Воспоминания. Часть 2. Колпино. ЛИАП

                П Р И Е З Д

      Критически окинув меня взглядом, тётушка Надя воскликнула: «Боже! На кого ты похож!». Затрудняюсь сказать, на кого я в тот момент был похож после утомительной поездки в поездах. До сих пор я паровоза-то не видел и не ездил в душных вагонах. Поохав, тётушки повели меня на другую платформу и водрузили в вагон пригородного поезда. Сказали, что до Колпина, где живёт тётя Надя, ехать ещё 45 минут. А тётя Нина жила в общежитии Ленинградского Военного Училища Связи (ЛВУС), где она работала.
      С собой, кроме небольшого деревянного чемоданчика, сделанного моим отцом, о чём напоминали нарисованные на крышке звезда и инициалы ШНИ, я ничего не взял – брать было нечего. А в чемоданчике лежали учебники и коньки «Снегурки» и больше – ничего. Тётушка похвалила меня за то, что я привёз отцовский чемоданчик. Этот очень крепкий «сундучок» служил мне хранилищем инструмента до 1988 года, вынес я его на свалку уже после смерти тёти Нади, т.к. в нём в последние годы обосновались тараканы и всё изгадили внутри.
      Поезд наш тронулся, я сидел у окна и смотрел на медленно проплывающие мимо здания. Ничего интересного вдоль путей не было. Удивляло лишь то, что город так долго не кончается, а поезд делает остановки «внутри» города. Тётушки купили мне стаканчик мороженого. Мороженое, которое до сих пор мне пробовать не приходилось, не понравилось мне, показалось каким-то жирным, я не доел его и отдал тёте Нине. Тётушки очень этому удивились. Заранее скажу, что к мороженому я очень быстро привык и полюбил его. Летом ежедневно тётя Надя давала мне 10 или 15 копеек на мороженое.
       Наконец, пригороды Ленинграда кончились, пошли поля, а вскоре справа появились корпуса большого завода. Тётушки сообщили, что это Ижорский завод, расположенный как раз в Колпине. Размеры завода меня поразили, а количество труб, из которых поднимались разноцветные дымы, я даже примерно не мог определить, был настоящий частокол их. И вот – Колпино. Красивая площадь у вокзала, невысокие кирпичные дома. Автобусов тогда не было, шли мы пешком. Вышли к речке, чему я очень обрадовался. Тётя Надя объяснила, что это – река Ижора, на её берегах и расположен знаменитый завод, начало которого идёт от Петра Первого, заложившего на берегах Ижоры, богатых

                2
сосновым лесом, лесопильные мастерские. В том месте, где надлежало быть первой лесопилке, Пётр забил сосновый кол, и это место стали называть «Колпина», что в переводе и означает «Сосновый кол». А сам рабочий посёлок Колпино расположен выше по течению реки (тогда Колпино городом ещё не было). На противоположном берегу Ижоры виднелось большое одноэтажное здание из красного кирпича. Тётя Надя сказала, что это – школа № 398, в которой она и проживает на служебной площади. А работает она в школе № 403, расположенной рядом. Школа № 403 является «женской», в ней учатся только девочки, а школа 398 – смешанная, в ней я и буду учиться (и жить!). Мне понравилось, что школы находятся на самом берегу речки, поросшем большими плакучими ивами. 
      Вот мы вошли во двор школы № 398, выходящий прямо к Ижоре, и, пройдя его, переступили школьный порог. Меня, привыкшему к низкому деревянному дому, поразила высота помещений в школе, до потолка было метра четыре! Везде горел электрический свет, полы сверкали, как зеркало (паркет, покрытый красной мастикой). Комната тёти Нади располагалась слева от входа, а справа от входа была раздевалка, после которой был вход в спортзал. Тётушкина комната была продолговатой с окном во двор, в ней стоял диван и письменный стол, две табуретки и тумбочка. Я спросил, где буду спать. «На раскладушке», -- ответила тётушка. Что такое «раскладушка», я не знал, но расспрашивать не стал. Под потолком висела электролампа в стеклянном плафоне, на письменном столе стояла настольная лампа, на тумбочке – электроплитка, слева в углу была вешалка. Вот и вся обстановка. Туалет находился в коридоре недалеко от комнаты. Первые дни в туалет я ходил рано утром или вечером, а днём «боялся», т.к. там всегда толкались ребята. Никогда не видевший настоящего спортзала, я был поражён, впервые заглянув в него: блестящий пол огромных размеров, невиданная для меня высота потолков – 6 метров! (а в середине ещё выше!), полный набор спортинвентаря и снарядов, волейбольная площадка и во всю стену – гимнастическая «стенка»! Позже я узнал, что это – лучший спортзал в Колпине.
      Мы попили чаю, тётя Нина поехала домой (в ЛВУС), а тётушка Надя повела меня в парикмахерскую, где меня быстренько подстригли «под Котовского», и в баню. В бане она купила билеты (на ул. Культуры) и привела меня на 3-й этаж к мужскому отделению, сказала, что сама пойдёт мыться на второй этаж в женское отделение, а встретимся мы внизу около кассы. Я кивнул, и она ушла. Никогда не видевший большой коллективной бани и будучи стеснительным от природы, я робко вошёл в «отделение» и обомлел. Длинными рядами стояли диванчики с зеркалами, на диванчиках сидели голые распаренные мужики, кто-то уже одевался, кто-то раздевался, мимо меня непрерывно сновали одетые и раздетые люди, а я столбиком торчал в метре от входа, раскрыв рот.


                3
Наконец, ко мне подошёл старичок в белом халате и спросил, чего я тут стою и есть ли у меня билет. Я протянул  билет, он забрал его и сказал: «Проходи на свободное место». Я, осторожно ступая, пошёл вглубь, не видя свободных мест. Заметив у стенки свободный диванчик, плюхнулся на него. Сижу, осматриваясь робко по сторонам, не зная, что делать дальше. Понаблюдав минут пять, понял, что надо свою одежду повесить в маленький шкафчик за зеркалом, закрыть шкафчик на ключ, торчавший в дверце, а ключ повесить себе на шею (к нему была прикреплена длинная верёвочка), и идти в другое, «мыльное», отделение. Долго я пытался разбинтовать свой палец на ноге, но отодрать старый бинт от ногтя не удалось (сверху же тётушка наложила мне чистый бинт), так и пошёл в «мыльное отделение» с забинтованным ещё в деревне пальцем. В этом отделении было ещё «страшнее». Рядами стояли мраморные топчаны, на которых с тазиками сидела масса людей и драила мочалами свои поверхности. Не понимая, где взять тазик, я долго стоял, пока мужчина вблизи меня не закончил мыться и не показал мне на свой тазик, опрокинув его вверх дном на топчан. Я сразу всё понял, положил мочалку на этот топчан и пошёл к крану набирать воду. У крана была очередь, что снова удивило меня. В деревенской бане бери из бочки воду ковшиком и мойся на здоровье, а тут – стой в очереди за водой! Вскоре сосед попросил потереть ему спину, что я, к своему удивлению, и проделал, а потом он мне протёр спину. В конце зала шумел душ в несколько рожков, пришлось снова постоять в очереди, чтоб окатиться. А рядом с душем оказалась парилка, куда я на первый раз не посмел сунуться. Ну, думаю, с баней разобрался, слава Богу! Вышел из мыльного отделения, обтёрся полотенцем и стал не спеша одеваться. Вдруг банщик громко крикнул: «Есть тут Шадриков Юра?» Я ответил с удивлением, что я есть. Он приоткрыл входную дверь и сказал: «Одевается». До меня дошло, что тётушка уже разыскивает меня. Быстро оделся и вышел, весь красный скорее от возбуждения, чем от «пара». Тётя Надя была удивлена, что я так «хорошо» вымылся. Вот так мне, деревенскому «лаптю», приходилось осваивать непривычную городскую жизнь. Это был мучительный для меня период, продолжавшийся не менее полугода. Везде приходилось преодолевать свою природную застенчивость.
      Следующей на очереди была поликлиника, куда мы отправились на следующий день. Один идти я отказался наотрез, тётушке пришлось отпрашиваться из школы, чтоб сопровождать меня. Детская поликлиника была на Павловской улице, где сейчас находится Колпинская районная поликлиника. Тётушка долго что-то объясняла бабуле в окошечке регистратуры, пока ей не выдали какой-то листок, и мы пошли к хирургу. Опять долго пришлось стоять в очереди, пока не вошли к врачу. До сих пор отлично помню его: худощавый, высокий дядя, с юмором, лицо в веснушках, по фамилии Рыжиков. Объяснялась с ним тётушка, а я молчал. Но когда хирург отодрал от пальца бинт вместе с ногтем и похвалил меня за терпенье, я «разговорился». На его вопрос, как это меня      

 
                4
угораздило, я важно ответил, что в кузнице как раз на мой палец грохнулась наковальня. Он удивился и поинтересовался, не кузнецом ли я работаю, и почему вдруг наковальня падает? Я ему всё объяснил и добавил, что мне не было больно, и что до дома почти километр я проскакал на одной ноге с раздробленным пальцем. «Интересный малый», -- сказал он. Хирург замазал весь палец чем-то зелёным, забинтовал и посоветовал с недельку походить в калоше (тётушка на левую ногу надела мне калошу), дал мне номерок на следующий приём, попрощался со мной за руку и велел приходить одному, без «матери». Палец благополучно зажил, я сходил к Рыжикову ещё один раз, вскоре вырос новый ноготь. А тёте Наде я заявил: «Пока палец не заживёт, в школу не пойду!» Она даже и не возражала. А меня-то волновала лишь калоша на ноге.
      В школе 398 жила ещё одна семья, Пикулевы: муж и жена (оба учителя-физики) и их дети Вадик (мой ровесник) и Света (года на 3 младше). С ними меня тётушка и познакомила в первую очередь. Вадька Пикулев – первый мой колпинский товарищ, с которым мы, правда, по-настоящему не подружились, т.к. учились в разных классах, да вскоре и разъехались жить по разным местам. У Пикулевых было очень интересно, имелись всякие игры и неизвестный мне аппарат «Фильмоскоп», через который можно было смотреть всякие диафильмы, в основном сказки. Пикулев преподавал в Металлургическом техникуме, а его жена Ксения Андреевна – в школе 398, у неё позже я и стал учиться физике.
      А рядом, между школами 398 и 403 была старая кочегарка, в которой жила ещё одна учительская семья, Сивохины, в которой был также мой сверстник, Валька. Тётушка привела меня к ним и познакомила. Отец, Михаил Андреевич, был учителем истории в школе 398, у него я тоже учился. Сивохины и Пикулевы и были единственными моими знакомыми в первое время в Колпине. Вечером я приходил к Пикулевым или Сивохиным во что-нибудь поиграть, а днём прогуливался по Колпину или отсиживался в комнате, не показываясь «на людях». Иногда ко мне заходили школьные учителя «знакомиться», наверное, по просьбе тётушки.
      В Колпине в то время жило примерно 40 тысяч жителей, в основном – семьи работников Ижорского завода. Кирпичные дома были лишь на улице Труда да на одной стороне Комсомольского канала, и на проспекте Ленина, который тогда как раз строился. Из кирпича были ещё отдельные дома в разных местах (Заводоуправление, Дом культуры, стадион, три школы, детские и взрослые больницы и поликлиники, Дом пионеров и школьников, Военкомат, баня, гастроном на ул. Коммуны, кинотеатр «Заря»…) Всё остальное Колпино было деревянным, после войны оставалось ещё много развалин. Деревянными домишками было застроено всё пространство между Пр. Ленина и Пролетарской ул., от ул. Володарской до Фидерной ул. и ул. Танкистов. На правом берегу


