.

В Москве Куранов встречался с Александром Яковлевым, через которого был доступ к архивам ЦК КПСС и секретным документам Лубянки. С использованием этого материала писался роман, который поначалу Куранов хотел назвать «Прогулки по старой площади», потом изменил название: «На развалинах Великой Империи». Это произведение не было завершено.

Светлогорскими друзьями Юрия Николаевича были скульптор Николай Фролов и редактор газеты «Светлогорье» Константин Рожков (к появлению этой газеты Куранов имел самое непосредственное отношение).

Куранову нравилось, приходить в студию Фролова и наблюдать творческий процесс. Николай был близким другом семьи Юрия Николаевича. Встречи неизменно проходили в атмосфере взаимной душевной симпатии.

С Константином Рожковым велись частые беседы, некоторые из которых Константин записал на магнитофон. В годовщину ухода Юрия Куранова фрагменты этих записей были напечатаны в газете «Светлогорье». В основном там шла речь о литературе и литераторах.

Далее – несколько фрагментов, которые дают представление о внутренней уверенности Куранова, о свободе, своеобразии, и обоснованности его суждений.

«…Есенин – гениальный поэт. Но будучи гениальным, не имея никакой культуры, отказавшись от той христианской культуры, в которой воспитывался, он уподобился младенцу на улице во время мороза, под снегом, под вьюгой. И сразу запутался».

«У нас были прекрасные философы. Бердяев. Флоренский. Константин Леонтьев. Розанов. Франк. Лосский – это отражение тех философов».

«Таких, скажем, теперешних гениев, как Шемякин и Бродский, - их сделала партийная шушера… В те времена за границу можно было уехать, и если ты выехал живой и умеешь писать хотя бы два четверостишья – ты уже великий поэт. Что же получилось с Иосифом Бродским? Ну никакой не нобелевский лауреат он… Нобелевскую ему дали по политическим соображениям.

Вот я понимаю, Мандельштам! Я с полной ответственностью говорю, что он гениальный поэт. А Бродский был хорошим переводчиком».

«…наиболее талантливые сейчас писатели, чего-то добившиеся, – Астафьев, Распутин, Белов… Солоухин. Из них самый крупный, конечно, Астафьев. Самый интересный, может быть, – Солоухин. Но ведь это на наших просторах! Где всё выжжено. Где каждый талантливый человек или спился, или сидит, или расстрелян ещё раньше… В 19 веке или в начале 20 века никто бы не заметил, скажем, Шукшина. Таких писателей были тысячи!»

Способность критического восприятия и непредвзятость Куранова часто приводили к несовпадениям с общепринятыми взглядами и оценками. Это видно и из приведенных фрагментов, и особенно в его отношении к творчеству Достоевского.

«…Достоевский, на мой взгляд, слабый писатель. Грустно видеть, когда его теперь сделали главным святым…

…Все произведения Достоевского, с христианской точки зрения, искусительны. Он выдумывает искусственную ситуацию. Как с «Братьями Карамазовыми», как с «Идиотом», с «Преступлением и наказанием»… Выворачивает среду преступности, привлекает к ней искусственное внимание, протаскивает человека через всю эту преступную кухню, выворачивает душу человека, парализованную и искаженную страстями, и потом говорит: не надо убивать. Хотя Иисус Христос это сказал давно, и всякому ясно, что убивать действительно нельзя. С любой точки зрения. А вот на этом строит Достоевский длинную вещь и в таком дерьме вываливает людей, после чего человек долго не может прийти в себя. Это болезненное состояние  Достоевского. А вот мы упиваемся этой его болезнью».

Под слабостью Достоевского, как писателя, Куранов подразумевает углубление в негативные эмоции, втягивание читателя в преступные переживания героев.