                5          
Ижоры были две «колонии» -- Первая и Вторая, где жили немцы-колонисты, которые использовались на восстановлении Колпина. Заселён был район за железной дорогой, т.н. «Балканы». Между Комсомольским каналом и Первой колонией (она начиналась за стадионом) были огороды, огороды располагались и во многих других местах. Вокруг Колпина ежедневно гремели взрывы, проходило разминирование местности, всё подрывали прямо на месте. Многие жители имели свои частные дома, они держали скот, было в Колпине и довольно большое стадо коров, паслось оно в районе «Чухонки», где сейчас расположен городской парк. А тогда колпинский «парк» («Горсад») находился в центре между Заводоуправлением и Домом Культуры, он сохранился до сих пор. Из заведений культуры, кроме ДК, был ещё кинотеатр «Заря» на Пр. Ленина (первый кинотеатр находился в здании ДК). В парке работала танцплощадка, была также открытая эстрадная площадка, где давались концерты силами «Ленконцерта». На стадионе Ижорского завода проводились различные спортмероприятия, а на зиму всё поле стадиона заливалось под каток. При стадионе работали различные спортивные секции, так же, как и при школе 398 и при Металлургическом техникуме (на ул. Труда). В ДК и ДПШ работали различные кружки и студии. Вот таким запомнилось мне Колпино в 50-е годы. Была ещё лодочная станция напротив школы 398. Через Ижору и каналы было 4 моста (на пр. Ленина, Красной и Володарской улицах, на Бульваре Свободы). Асфальт был только на улицах Труда, Урицкого, бульварах Советском и Свободы, на пр. Ленина от Заводоуправления до ул. Веры Слуцкой. Остальные улицы были покрыты утрамбованным шлаком. Основная застройка – «финские» домики, каждый на несколько хозяев, построенные военнопленными немцами.
               
                Ш К О ЛА   № 398


      Нога моя заживала, и неминуемо приближалось время идти на учёбу. Наконец, этот «страшный» день наступил: тётушка буквально втолкнула меня в «6-а» класс. Произошло это в начале ноября 1953 года. Войдя в класс, я в растерянности остановился. Все уставились на меня: новенький! Осмотр, по-видимому, всех удовлетворил: был я «отутюжен», с белым подворотничком при пионерском галстуке, с густым «ёжиком» на голове. Ко мне сразу подошли ребята и девчонки, спросили, кто я и откуда. Я успел только ответить, что зовут меня Юрой, а приехал из Вологодской области, как в класс вошёл учитель,  который мне уже был знаком: Сивохин Михаил Андреевич, историк. Он со всеми поздоровался, определил моё место за партой (почему-то не помню, кто оказался моим соседом по парте), представил меня классу и просил меня «любить и жаловать».                               


                6    
Михаил Андреевич был очень своеобразным человеком и интересным. Выглядел угрюмым, глаза смотрели исподлобья из-под густых чёрных бровей, говорил медленно и не громко, несмотря на свои огромные размеры (в основном вширь), ходил не спеша, вразвалку, далеко откидывая руку с тяжёлым портфелем. И прозвище у него было подходящим для историка: «Геродот». На первом уроке он меня не спрашивал, да и все учителя тоже, по-видимому, по просьбе тётушки. Все только интересовались, в какой школе я учился и по каким учебникам. Отвечая, я замечал, что мой вологодский говорок вызывает лёгкое веселье в классе и очень стеснялся этого.
      Хорошо помню «знакомство» с учительницей немецкого языка Верой Васильевной Севастьяновой. Она влетела в класс, как вагнеровская Валькирия, энергичная, на ходу уже «распекая» кого-то необычно густым, мужским, басом. Я сразу обратил внимание на её «орлиный» профиль и гордую осанку, властные чёрные глаза. Все притихли, стоя по струнке. Обменялись приветствиями: «Гутен Таг!»  Проверяя присутствовавших по журналу, она то и дело делала колкие замечания по внешнему виду учеников. Дойдя до меня, она внимательно посмотрела на меня, вдруг очень мило улыбнулась, что не очень вязалось с её грозным обликом, почти ласково спросила, давно ли я «изучаю» немецкий язык и по какому учебнику. Я достал учебник и показал ей, она тут же велела мне его выкинуть на помойку и приобрести учебник, по которому они занимаются (со второго класса!), и пожелала скорее наверстать упущенное (мы немецким занимались лишь с четвёртого класса). Скажу заранее, что, боясь прогневить Веру Васильевну, я очень скоро догнал и даже перегнал своих одноклассников в «познании» немецкого языка.
      Прошли недели две моего «привыкания», меня начали «призывать к ответу» у доски. По математике и русскому языку проблем не было, а вот на уроках истории, географии, физики и др., когда надо было отвечать устно, я ещё некоторое время молчал, как партизан, так как мой говор вызывал смех в классе. Я стоял красный до ушей, глядя в пол, пока не услышу: «Садись, кол!». Эти «колы», правда, в конце четверти мне не зачли. Первую «пятёрку» мне поставил по истории Михаил Андреевич. Он меня всё же «расшевелил», я очень тихо отвечал, класс весь молчал, да и говорить я старался, как мог, «по-городскому». После этой пятёрки, поставленной, как я думаю, авансом, во мне что-то «сдвинулось», боязнь публично говорить прошла, стало намного легче. Иногда только в речи проскакивали словечки, понятные только мне, приходилось поправляться, находить синонимы. Помню, как я не мог объяснить в колпинском универмаге, что мне нужно. На вельветке (куртке из вельвета, тогда «модной») сломалась молния, и я пришёл в Дом торговли на ул. Труда купить новую. В деревне молнии называли «змейкой» и никак иначе. Вот я у продавца и попросил «змейку». Девушка долго не могла понять, что мне надо, пока я не показал жестом, как работает «змейка», проведя рукой от подбородка вниз и обратно. Тут я с удивлением и узнал, что эта вещь называется молнией.


                7
Вместо «быстро» я говорил «ходко», вместо «красиво» -- «баско» и т.д. Избавился я от специфических деревенских словечек и от акцента только к окончанию седьмого класса. Приезжая в деревню на каникулы, я легко перестраивался на местный говор, возвращаясь же – снова на ленинградский.
     В школу я ходил в неизменной вельветовой курточке, обыкновенных хлопчатобумажных брюках и в ботинках «Скороход». Единой мужской формы тогда не было, обязательными форменными атрибутами были лишь белый подворотничок и красный галстук да пионерский или комсомольский значок. Причёска тоже была узаконена: «полька» или «полубокс», всё остальное считалось крамольным. Одежда и обувь должны были быть чистыми и опрятными. Тётушка приучила меня ежедневно отпаривать брюки и пришивать чистый подворотничок, что я добросовестно и делал вплоть до окончания школы. Для девочек требования были построже: им надлежало приходить в школу в тёмном платье с белым воротничком, в чёрном переднике (по праздникам – в белом), в чулках, «школьных» туфлях на низких широких каблуках, волосы надлежало заплетать в косы. Рекомендовались также для всех нарукавники. Кроме этого, для всех обязательной была сменная обувь. На переменах из классов обычно «выгоняли» всех в коридор на прогулку, а классные помещения проветривали. В коридоре все двигались по ковровым дорожкам по часовой стрелке, за порядком присматривали дежурный учитель с помощниками. На улицу можно было выходить только на большой перемене, остальное время двери были закрыты. В осеннюю слякоть все ребята носили калоши на ботинках, тогда это было «модным» и у взрослых. А вот что я носил на себе осенью и зимой – не припомню. Помню только, как тётушка купила мне первое (настоящее!) зимнее полупальто из сукна с двумя парами карманов по бокам и на уровне груди (потайные), но это было позже, в восьмом или девятом классе. Надо сказать, что ленинградские зимы для меня были сплошной оттепелью после деревенских морозов (до 50 градусов!). Однако в слякоть я сопливил и болел гриппом.
      В школе 398 мы прожили совсем немного, этой же осенью перебрались на жительство в школу № 403, расположенную по соседству. Между школами была только старая церковушка, вплотную примыкающая к школе 403 (бывшей женской гимназии) и преобразованная в контору колпинской электросети, да построенная уже в наше время кочегарка, в которой проживали Сивохины. Мне ходьбы на учёбу было ровно 2 минуты (через дырку в заборе). Поселились мы на первом этаже со входом со двора в служебной квартире из двух комнат, в одной – мы, в другой – Ипполитовы, учительница Надежда Вячеславовна с дочерью Галей (старше меня года на три) и матерью (тоже Надеждой Ивановной). Комната у нас была вполне приличной, светлой, тёплой и чистой. В ней нашлось место даже для шкафа и дивана (для меня). Мне не надо было теперь ежедневно собирать походную раскладушку. У тёти Нади, как и прежде, стояли кровать


                8
и письменный стол (на котором и я готовил уроки). На общей с Ипполитовыми кухне стояли столики с керогазами, на которых готовили еду. Туалет в квартире был, а ванной комнаты не было. Мыться ходили в баню на ул. Культуры, а бельё стирать сдавали в прачечную при бане же. Относить и получать бельё была моя обязанность, так же, как и покупать в магазине продукты. Я покупал всё, за исключением мяса. Тётушка обычно сама его покупала, чаще всего баранину как самую дешёвую. Я не задумывался, как и на что мы живём. Наверное, тёте Наде было нелегко: платили учителям не «густо»; чтоб побольше заработать, надо было «набирать» учебных часов, при этом на домашние дела оставалось совсем мало времени. Часто ей было некогда и обед приготовить, она давала мне деньги на обед, и я ходил после занятий в столовую при ДК Ижорского завода, т.к. столовых в школах не было. Дома не всегда было сливочное масло, а колбасу и сыр я всегда покупал самые дешёвые. Молоко же мы покупали натуральное, его нам приносила молочница, тётя Вера Варзина, домик которой находился недалеко от школы на нашей стороне улицы.
      В школе жили ещё две семьи: Русановы и Николаевы. Отцов в семьях не было, матери работали уборщицами. У Русановых был сын Борис, а у Николаевых дочь Люда, они были старше меня года на два. После уроков мы часто играли вместе во дворе школы 398 или в нашем дворе вместе со школьниками, не спешившими домой. Не скажу, что мой досуг был радостным, но и тягостным не был. Если во дворах школ никого не было, я заходил к Вальке Сивохину или к Вадьке Пикулеву, играли в настольные игры или смотрели у Пикулевых диафильмы. А когда замёрзла Ижора и на льду появились конькобежцы, я сразу же достал свои «Снегурки» и привязал их к валенкам, как в деревне. Жить на берегу очень удобно: не надо никаких раздевалок, прямо из квартиры выходишь в коньках на лёд. Ступив на ледяную гладь Ижоры, я сразу же энергично замахал ногами, достигнув хорошей скорости. Вдоволь накатавшись, на коньках же вернулся домой. Так и катался всю осень, удивляя своим видом городской народ. Один дядя однажды сказал мне, что я, наверное, показал бы хорошие результаты, если б у меня были настоящие коньки с ботинками, а не «женские».  Так я узнал, что «Снегурочки» -- коньки для девушек! Сразу сказал об этом тётушке, она тоже удивилась и обещала на следующий год купить коньки «мужские». И действительно, на следующий год у меня появились новенькие «Канадки» на ботинках!
      Серьёзной обузой я для тётушки, конечно, не был, но лишних забот прибавил, особенно материальных. Поэтому у неё появилась идея «пристроить» меня в военное училище, о чём однажды мне и сказала. Я сразу согласился, чему она очень обрадовалась. В то время почти всех ребят привлекала военная форма, но поступить в училища было непросто из-за обилия желающих. По возрасту мне подходили Нахимовское или Суворовское училища да и то с натяжкой, я уже был «переростком».


                9
Тётушка где-то «похлопотала», и мне разрешили поступать в Нахимовское училище. Известно было, что основной барьер – это медкомиссия при училище. И вот я получил направление на медкомиссию. Сначала надо было пойти осмотр у всех врачей детской поликлиники по месту жительства и получить заключение: «Здоров». В колпинской поликлинике проблем не было, пришлось только подремонтировать зубы. И на военной комиссии всё шло хорошо, моё физическое состояние всех устраивало, пока дело не дошло до отоларинголога: в правом ухе она (врач-женщина) обнаружила рубец на перепонке. Возможно, в детстве болели уши, и остался след. Заключение комиссии: «не годен»! Ходили мы с тётушкой на беседу к самому главному военному врачу после разговора с колпинским «ушником» Смирновым. Смирнов был очень опытным ушником, работал очень давно, сам слышал уже слабовато, но имел большой авторитет. Он сказал: «Ерунда, обжалуйте!». Но военврач нас «отшил», объяснив, что на море  в условиях влажности этот рубец может сказаться в пожилом возрасте. А вот в Суворовское этот рубец не будет препятствием, т.к. на суше влажность меньше. Ну что же! Суворовское так Суворовское!  Но в Суворовском училище всё повторилось: отоларинголог нашёл «искривление носовой перегородки», чего почему-то не заметили в Нахимовском училище. Комиссия вынесла тот же приговор: «не годен»! Офицеру, оказывается, нельзя иметь кривоватый нос. Тётушка попыталась «качать права», но ничего не добилась. Тогда «подключилась» и тётя Нина. Она поговорила с заведующим санчастью в ЛВУС, а он попросил своего ЛОРа осмотреть меня.  Только предварительно надо было сделать снимки носа. Со снимками пришли мы с тётей Ниной к ЛОРу училища Связи. К сожалению, я простудился слегка и немного «фыркал». ЛОРом оказалась дородная еврейка с бегающими глазами, она едва взглянула на снимки, потом посветила мне в нос и воскликнула: «Ой! Ой! И смотреть тут нечего!». У меня и хронический насморк, и гайморит, и надо делать прокол – выкачивать какую-то гадость из носа, а с возрастом и нос может чуть ли не отвалиться! Тётя Нина мудро произнесла: «Все они одним миром мазаны!», имея в виду врачей-евреев, которые всегда прикроют друг друга. Пошли мы опять к Смирнову. Он долго смотрел мой нос, не находя других «бед», кроме искривления. Ещё пошутил, что может он и слепой ещё (имея в виду свою тугоухость). Предложил всё же сделать мне прокол и посмотреть, что за «дрянь» увидела коллега из ЛВУС на снимке. Назначил мне день, и когда я, не дрогнув, пришёл на эту операцию, заморозил мой нос, ввел в гайморову полость длинный шприц, проколов кость, и… ничего не выкачал оттуда – шприц остался сухим. Всё это подробно описал в медкарточке и опять произнёс: «Обжалуйте!». Но пыл у тётушек уже остыл, обжаловать ничего не стали, поняв бесполезность этого. Так я и «остался с носом», не став военным человеком, и никогда после об этом не жалел. В будущем у меня появится великолепная возможность стать кадровым военным, но я уже сам этого не захотел.   



                10
      К тёте Нине в училище я в первое время приезжал довольно часто, по выходным. Мальчишек до 16 лет через КП пропускали свободно, т.к. на территории училища жило много семей, имеющих детей. В общежитии у тёти Нины меня принимали очень хорошо, в комнате жили одинокие женщины, ровесницы тёти Нины. Меня всегда чем-нибудь угощали. В комнате была отгорожена маленькая прихожая, где раздевались и кушали. Там стояли тумбочки, табуретки и большой шкаф. Вход в комнату был через штору, в комнате стоял большой стол, 4 койки с тумбочками, 4 стула и большой шифоньер для «нарядов». Всё сверкало чистотой, койки покрыты белыми покрывалами, на столе – белая скатерть, на тумбочках – белые салфетки. В комнате запрещалось пользоваться электроплитками и керосинками, еду готовили на общей кухне, в которую из комнаты вела вторая дверь. Кухня была огромного размера, вся заставленная столиками с керогазами и керосинками. Всего в общежитии было около шести комнат, когда все готовили обеды, дышать на кухне было нечем. Все туалеты и умывальники находились в конце длинного коридора, в который можно было попасть из кухни или с лестницы на другие этажи. Над общежитием находились санчасть и «Дом офицеров». На этой же территории (ул. Парадная, д.1) находились и общежития для военнослужащих, во дворе был небольшой стадион, в хорошую погоду вечером там собиралось много народа, играли в волейбол через сетку и в другие игры. Невдалеке в строгом порядке стояли военные машины («студебеккеры») непонятного для меня назначения. В «Доме офицеров» проводились праздничные балы и вечера танцев по выходным, вход в «Д.О.» был с улицы Салтыкова-Щедрина и изнутри, со двора училища. Основное же училище находилось на другой стороне ул. Парадной, а здесь была хозяйственная часть, общежития и казармы. Когда я подрос, меня перестали свободно пропускать в училище, надо было получить в бюро пропусков пропуск по предварительной заявке от тёти Нины. С тётей Ниной я часто ходил на Мальцевский (Некрасовский) рынок, где она всегда покупала продукты, а иногда я и один ходил за хлебом, молоком.
      Как-то раз тётушки сказали, что в выходные поедем в гости к дяде Вите Федянову, их двоюродному брату. Федяновы жили на Курляндской улице в полуподвальном помещении. Войдя в парадную, мы спустились вниз по лестнице, долго шли узким коридором, почти ударяясь головами о какие-то трубы. Наконец, открыли дверь и вошли в другой коридор, из которого были входы в коммунальные комнаты. Высота потолка здесь была не более двух метров, воздух был «спёртым», пахло краской и сыростью. Вот и комната Федяновых: почти как у тёти Нины в общежитии (прихожая-кухня, отделённая от «основной» комнаты мебелью), только меньше и значительно темней. Маленькое окошко было под самым потолком, а температура в комнате – около 30 градусов. Окошко открывать было нельзя, т.к. рядом проходили трамвайные пути, и вся пыль залетала бы вовнутрь. Когда его всё же приходилось открывать, чтоб немного проветрить комнату,