В диалоге с Владимиром Стеценко «Не буду брать учительскую роль…» Куранов говорит, что «Достоевский не был типичным христианином. Но христианином, который в своём чисто христианском состоянии «затормозился». И затормозил действительность. Он остался по уровню литературного творчества общественным деятелем. И начал придавать, на мой взгляд, чрезмерное значение бытовым и социальным явлениям… Как человек очень тонко организованный, болезненно воспринимающий действительность, Достоевский заметил, откуда идёт гроза и к чему она может привести. Но он давал несколько иное, нежели Церковь, толкование событиям. Вот так и появилась эта его фраза: «Мир красотой спасётся». За неё все ухватились. И атеисты, и христиане поверхностные тоже хватаются.

…Спасти мир может только спаситель – Иисус Христос.

В Христа, в его сущность входит Красота.

…Вот эта Красота спасёт мир. Но не красивость и не красота Его главное значение.

Ибо, как мы знаем, что такое Христос? Христос – это Истина. И что такое Красота? Истина, заключённая в Боге.

…в человеке вселенский Божий Образ является красотой, а не красивая наружность…

- Так вот из этого обманчивого прелестного тленного мира, от суеты сует спасти может только Бог, находящийся в каждом из нас.

А когда люди подменяют понятие Бога понятием красоты…

Это уже заблуждение, уводящее в сторону. Достоевский этого не понимал. И фраза, о которой мы говорим, поэтому и прилипла к блудным устам, хотя и была сказана в умилении».

«В откровении или внушении, идущем от Господа или через святых, всё очень определённо».

«У Достоевского сказанное в «Легенде о Великом Инквизиторе» зыбко и неоднозначно. Она и затянута, и в ней есть даже соблазнительная неопределённость. И многие люди, которые её читают, они думают: А может, инквизитор и прав? И даже Иисус Христос, как и у Булгакова, показан слабее, чем инквизитор, или Пилат. Инквизитор важнее. Он решает, а не Спаситель. И вдруг Спаситель удаляется, вроде Он проиграл. Сама по себе постановка вопроса таким образом уже кощунственна. Безусловно, это пророчество от лукавого».

Глубоко проникая в своих исследованиях как в таинства добра, так и в секреты зла, Достоевский, объявив миру некоторые глубокие христианские истины, в то же время освещает тайные практические приёмы зла. Прежде всего, это видно на примере его романа «Бесы». Его произведения отражали болезненное состояние многих людей и общества в целом, но он видел и спасительные добродетельные начала в душе человека. Впечатляют положительные образы: Алексея Карамазова и старца Зосимы из «Братьев Карамазовых» и жертвенность Сони Мармеладовой из «Преступления и наказания». Но это лишь редкие лучики в тёмном царстве негативных эмоций. И неудивительно, что Стефан Жеромский, увлёкшись на ночь гладя чтением переживаний Раскольникова после совершённого им убийства, проснулся утром, чувствуя радость, что никого не убил.

Несмотря на то, что многие персонажи Достоевского являются носителями определённой идеи, он очень достоверно передаёт их внутренние состояния, втягивая читателя в отождествление. Может ли оказываться благотворное воздействие, когда идёт вовлечение в негативные эмоции, разрушительные для души? Нужен ли излишний упор на познании зла? «Не должно достигать интуитивного познания зла, ибо интуиция есть отождествление, а отождествление есть приобщение» (Валентин Томберг «Медитации на Таро»).

В «Кроткой» (1876 г.) и «Смешном человеке» (1877 г.) (рассказах из «Дневника писателя») уже сказались религиозные мировоззренческие подвижки, произошедшие в умонастроении Достоевского после его сближения с Владимиром Соловьёвым. Особенно это видно в «Братьях Карамазовых» (последнем романе Достоевского): Алексей Карамазов становится христианским подвижником; прототипом старца Зосимы послужил о. Амвросий, с которым Достоевский встречался в Оптиной пустыни, куда совершал паломничество вместе с Владимиром Соловьёвым.

Достоевский двигался к теологическому мировоззрению постепенно. Мучительным препятствием для него были вопросы, связанные с существованием зла и теодицеей.