                11
надо было не проворонить проход трамвая, а ходили они тогда очень часто – трамвай был основным видом транспорта.  Дядя Витя, тётя Маруся и Валя (их дочь) очень обрадовались нашему приезду, сразу стали собирать праздничный стол. После обеда дядя Витя сказал, что оставляет женщин одних, а нас с Валей уводит в город на экскурсию. Я этому был очень рад. Он предложил нам сходить в кино на «Тарзана», который тогда «гремел» в Ленинграде, а я даже не знал про это. По афишам он нашёл, где демонстрируется «Тарзан», и на трамвае мы поехали куда-то. Приехали в огромный кинотеатр (возможно, это был «Великан»), съели по мороженому, напились газированной воды с сиропом и пошли в зал. «Тарзан» (не знаю, какая серия это была) меня буквально потряс, никогда ещё я не видел такого захватывающего фильма.  Дядя Витя сказал, что этот фильм трофейный, достался нам в результате победы над Германией, и что таких фильмов много. Впоследствии многие из трофейных фильмов я посмотрел именно в «Великане». О Тарзане мы слышали и в деревне, даже изображали человека-обезьяну, лазая по деревьям («тарзанили»), но что есть такой замечательный фильм, не знали. Ночевать мы остались у Федяновых, уж не помню, как они нас разместили. Я-то «спал» вместе с дядей Витей и тётей Марусей на кровати, а остальные, наверное, на полу, больше было просто негде. Духота, грохот трамваев и похрапывание взрослых поспать мне не дали совсем. Воскресенье выдалось прекрасным (было это в мае 1954 года), и дядя Витя  решил вывезти нас на природу. Долго ехали куда-то на трамвае, потом шли пешком через огородные участки, где был огород и у Федяновых, и в конце концов пришли на небольшой пруд с зелёной лужайкой. Загорали до обеда, мы с Валей собирали жёлтые цветы и даже искупались в пруду. Вода была очень холодной. Где мы находились – не представляю. После обеденного пикника тётя Надя «закапризничала», у неё разболелась голова (как пошутил дядя Витя, от избытка кислорода), и мы решили ехать домой. Федяновы доставили нас на Московский вокзал, тепло распрощались с нами, пообещав приезжать к нам тоже. Федяновы действительно приезжали к нам много раз, особенно, дядя Витя, а вот мы к ним все вместе больше не ездили. Я же, помню, приезжал к ним несколько раз один. Дядя Витя ко мне очень хорошо относился, всегда говорил со мной на всевозможные темы, «таскал» меня по Ленинграду. Расставаясь на вокзале, всегда давал мне 5 рублей на мороженое, даже если я отказывался. Говорил, что много не даст, но на мороженое – всегда пожалуйста. По натуре он был большим оптимистом, всегда был в хорошем настроении и шутил. Дядя Витя имел контузию: во время блокады грузовая машина, в которой он ехал вместе с другими на рытьё окопов, столкнулась со встречной машиной. Его выбросило из кузова головой на мостовую, от удара треснул череп. Череп стянули в больнице металлическими пластинами. Сейчас всё зажило, только одна нога немного «волочится»…                                Учёба моя наладилась, по всем предметам пошли хорошие отметки. Мне неудобно стало     как-то приходить в класс с невыученными уроками, была боязнь опозориться при ответе:               
               
               
                12
сразу всё доложат тётушке, да и ей за меня будет «стыдно». С поведением также стало всё нормально, обстановка в школе была совсем не та, что в деревне, к крутым шалостям не располагала, да и сам я стал каким-то другим. Свободное время, которого становилось всё больше по мере возрастания успехов в учёбе, девать было некуда: радио и, тем более, телевизора в доме не было; тётушке необходима была полная тишина для подготовки к занятиям и проверки тетрадей, целый вечер болтаться на слякотной улице тоже не хотелось. Тётушка предложила мне сходить в ДК или ДПШ (Дом пионеров и школьников) и записаться в какой-нибудь кружок, например, рисования. Я так и сделал: отправился в ДК, что совсем рядом с домом. Рисовать мне совсем не хотелось, т. к. никаких способностей к этому не обнаруживалось, и я выбрал кружок «Умелые руки» и записался в него. Занятия проходили два раза в неделю вечером, но можно было в выходные приходить днём в мастерскую и что-нибудь мастерить. Однако, проходив в кружок месяца два, я охладел к нему: там мало чему могли меня научить; всё, чему учили (строгать рубанком, ремонтировать табуретку, работать стамеской, пилой и т. д.) я практически умел. Единственно, чем я поначалу увлёкся, было выпиливание лобзиком различных фризов из фанеры. Но это превратилось в однообразное занятие и почти бесполезное. И тут как раз увидел я объявление, что набирают ребят в кинокружок! Сразу же примчался записываться. Кружок вёл старший механик кинотеатра в ДК Лоточко Иосиф Исидорович, который мне сразу понравился своей простотой и спокойствием. Побеседовав со мной, он обрадовался, что к нему пришёл не салага, а «знающий» кинодело и сразу же предложил мне заняться практическим изучением кинотехники. В кружок записалось человек десять, но вскоре многие куда-то исчезли кроме меня и ещё двоих – Володи Шепёлкина и Вальки Рудакова. Вот из нас троих позднее и получились настоящие киномеханики. Сначала мы изучили «школьные» киноустановки «ЗП16-П5» и «Украину» (с плёнкой 16 мм), затем взялись за профессиональную аппаратуру. В кинотеатре тогда использовались кинопроекторы «КПТ-1», стационарные с шириной плёнки 35 мм; их изучать и принялись, и не только их, а всю аппаратуру кинотеатра. Было очень интересно. Нам разрешили в любое время приходить в аппаратную кинотеатра, в зрительный зал и во все другие помещения, связанные с эксплуатацией кинотехники. В аппаратной стояли три проектора КПТ-1, находился пульт управления залом ( открытие и закрытие занавесов сцены и экрана, плавное гашение и включение освещения, связь с «микширом» -- человеком, который сидит за микширским пультом в зале и контролирует нормальное протекание сеанса, сообщая в аппаратную о всех возникающих на экране неприятностях), три стойки звукоусиливающей аппаратуры; в отдельной комнате находились фильмостаты – металлические шкафы со специфической атмосферой для хранения кинолент и столик для перемотки и склеивания порвавшихся лент; в другой комнате с отдельным входом находились ртутные выпрямители для питания электродуговых ламп проекторов. Теоретические занятия сочетались с практическими, так что дело изучения быстро шло вперёд.

                13
 К весне все мы могли уже самостоятельно работать на месте киномехаников, показывая настоящее кино в настоящем кинотеатре! При этом на всякий случай всегда рядом находился Иосиф Исидорович. Иногда он просил кого-нибудь из нас придти в выходной, чтоб помочь показать кино, если кто-то из киномехаников болел или не мог быть «по семейным обстоятельствам». Нам разрешили брать на вахте ключи от кинозала и всех помещений аппаратной, чтоб всё подготовить к первому сеансу. Мы гордились этим доверием. Кроме того, любой из нас мог провести с собой своего товарища в аппаратную и дать ему возможность посмотреть кино из аппаратной или провести его через служебный ход в зрительный зал!
      Как-то раз на уроке ботаники в школе нам хотели показать кино (это делалось часто, показывали учебно-методические и воспитательные фильмы), а киномеханик, которого приглашали на такой сеанс, почему-то не пришёл. Все расстроились, что «кина не будет» и хотели расходиться. Я вдруг набрался храбрости и заявил во всеуслышание директору школы (он вёл ботанику), что берусь показать кино. Он сказал: «Попробуй», после чего я забрался на стол, где стоял проектор ЗП16-П5, подключил все кабели, необходимые для звукового просмотра, проверил звук, как заправский механик, проведя по световому штриху от звуковой лампы зубьями расчёски, зарядил киноленту и включил проектор. Всё прошло прекрасно, Иван Сергеевич (директор) поблагодарил меня, сказав, что, слава Богу, у нас теперь есть свой киномеханик. Так я и показывал кино в школе до самого её окончания.
      А в кинотеатре вскоре со мной произошёл неприятный случай. Световой поток, необходимый для проецирования изображения на экран, в профессиональных аппаратах создаётся с помощью угольных электродов и «дуги Вольта», имеющей самую сильную яркость из всех источников света. Со временем электроды сгорают и их периодически заменяют, проверяя их состояние в перерыве между частями. Я почему-то это не сделал (единственный раз за все годы!) и вспомнил об этом только тогда, когда получил команду от напарника (хлопком в ладоши) включать свой проектор и подал уже питание на электроды. Увидев с ужасом, что электроды выгорели почти полностью, схватил новые, открыл камеру вольтовой дуги и схватился за держатели электродов, намереваясь их быстро заменить. Меня так «шандарахнуло», что свет померк в глазах – напряжение-то впопыхах я забыл отключить! Сеанс, естественно, был остановлен к недовольству зрителей, которые, наверное, свистели и кричали: «Сапожник!». А я, испуганный сидел несколько минут в полной темноте, около меня, тоже испуганный, суетился напарник, прибежал Иосиф Исидорович и возобновил сеанс, видя, что я живой. Потом я увидел волосок электрической лампочки, и постепенно зрение восстановилось полностью. Слава Богу, напряжение на «дуге» всего 55 вольт, а «ослеп» я, скорее всего от вспышки дуги, когда я пошевелил электроды и « замкнул» их. Лоточко не ругал меня, отправил домой и


                14
велел показаться врачу. К врачу я не обращался… В кинокружке я пробыл до окончания школы, к тому времени уже ушли из него и Шепёлкин (на учёбу в институт) и Рудаков (на завод). Иногда они наведывались к нам в аппаратную. Приходилось мне иногда и коллег из соседнего кинотеатра «Заря» выручать: подменять кого-либо из-за болезни (по их просьбе и просьбе Лоточко). Лоточко же первым приобщил меня к фотоделу: он показал мне практически весь процесс проявления и сушки фотоплёнки, печатания и глянцевания фотокарточек и даже пользования виражами, усилителями и ослабителями. Не имея своего фотоаппарата, я умел уже делать фотокарточки.
      Постепенно я становился «своим парнем» в классе, появились у меня школьные друзья и товарищи. Интересно, что сначала я подружился с девчонками, они как-то были попроще со мной, поддерживали меня, видя затруднения в общении с классом. На переменах окружали меня, обо всём расспрашивали, вечером «вытаскивали» погулять, а потом все вместе провожали меня до школы, где я жил. Потом к нам примкнули и ребята, все вместе стали ходить в сквер у райисполкома, где катались на горке и дурачились. Из девчонок я сразу выделил одну, симпатичную, с длинными темно-русыми косами, Валечку Пименову. На уроках я всё чаще стал посматривать в её сторону, она тоже отвечала мне короткими «молниями». Короче, я «втрескался» в неё, как тогда принято было говорить. Она, правда, была старше меня на год, и это чувствовалось. После школы я часто провожал её до дома (жили они вдвоём с матерью на ул. Правды около вокзала), а потом вприпрыжку возвращался домой всегда в прекрасном настроении. У нас всегда находилось что-то, о чём можно было поговорить, хотя говорили мы всякую чепуху.
      Первым моим настоящим товарищем стал Коля Никитин. Он был старше меня на год, отличался спокойствием и хладнокровием, учился нормально, средне. Сошлись мы как-то незаметно и вскоре стали неразлучными. Я часто приходил к ним домой, жили они в коммунальной квартире на пр. Ленина, на углу с ул. Карла Маркса. Его мать, Елизавета Владимировна, оказалась очень милой и приветливой женщиной, отец, Дмитрий Алексеевич, был малоразговорчивым, но добрым человеком, он потерял одну ногу на войне и ходил на протезе. Были у Коли ещё два брата: Виктор (младше меня на год) и Толя (младше на 4 года). Вся семья Никитиных сразу «признала» меня, и я стал у них завсегдатаем. Тётя Лиза всегда кормила нас вкусным обедом или угощала чаем (вечером). Часто у них на кухне по вечерам мы азартно играли в домино, стуча по столу со всего маху. В их квартире жил ещё один инвалид войны, Костя, с семьёй. У Кости не было одной руки, он тоже любил постучать с нами в домино. Как только «било» девять вечера, я вставал, со всеми прощался и уходил домой, т.к. тётушка разрешала гулять мне до 22 часов, а в 23 часа школа закрывалась на ключ, и попасть домой можно было уже, лишь постучав тётушке в окно. Тётя Лиза хвалила меня за такое поведение. Узнав, что я занимаюсь в кружке «Умелые руки», родители «насели» на Колю и тоже заставили его


                15
записаться в кружок. Но ему «Умелые руки» сразу не понравились, он пошёл в кружок музыки на «Русскую гармонь». Родители не возражали, купили ему «хромку 25х25», чему мы были очень рады: он стал выполнять разные домашние задания, а я стал удивлять всех игрой на гармошке, а заодно и сам стал с Колей учиться. Он, правда, так и не научился играть, ему надоели долгие упражнения и гаммы, и примерно через полгода он перестал посещать занятия. В школе мы с ним сели за одну парту с разрешения классного руководителя. Товарищами моими стали также одноклассники Валера Симачёв, Володя Медведев, Виктор Марков, Толя Бараболя, а также Володя Смирнов. Да и со всеми другими ребятами завязались хорошие отношения, класс наш был очень дружным.
      Симачёв Валера с родителями, с младшими братом Володей и сестрой Галей жили далеко от школы, в самом последнем доме на пр. Ленина, далее шли сады и колхозные поля. У Симачёвых тоже был свой сад 6 соток недалеко от дома. Родители его, Иван Фёдорович и Мария Алексеевна, также очень хорошо меня принимали в своём доме. Валерка был тихим и своеобразным мальчишкой, любителем полазать по лесам и полям, настоящих друзей у него почему-то не было. Учился он великолепно. Прозвище у него было фамильное: «Сима». С ним, с Вовкой и Галкой мы часто ходили в поля за цветами, а также в лесок за Ижорским заводом в сторону Пушкина. От завода в Пушкин тогда ходил поезд, развозя рабочих-ижорцев. «Вокзал» был около дальней проходной завода, недалеко от Валеркиного дома. Мы на поезде доезжали до лесочка, спрыгивали на ходу и шли по своим делам, а обратно возвращались тем же способом, запрыгивая в тамбур вагона. Скорость у поезда была совсем малой, билеты продавал кондуктор прямо в вагонах. Мы, конечно, билеты никогда не покупали. Иногда до лесочка отправлялись своим ходом по заводским трубам. Из завода происходил сброс отработанной воды, для чего высоко над землёй на опорах были проложены две параллельных трубы диаметром около 40 см, они шли далеко, постепенно снижаясь, и изливали из себя пахнущую чем-то тёплую воду. Как раз перед леском образовался пруд от сточных вод, по берегам желтели хлопья пены и рос густой камыш. По трубам ходить было страшновато, зато считалось «шиком». Позднее мы «затянули»  на трубы и других ребят из нашего класса.
      Володя Медведев («Мишка») жил недалеко от школы на ул. Коммуны с матерью и отчимом. Вовка выделялся среди нас прямо-таки богатырским ростом, будучи выше всех на целую голову. А был он очень воспитанным, добрым и безобидным, за что его иногда величали «Вовочкой». Он никогда не участвовал в каких-то вылазках в окрестностях Колпина вроде хождения по трубам или «по местам боёв», развлекался всегда недалеко от дома. Рядом с их домом находился всем известный гастроном (он и сейчас есть), во дворе которого вечерами собиралась большая компания ребят и девчонок, живущих в соседних домах или в доме-гастрономе: Стас Бауэр, Толя Пасечник, Алла Черноусова, Надя Вострокнутова, Вова Медведев и др. К этой компании примкнул однажды и я, придя


                16
к Володе. С Аллой, Надей и Стасом мы оказались в одном классе школы № 403 через полтора года.
      Виктор Марков жил в конце Павловской улицы в барачном доме недалеко от Симачёвых. Таких двухэтажных домов в том районе было много, деревянных, с общими коридорами, из которых были входы в комнаты. Марковы жили на втором этаже вчетвером – мать, отец и Виктор с младшим братом. Во дворе их дома собиралась другая большая компания, человек 10-12. Недалеко жили также Толя Батраков и Олег Новиков («Новатор») из нашего класса, которые иногда тоже «примыкали» к нам. В этом же доме, где обитали Марковы, жила семья Никитиных, в которой были сразу три сестры: Тоня, Люда и Катя, все симпатичные, с ясными голубыми глазами. Позже, в 10 классе, Люда будет моей «симпатией»; училась она в другой школе (в 402-й). Между домами находилась настоящая волейбольная площадка, где по вечерам проходили шумные командные игры. Играли в волейбол, «пионербол», в прятки, в «третий лишний», в городки, часто лежали вповалку у забора и «травили» анекдоты, хохоча до изнеможения. В выходные дни я с этими ребятами выбирался в запретные места: в район разрушенной радиостанции и в заросли между Колпиным и Ям-Ижорой, аж до Московского шоссе. Сейчас здесь раскинулись ухоженные совхозные поля, а тогда это был обезображенный войной участок, заросший ивняком и весь в воронках от разрывов бомб и снарядов. В развалинах радиостанции валялось множество обезвреженных снарядов с огромными медными гильзами и гильзы от патронов. Находили мы и целые патроны, набрав их, мы начинали «стрельбы». Делали это так: разводили костёр, бросали в него патроны и разбегались по кустам, девчонки при этом притворно визжали. Через некоторое время раздавался сухой треск взрывающихся патронов, горящие угли разлетались из костра в разные стороны. Пули далеко не улетали, а падали в десятке метров, они не имели убойной силы, т.к. не было ускоряющего канала (ствола орудия). Патрон сам улетал в противоположную сторону. Стреляли даже прямо из рук: выковыривали пулю из патрона, высыпали часть пороха из гильзы, заталкивали пулю обратно, сверху насыпали порох  и поджигали его, держа патрон двумя пальцами, как клещами; огонь проникал внутрь патрона и происходил взрыв, пуля летела в одну сторону, а гильза – в другую. Среди нас были уже «бывалые» подрывники: Коля Калинин и Гера Баулин. У «Калины» не было двух пальцев на  руке, а у «Баулы» виднелись следы ожогов -- баловались с толом. Знала бы тётушка о моих похождениях! Все эти вылазки проходили летом после окончания 6-го класса. Так что к тому времени у меня недостатка в товарищах уже не было. Кроме «коллективных» были и «отдельные» товарищи.
      Однажды гуляли мы с Толей Бараболей (прозвище «Барабан») по набережной Ижоры, и он пригласил заглянуть к ним домой. Жили Бараболи на берегу Залива в частном доме.


                17
Толька был смуглым, высоким и стройным (вторым по росту после «Мишки»). Около дома был большой сад, в речке стояла своя лодка. Жили они втроём с матерью и отцом, отец был военным. В доме у них был идеальный порядок, у Тольки была своя комната, в которой на тумбочке стояла настоящая большая радиола «Мир». Кроме того, имелась отдельная фотолаборатория, поразившая меня обилием фототехники и проявленных плёнок, висевших на шнурах, рядами протянутых вдоль комнаты. Фотолюбителем был отец, да и у Тольки был свой «Зоркий», в то время очень дорогой. Я частенько стал приходить к Бараболям, с Толей мы играли в шахматы, слушали грампластинки и радиолу (я мог целый час крутить верньер радиолы, удивляясь множеству радиостанций на разных диапазонах), а летом катались на лодке по Ижоре и каналам. Особенно приятно было кататься вечером, когда в городском саду играл оркестр, и музыка разносилась по воде очень далеко. В хорошую погоду лодок плавало очень много, чтоб проехать под мостами приходилось даже «стоять» в очереди. Кроме частных лодок, сплошь стоявших у берегов Ижоры, в Колпине была ещё лодочная станция (рядом с ДПШ на Красной ул.). Бетонных набережных тогда нигде не было, берега были очень живописны: везде росли красивые ивы, свесившие ветви до самой воды. Между садовыми участками к реке вели тропинки, заканчивающиеся деревянными мостками, у которых и стояли лодки. На этих же мостках женщины полоскали бельё, с них также брали воду для полива огородов. С таких мостков у дома Бараболи мы ловили рыбу на удочки. Вода в Ижоре была чистая, можно было в любом месте купаться с лодки, вдоль берегов цвели белые лилии. Опасно было лишь глубоко нырять, т.к. на дне  после войны было не весь что.
      В нашем классе были ещё «оригинальные» ребята, с которыми у меня нашёлся «общий язык» и с которыми я иногда проводил время после школы, почти всегда у них дома. К себе я никого не мог пригласить без «согласования» с тётушкой.  Самым «сильным» учеником в классе был Виктор Сумачёв («Сума»), скромный, нескладный, слабо развитый физически. Физкультура была для него просто наказанием: ничего у него не получалось ни на одном снаряде. А вот в смысле начитанности, эрудиции он был на высоте. Его мать работала в больнице Главным хирургом, отец работал в заводоуправлении, была еще младшая сестра Лена. Мне очень понравилась их квартира на Комсомольском канале, просторная и светлая. Я завидовал Витьке. Однако у них было скучновато: не побалуешься, а в «тихие» игры я его почти всегда обыгрывал. На улицу Сума выползал редко, в коллективных развлечениях не участвовал. Окончив школу, Виктор поступил в Политехнический институт, стал специалистом по ядерной технике и работал в Гатчинском Институте Ядерной Физики (ЛИЯФ), связь с ним я потерял. Хорошим учеником был также Вовка Суханов («Суханчик»). Он был больным с детства, сильно заикался и слыл «слабонервным». Его можно было очень легко обидеть, на глазах мгновенно появлялись слёзы, был он хрупок и небольшого роста. Часто на уроках из-за