Согласно религиозно-философским воззрениям Кьеркегора, человек на пути к Богу проходит три стадии – эстетическую, этическую, религиозную. Ю. Куранов параллельно двигался в 1-ых двух направлениях. Дойдя в этическом до отчаяния самому преодолеть алкогольную зависимость, возмолился Богу, и произошла спасительная «встреча». Здесь уместно привести высказывание Гоголя: «Слово – поприще писателя, которым определено говорить о прекрасном и возвышенном». Куранов по большей части в своих произведениях говорит таким Словом.
 

В Калининграде Куранов часто общался с Олегом Глушкиным, бывшим в то время председателем Калининградского Союза писателей. Хотя их мировоззрения не совпадали, но образовательный уровень Глушкина (в отличие от нашего: учеников Куранова) располагал к продолжительным беседам и спорам. Мы в литературной студии Куранова слушали его, не всегда понимая. Юрий Николаевич, увлекаясь, не делал скидку на уровень эрудиции слушателей.

 Несколько лет у Куранова были близкие дружеские отношения с Олегом Каштановым. Олег помогал организовывать встречи «У камина Паустовского», выставки картин Куранова, студийные занятия в музее Брахерта; при его активном участии издавался журнал «Отрадный берег» и был создан Союз Свободных Российских писателей с тем же названием, в котором Каштанов был председателем. Но Борис Попов оговорил Каштанова, поссорив его с Курановым, чтобы самому занять видное место рядом с известным писателем. С некоторых пор Юрия Николаевича начали обхаживать, в виду его мощного писательского таланта и общественного авторитета, «новые» политические и общественные деятели, предлагая поддержать их проекты, вроде благие. Некоторые из них, как оказывалось, преследовали по большей части корыстные личные цели, удовлетворению которых способствовала бы доходная политическая деятельность, или реклама их предложений, или продвижение собственного творчества и собственной персоны. Куранов был человеком доверчивым. Как герою его романа «Заозёрные звоны» Еньке Кадымову, не сразу предстал в его подлинной безнравственной основе партийный деятель Макадямов, так и Юрий Куранов не мог заподозрить в человеке, внешне скромном, казалось бы, доброжелательном и заботливом, эгоистический умысел, безответственный в отношении к отзывчивой на доброту душе Куранова.

Юрий Куранов переживал разочарования в людях, но был против мести и злопамятности.

Прости, Россия, недругов твоих,
не распинай их яростные души,
но никогда ты больше их не слушай.
Ты внемли словесам твоих святых.

А с твоего тернистого пути
смахни бесов и леших завыванья
и падшее безвольное сознанье
своё Господним зовом просвети.

Он говорил, что «в Норильских рассказах Снегова было больше правды, чем у Солжиницина, который хочет отомстить, говоря правду. А у Снегова есть правда, но нет зла – доброта мудрая человеческая осталась. Он не задумывал жить по правде, а жил. И хорошо, что в Калининграде основу заложил Снегов – человек большой культуры, выдержавший жизненные испытания. Потому, что как закладывается – так и продолжается».

Юрий Куранов тоже много потрудился для создания культурных основ на Калининградской земле, не так давно начавшей культурный путь с новопоселённым народом. С оглядкой на творчество Куранова, поднявшего планку мастерства, стало стыдно писать плохо и бездарно. Юрий Куранов проложил дорогу и для всей нашей страны своими религиозными текстами.

Россия прошла сквозь распятье
и в сердце хранила Христа,
а в истинных сестрах и братьях
она и поныне чиста,
она и поныне свободна,
высок её праведный лик.
О нет, не Россия бесплодна,
но ложный России двойник.

В Юрие Куранове не иссякала вера в то, что
из мирского ничтожья,
через крестные муки, как встарь,
Русь воздвигнет по милости Божьей
свой в сердцах сбережённый Алтарь.

Он верил, что
… зреют по скорбным затворам
её необъятной души
смиренников Божии хоры,
и люд к ним с надеждой спешит.

Юрий Куранов и сам был сподвижником Божьим.


Рецензии