    
                18
полученной «четвёрки» он рыдал, уткнувшись в ладошки за партой. Ему даже боялись ставить «тройки», с ним могла случиться истерика.  Его за эти слёзы в классе не любили. Не любили ещё и за то, что он приносил в школу всякие новинки, купленные ему родителями, и выставлял их напоказ, хитро на всех поглядывая. По сути же он был добрым и бескорыстным мальчишкой, только очень «домашним», но этому есть объяснение – болезнь. Он увлёкся радиолюбительством, сам собирал приёмники и различные радиосхемы. Первый раз придя к нему домой, я удивился количеству разных игрушек (почти детских), всевозможных радиодеталей и действующих макетов, с которыми он возился в свободное время.  Вовка с нами окончил 7-й класс и ушёл в какое-то училище. Позже он стал радиомастером, работал в колпинском радио-телеателье.       Был в классе ещё один «колоритный» мальчишка, Володя Александров, которого «величали» Припадочным. Он болел эпилепсией, припадки с ним случались часто, почти ежедневно. Это было очень неприятным явлением, будоражившим весь класс. Вовка совершенно неожиданно вдруг взвывал на высоких нотах, всё лицо искажалось и наливалось кровью, руки и ноги начинали судорожно сокращаться. Все ребята при  этом бросались к нему и держали его за руки, за ноги и за голову, иначе он мог сильно повредить себя о парты. Девчонки с визгом разбегались в стороны. А Вовка корчился в судорогах пару минут, ворочая парты и ворох ребят, вцепившихся в него, потом успокаивался, у него начиналась тряска, изо рта текла слюна. Потом он приходил в себя и глядел на всех ничего не понимающими глазами, поднимался и тихонько выходил из класса и бродил по коридору, успокаиваясь окончательно. Успокаивался и класс, приводя в порядок парты. Вскоре в класс входил Володька, тряпочкой подтирал пол и садился на своё место.  Такие припадки могли случаться с ним в любое время в любом месте, о чём говорили небольшие раны и ушибы, с которыми он иногда появлялся в классе. В остальном он был вполне нормальным человеком, любил играть во дворе на переменах в подвижные игры, неплохо учился. Я часто болтал с ним, чему он всегда был рад. О его дальнейшей судьбе ничего не знаю, в 403-й школе он уже не учился.                Ещё у одного одноклассника был дефект речи, у Шурика Гарайса. Он не мог выговаривать некоторые сочетания букв, поэтому часто добавлял к словам дополнительные слоги, чтоб «стронуться» с места. Например, вместо воскресенья говорил «хвоскресенье». Когда кто-либо из учителей говорил ему: «Гарайс, говорите: воскресенье!», он спокойно отвечал:  «Я и говорю: хвоскресенье», и т.д. Из «экзотических» фамилий в классе были: Антик, Портянка и Штофреген (девочка).
      Позже моим лучшим колпинским другом навсегда стал Володя Смирнов. Вот уж к кому была «к лицу» фамилия! Володя никогда не участвовал в шумных затеях и трюках, не кричал во весь голос, не носился, как мы, сорвя голову, даже походка у него была какая-то плавная, с лёгким пружинящим подпрыгиванием. Он всегда был подтянут и сосредоточен


                19
и обычно читал что-нибудь на переменах или прохаживался, внимательно наблюдая через очки. Смирновы приехали из Костромской области. Жили в Колпине, как и мы, на служебной площади в Металлургическом техникуме на ул. Труда. Мать, Надежда Ивановна, работала в техникуме уборщицей. У Володи была ещё старшая сестра Аля и тётя Нина Ивановна (как и у меня!), отец же погиб на войне. Надежда Ивановнв была очень простой женщиной, говорила по-деревенски, меня сразу стала называть на деревенский манер «Юронькой». Несмотря на деревенский акцент, в Володе чувствовалась начитанность и внутренняя интеллигентность. Учился он не на «отлично», но хорошо.
        Таким образом, к началу учёбы в 7-м классе у меня уже не было недостатка в товарищах, я уже мог, в зависимости от настроения, играть в той или иной компании или наведываться к тому или другому товарищу. В свободное время я никогда дома не сидел, приходил к 22 часам, ужинал и ложился спать. Это устраивало и тётушку.
         В школе 398 был замечательный коллектив учителей, не было никого, кого  мы не любили. Это, по-видимому, отражалось и на общей дисциплине, не помню ни одного неприятного случая. Директор, Иван Сергеевич Лебедев, слыл справедливым человеком, был всегда невозмутим и спокоен, никогда не на кого не повышал голоса. И прозвище у него было «домашнее»: «Дядя Ваня». Помню, как мы переживали, когда его увезли в больницу на «Скорой помощи». Вскоре узнали, что ему удалили аппендикс, всё прошло благополучно. Жена его тоже работала в нашей школе.                Завуч, Нина Алексеевна Алексеева, преподавала нам русский язык и литературу, объясняла урок очень доходчиво, была в меру строга. С русским языком у меня не было никаких проблем с самого начала, а с литературой случались «неувязки», я долго стеснялся читать стихи и с ужасом ожидал, что меня попросят отвечать к доске. Нина Алексеевна, наверное, чувствовала это и никогда не вызывала к доске «на стихи». А мои изложения она несколько раз читала всему классу как лучшие.                Учительница математики Мария Фёдоровна Рощина была классным руководителем. Ей было около 50 лет, характер был строгий, она никогда не улыбалась, была вся в математике. Звали мы её «Марьяша». Уроки она вела прекрасно, «разжёвывала» всё до полного понимания нами материала, очень хорошо чертила на доске мелом, всегда с использованием линейки и треугольника. По математике у меня всегда были только хорошие оценки (4 и 5). В шестом классе физику нам преподавала Ксения Андреевна Пикулева. Спокойная, с негромким голосом, она как-то располагала к себе, на её уроках всегда был полный порядок. Внешне она соответствовала моему представлению о настоящих учёных: скромно одетая, с длинными волосами, ровно подстриженными и свободно свисающими до плеч, в «строгих» очках, всегда сосредоточенная и слегка рассеянная. Не могу сказать почему, но в 7-м классе учителем физики у нас стал другой


                20
учитель, Плинер Роман Владимирович («Романок»). Уроки у него стали самыми шумными и неуправляемыми. Романок был очень «мягким» учителем со слабыми нервами и больным сердцем (мы этого не знали). Мы быстро «сели ему на шею»: уроки слушали плохо, разговаривали, пускали самолётики из бумаги. Он пытался нас урезонить, это у него почему-то не получалось, он нервничал и к концу урока обычно держался за сердце. Иногда он не приходил на урок, и мы радостно «бушевали» в классе, пока не приходил кто-нибудь и не сообщал, что учитель заболел. Однажды с ним стало плохо прямо на уроке, вызвали «Скорую помощь». После этого, помню, в класс «ворвалась» Вера Васильевна («немка») и отчитала нас от души. Но дальше всё шло по-прежнему, правда, каких-то «злых» выпадов с нашей стороны никогда не было… Через несколько лет после окончания школы 398 мы узнали, что Роман Владимирович умер от сердечного приступа. Возможно, я даже ошибаюсь: могло быть, что Роман Владимирович учил нас в шестом классе, а Ксения Фёдоровна --  в седьмом.                Про «Дядю Ваню» я уже говорил. Его жена работала в школе завхозом. Она имела среди нас большой авторитет, являлась настоящей хозяйкой, могла «дать нагоняй» кому угодно, на переменах всегда находилась «на ковре» в коридоре, наблюдая за порядком. Её сильный голос слышался то здесь, то там, и сама она была высокой, мощной, настоящей «царицей». Она часто брала какого-нибудь «шкодника» под ручку и ходила с ним по кругу, могла шутя потрепать за волосы. Её все уважали и любили, мы за глаза звали её   «тётей Шурой», а вот настоящее имя не помню.                Лариса Давыдовна Белошапко преподавала географию. В деревне географию я практически не учил, поэтому любви к этому предмету не испытывал. Однако Лариса Давыдовна свой предмет объясняла великолепно, она была самой жизнерадостной учительницей, всегда улыбалась, могла пошутить, но и «отчитать» кого-нибудь как следует. Мне стало неудобно за плохое знание географии и пришлось «налечь» и навёрстывать упущенное, с троек перебраться на четвёрки, а на экзамене в 7 классе даже заработать «отлично», на что я даже не надеялся.                О «Геродоте» я почти всё уже сказал. Добавлю, как он вёл урок. Войдя в класс и поставив свой огромный портфель на стол, здоровался, садился на стул и внимательно рассматривал нас, доставая из портфеля журнал, авторучку, рабочую тетрадь, учебник. Потом проверял «личный состав» по журналу и приступал к опросу по домашнему заданию. Он никогда не прерывал отвечающих, не задавал наводящих вопросов, только слушал. Если кто-то долго молчал, спрашивал, долго ли будет продолжаться «молчанка», и если молчание оставалось, спокойно говорил: «Садись. Пара».  Если кто-нибудь чего-нибудь переврёт, поправлял после окончания ответа, потом объявлял оценку. Более пяти человек он никогда не спрашивал. После опроса вставал со стула и начинал объяснять новый материал, медленно прохаживаясь по классу, пол под ним сильно скрипел (паркет). Постепенно он «расходился», начинал жестикулировать руками, встряхивать      
   

                21
головой, поправляя непокорные волосы, сваливающиеся набок. Звонок всегда заставал его врасплох, он разводил при этом в стороны руки, сожалел, что его прервали, и начинал собирать портфель. Мы терпеливо ждали, когда он выйдет из класса.
        Самым знаменитым учителем в школе была «немка» Вера Васильевна Севастьянова. Она родилась действительно в Германии, в Дюссельдорфе. Прозвище в школе для неё нашлось само собой: «Вэр Вас» (именно на эти вопросы—кто?, что?—отвечает именительный падеж в немецком языке). Все, включая других учителей, только так её и называли за глаза. У Вэр Вас был сильный зычный, как у мужчин, голос, горящие энергией глаза, орлиный нос, гордая осанка и при этом быстрые жесты и походка. Все боялись её, как огня, даже одного её взгляда. Когда она появлялась в школьном коридоре после звонка на урок, все бегом разбегались по своим местам. Если надо было кого-нибудь «приструнить», более робкие учителя обращались к Вэр Вас, она одним своим появлением наводила полный порядок, так иногда бывало у нас на уроках Романка. У неё на уроках, естественно, была полная тишина, все с трепетом ожидали вызова к доске. Если ты отвечал правильно, Вэр Вас удовлетворённо кивала головой, но стоило чего-нибудь «ляпнуть», она тут же вздрагивала, смотрела на тебя как на ненормального, резко откинув голову и «включив» пронизывающий взгляд, отпускала какую-нибудь колкость. Если допускалась ещё ошибка, Вэр Вас была категоричной, сразу следовало: «Садись, Кол!». Колы она ставила десятками, иногда половине класса, если разгневается. Но при этом и «5» получить было очень просто. Именно так я и получил у неё первую «пятёрку». Кто-то писал на доске под её диктовку и сделал в трудном слове, в общем-то часто употребительном, ошибку. Сразу последовали «отповедь» и «кол». Ещё человек пять заработали то же, в том числе, Витя Сумачёв под общий смех. Наконец, Вэр Вас сурово спросила, кто же сможет правильно написать это слово, неужели все такие «бестолочи» (это было её любимое словечко). Я поднял руку, подошёл к доске и написал правильно слово, исправив всего одну букву. «Молодец! Пять!» -- услышал я воркующий бас. Помню ещё такой случай. Так же писал я под диктовку длинное предложение, писал всё правильно. И тут попалось слово «maschinen» (т.е. машинный по нашему). В этом слове «и» произносится «длинно», как «ие», но пишется коротко, без «е». Я немного подумал и написал, как слышится, «ие». Вера Васильевна вдруг радостно заворковала и всем рассказала, что это одно из немногих слов в немецком языке, где пишется не по правилам, и что она, учась в своё время в университете, всегда делала ошибку в этом слове. Так что мне эта ошибка «сошла с рук». В нашем классе учился Коля Карпов, родной племянник Веры Васильевны, ему от «тёти Веры» доставалось больше всего.  «Колами» она обставляла его, как забором, за малейшую ошибку следовала строгая отповедь, она обзывала его бестолочью, лентяем, лодырем и т.д., обещая пожаловаться матери. Мы ему сочувствовали, а он всегда стойко, молча выслушивал тётушкины нападки. Кстати, я тоже очень боялся оказаться позже в классе моей тётушки. Надо сказать, что Вэр Вас всё же объективно оценивала наши знания немецкого, в конце четверти на все «колы» она внимания не обращала, у всех оценки были не ниже «трёх». Были ли у кого «пятёрки», не помню.            



                22
Однажды я стал нечаянно виновником срыва урока, вернее – начала урока, у Вэр Вас. Прозвучал звонок на урок, мы с ковра пошли по классам. Наш класс был в «закутке», со входом из небольшого коридорчика. Как только мы скрылись в этом коридорчике, сразу стали толкаться, баловаться, не пускать девчонок в класс. Я тоже оказался снаружи, а вдали уже послышался бас Вэр Вас, она шла к нам на урок. Ребята дверь классную заблокировали, подставив изнутри к двери ногу. Я попросил всех расступиться, разбежался и всей своей массой ударил в дверь, а она уже была разблокирована и поэтому грохнулась о стенку в классе. Стёкла, которые были в верхней части двери, рассыпались вдребезги, одно стекло острым концом вонзилось в мою макушку. Я лишь почувствовал тупой удар  и, очень испугавшись содеянного, хотел быстро сесть за парту, однако остановился, т.к. все девчонки завизжали, с ужасом глядя на меня. Потрогав голову, я обнаружил торчащее в голове стекло и, не зная, что делать, стоял, глупо улыбаясь. Как раз в класс влетела Вера Васильевна, готовая «уничтожить» нас, но, увидев меня со стеклом в башке, всё поняла и сказала только: «К врачу быстро его!» Кабинет врача был как раз в этом же коридорчике, что и наш класс, оттуда уже вышла медсестра, подошли другие учителя. Меня под руки отвели в медкабинет и усадили в кресло. К счастью, стекло легко вытащилось, рана оказалась не очень глубокой, в больницу решили меня не отправлять, сделали лишь укол от столбняка. Волосы вокруг раны выстригли, рану обработали и наложили повязку через голову, а меня отправили домой. Уходя, слышал, как Вера Васильевна с завучем Ниной Алексеевной проводили «разборку». Всё закончилось благополучно, стекло в тот же день заменили, никого не наказали. У меня же остался «на память» небольшой шрам на макушке.                Химию преподавал Иван Иванович Кислицын, дядя Вали Пименовой, очень грамотный и интересный человек. Говорил он с заметным «оканьем», рассказывал материал интересно, с нас особо не требовал, но и «пятёрок» ставил мало.
        В школе не было к моему приходу учителя по рисованию, и вот вдруг нам объявили, что у нас теперь будет «Рисование», а учителем станет настоящий художник. На первый урок велели принести альбомы и карандаши.  В класс вошёл высокий худощавый мужчина, поздоровался и объявил, что через два-три месяца научит всех нас рисовать. А для начала, чтоб выяснить наши способности к рисованию, велел всем нарисовать вазочку для цветов, которую поставил всем на обозрение. Сам же стал быстро ходить по классу, мешая нам «творить». Чувствовалось отсутствие в нём педагогического образования: развязные манеры, всякие «крутые» словечки, обращение ко всем на «ты». После звонка он собрал наши «рисунки» и, не попрощавшись, вышел из класса. Больше мы его не видели, не знаю уж почему. Так и не научились мы рисовать с натуры.
       Самым любимым моим предметом была «Физкультура». Заниматься было очень легко, всё для меня было интересно: кроме турника и гири я в деревне никаких других снарядов не видел, а здесь – блестящий спортзал со всевозможными снарядами, спортивная форма, возможность заниматься дополнительно в секциях, учитель – подготовленный специалист. Преподавала физкультуру Нина Александровна, молодая, стройная женщина не высокого роста, выпускница Института им. Лесгафта. Она сразу заметила мою «развитость» и сильные руки и ноги, иногда даже демонстрировала мои заметные мышцы городским «хилятикам». На всех снарядах, за исключением специальных гимнастических, я был первым в классе: лучше всех подтягивался,


                23
отжимался, лихо прыгал через коня, взбирался по канату и шесту и т. д. Соперничать со мной мог только Вадька Ершов («Ёрш»), точно такого же роста и сложения, как я. Но он соревновался со мной из чистого самолюбия, любил «порисоваться». Как-то раз, выполняя подтягивания на перекладине, я подтянулся 14 раз (на «5» надо было подтянуться 10 раз). Ёрш подтягивался после меня. Он долго стоял под перекладиной, демонстрируя свои мышцы, шумно пыхтел, «набирая пары» (это он привлекал к себе внимание) и, наконец, начал подтягивания. Четырнадцать раз он подтянулся уже с трудом, но всё же выжал «через силу» ещё одно подтягивание и демонстративно рухнул на мат. Аплодисментов, однако, не было: это ведь не соревнования, да и знали все склонность Ерша к бахвальству. Меня же почему-то эта сцена «задела», и я решил «поставить на место» Вадьку. Как следует размяв руки в сторонке, я подошёл к Нине Александровне и попросился на перекладину ещё раз. Но она не разрешила, сказав, что у меня и так  «пятёрка», а соревнования устроим в другой раз. Но тут ребята, а особенно девчонки, стали упрашивать её разрешить мне подтянуться ещё раз, и она махнула рукой, сдавшись. Подтянувшись без особого труда 15 раз, я «выжал» ещё три подтягивания. Девчонки почему-то захлопали в ладошки, а Вадька, «посрамлённый», сделал кислую мину и не рискнул больше лезть на перекладину. А Витя Сумачёв, как и Сухан, не мог подтянуться ни разу, его со смехом «подтягивали» всем классом, подталкивая вверх.                Некоторые ребята боялись снарядов, особенно при опорных прыжках. У меня же опорные прыжки через козла получались очень легко, очевидно, сказались деревенские упражнения в нырянии в воду с разбега. При прыжках через «длинного» козла я отодвигал опорный мостик дальше от снаряда, разбегался издалека и улетал далеко, касаясь руками о самый конец козла. Нина Александровна даже однажды попросила меня продемонстрировать этот прыжок другим классам, что мне и пришлось сделать. В классе у нас были два настоящих гимнаста: Олег Немолотов и Виктор Белов. Они занимались в секции спортивной гимнастики, у Олега был уже второй взрослый разряд. Они на физкультуре занимались на гимнастических снарядах по «своей» программе. Я с завистью смотрел, как легко и красиво Олег делает упражнения и даже выполняет «солнце». С Олегом мы подружились, он оказался хорошим парнем, скромным и воспитанным. Олег предлагал мне записаться в гимнастическую секцию, но я не захотел бросать свои «кружки». После окончания 7-го класса Олег ушёл учиться, как и многие другие мои товарищи, в Металлургический техникум.                Хуже у меня было с лёгкой атлетикой: великолепно получалась «стометровка», а вот бегать длинные дистанции я совсем не мог, быстро выдыхался. Особенно мучительным был кросс, а также 10 км на лыжах. Так уж устроен организм, был я явным спринтером. А ещё не получались у меня прыжки в высоту. В длину же прыгал хорошо, имея быстрый разбег. Хорошо также «запускал» гранату, копьё и ядро. В общем, по физкультуре всегда была «пятёрка».
        Экзамены в 6-м классе отменили нам на радость, отменили их также в 8-м и 9-м классах. В седьмом классе я чувствовал себя уже совсем уверенно, учёба пошла легче. Класс наш стал лучшим в школе. Почти всех ребят и девочек приняли в комсомол. Мы, как старшеклассники, стали дежурить на ковре, чинно прохаживаясь с красными повязками на руке и наблюдая за шустрыми малышами. Мы всегда дежурили вместе с Колей Никитиным. Вспомнилась одна


                24
история, начавшаяся как раз на ковре. В параллельном седьмом училась одна миловидная, стройная и очень стеснительная девочка Рая Блинкова. Я даже ни разу не слышал её голоса. Ребята, естественно, «приставали» ко всем девчонкам, в том числе и к Рае, а она молча сносила все их наскоки. Мы с Колей решили взять её под защиту и стали давать оплеуху каждому, кто толкнёт её или дёрнет за косы. Рая, когда это заметила, стала удивлённо на меня посматривать, а её подруги стали с ней «шушукаться». Однажды вечером я возвращался домой (в школу 403) с ул. Павловской. Спешил, т.к. школу вот-вот должны были закрыть на ключ. Вдруг меня окликнули. Обернувшись, увидел целую компанию девчонок, среди которых было и Рая Блинкова. Я продолжал быстро идти к школе, они почти бегом топали за мной, прося меня остановиться. На ходу соображал, что же они хотят от меня. Наконец, перед калиткой в школу я остановился. Они поворчали, что я так нехорошо себя веду, убегая от них. Затем кто-то заявил, что Рая хочет со мной дружить. Я молчал от неожиданности, а Рая стояла, не поднимая глаз. Кто-то сказал: «Ну что же вы, пожмите друг другу руки!». Я машинально пожал Рае руку, они все убежали, радостно щебеча, оставив меня в растерянности. После этого ничего не изменилось, мы с Раей виделись только на переменах, она иногда на меня поглядывала, но ни разу мы с ней не обмолвились ни одним словом. У меня же была единственная «избранница»: Валечка Пименова, около которой я всегда был в школе.
        На Новый год Валя Пименова пригласила к себе весь наш класс. Кого-то не отпустили родители, кто-то сам не захотел придти, собралось нас человек 12. Я пришёл пораньше помогать организовать стол. На меня напялили передник, и я стал всё резать, чистить, выносить мусор и т.д. Валина мама меня внимательно осматривала, вроде как осталась довольна (она, конечно, знала, что мы с Валей симпатизируем друг другу). Ближе к Новому году Валина мама ушла к родственникам, оставив нас хозяйничать в квартире, вернее, в комнате… Наконец, наступил Новый год! Мы открыли «Шампанское», мне оно не понравилось (раньше я его не пробовал). Вечеринка была весёлой, мы дурачились, пели, танцевали. Я сам стеснялся приглашать девчонок, т.к. не умел танцевать, они сами меня «вытаскивали». На танго «Амадо мио» меня пригласила Валя, я был просто счастлив. Утомившись, мы перешли к тихим играм, а под утро стали играть в «бутылочку», усевшись в кружок посреди комнаты. На время выполнения «фанта» гасили свет. Я всё ждал, когда же моя бутылка повернётся к Вале или её – на меня. И вот, наконец, Валя  «выбрала» меня. Все захлопали в ладошки почему-то и быстро погасили свет. Я в темноте как-то неуверенно чмокнул Валю в щёчку, «ткнув» её носом, и включил свет. «Это и всё?» -- разочаровались все. Они ожидали, что мы долго-долго будем целоваться. Я и сам не ожидал, что такой смешной поцелуй получится… Разошлись мы утром, вымыв посуду и убрав комнату. Больше дома у Валечки я никогда не был.
       Прошла зима, наступила весна, приближались экзамены. Я побаивался только экзамена по географии, т.к. на нём надо отвечать у карты с указкой. Но всё прошло очень легко, Лариса Давыдовна позволяла себе наводящие подсказки, так что я заработал даже «5»! Очень хорошо сдал и все другие экзамены. Наступили большие каникулы. Был вечер прощания со школой 398, всем классом бродили мы по берегам Ижоры, пахнувшим сиренью, и рассуждали, что будем делать дальше. Для меня всё было ясно: иду учиться в 8-й класс школы № 403. Все мои друзья –


                25
Коля Никитин, Валера Симачёв, Володя Смирнов – решили идти в техникум.
       На лето я уехал в деревню. Вернувшись в конце августа, узнал, что буду учиться в 8-б классе, классным руководителем будет учительница русского языка и литературы (слава Богу – не моя тётушка!). Из нашего 7-го класса со мной оказались из ребят только Сума и Сухан и примерно половина девочек, в том числе и Валя Пименова с подругами Ниной Петуховой и Валей Печниковой, чему я был рад. Тётушка сообщила, что нам дадут комнату в новом доме на ул. Культуры, т.к. школа «расширяется». Действительно, вскоре мы переехали на ул. Культуры в дом № 8 в комнату 15 кв. м. Во второй комнате поселилась семья Ипполитовых, соседей по школе 403. Их было трое: Надежда Вячеславовна (учительница), дочь Галя и мать Надежда Ивановна, их комната была побольше, около 20 кв.м. Все были очень довольны, особенно я: ведь совсем рядом на ул. Правды, которая пересекается с нашей улицей, на противоположном от нашего дома углу, жила Валечка Пименова. Квартира наша находилась на третьем этаже. На кухне был балкон, кухонная плита – с дровяным отоплением. В комнатах было очень светло (юго-восток) и тепло (паровое отопление от завода).

                Ш К О Л А   № 403

        Новую школу я уже хорошо знал. Знал даже то, чего почти никто не знал: в своё время ей было присвоено имя В.Г.Белинского. В ней, в отличие от 398-й школы, имелись большой актовый зал и приличный буфет. На первом этаже находились гардероб, медкабинет, канцелярия, спортзал (не такой шикарный, как в школе 398), и все подсобные и жилые помещения. На втором и третьем этажах находились учебные классы и актовый зал (на 2-м этаже). В актовом зале имелась сцена с занавесом, за сценой была артистическая комната. В школе имелся также свой радиоузел. Все классы были светлыми и с высокими потолками.
         Первого сентября во дворе выстроилась вся школа. Сначала приветствовали первоклашек, затем – восьмиклассников как новичков в школе. Всех построили по классам, познакомили с классными руководителями, представили других учителей. Директор Добровольская (забыл её имя) пожелала нам хорошо учиться и примерно себя вести. Она выглядела внушительно: высокая и полная, с сильным голосом, с плавными движениями – классическая «генеральша». Прозвище у неё было «Коробочка» -- лучше не придумаешь, только так её и называли впоследствии. Её в школе никто не любил, даже учителя, за своевольный характер. Все радовались, когда она через год ушла на пенсию.


                26   
        Наш 8-й «Б» был очарован классным руководителем Дориной Александровной. Она сразу произвела на всех сильное впечатление своим обаянием, красивым голосом, «демократическими» манерами. А когда на первом уроке услышали прекрасное исполнение стихов, поняли, что нам крупно повезло. Девичья фамилия Дорины Александровны – Полон, говорили, что она из знаменитого рода. Ей было около 30 лет, у неё была дочь, а с мужем она развелась.
        В классе сложилась хорошая атмосфера, не было среди нас отъявленных хулиганов, все ребята были какими-то добрыми, добродушными. Четверо (Алла Черноусова, Надя Вострокнутова, Зоя Васильева и Стас Бауэр), мои знакомые с ул. Коммуны, оказались в нашем классе. Десять человек пришли из школы 398, остальные были «аборигенами» школы 403 , а также из близлежащих посёлков (Понтонного, Саблина, Металлостроя). Среди «аборигенов» было несколько тётушкиных учеников, отставших от своих одноклассников по разным причинам. Одним из них был Володя (Владимир Ильич!) Богумильчик, ставший моим товарищем. Он слегка заикался (не мог долго выговорить начало некоторых слов), стеснялся этого, всегда краснел, а по характеру был мягким, безобидным. Другим «второгодником» был Володя Васильев, считавшийся «трудным» и «крутым». «Трудным» был потому, что не очень хотел учиться, имел заносчивый характер, мог нагрубить. Отец его был генералом, на 18 лет подарил ему машину «Волга», так что Вовке в школе было не интересно, его в ней держало лишь «обязательное» среднее образование. Но был он развитым, эрудированным, с ним мы тоже нашли «общий язык». Судьба Вовки оказалась трагичной. Он влюбился в школьную красавицу Таню Кистеву (училась тоже у тётушки на класс старше), она же его не очень жаловала. Уже после окончания школы на каком-то празднике, поссорившись с Таней, решил припугнуть её и хотел в шутку сымитировать выбрасывание из окна, но что-то не рассчитал, вывалился из окна третьего этажа на самом деле и разбился насмерть… Из всех ребят выделялся Саша Ющенко: здоровяк, ростом 190 см, добряк, старше нас на 2 года, любивший пошутить и удивить нас каким-нибудь «фокусом». Он приносил за пазухой в необъятном пиджаке то котёнка, то буханку хлеба, то крендель колбасы, и доставал это во время какого-нибудь скучного урока всем на радость.
        После того, как мы переехали жить на ул. Культуры, у меня появилась постоянная компания из ребят, проживающих в районе вокзала: Власенко Валера, Щербаков Иван, Пчёлкин Володя, Валя Пименова, Валя Печникова, Нина Степанова, Нина Козлова, Галя Веселова. Вечером мы собирались в сквере около Райисполкома и развлекались на ледяной горке, показывая свою удаль, выпендриваясь друг перед другом. Иногда собирались во дворе дома у вокзала, где жили Печникова, Пчёлкин, Щербаков, к нам присоединялась компания из 8 «А» класса, и все вместе играли в прятки (как в деревне!).    


                27
В те годы очень популярны были походы на каток. Этому виду активного отдыха уделялось очень большое внимание. Катки были во всех парках Ленинграда, в скверах, во дворах, детей приучали к конькам с малых лет, повсеместно работали школы фигурного катания и конькобежные секции. Всё обучение было бесплатным, это была политическая установка государства. И следствием этого стали громкие успехи советских конькобежцев, фигуристов и хоккеистов на международной арене со второй половины пятидесятых годов. То же было и в лыжном спорте. В Колпине был самый большой каток в пригородах Ленинграда, его заливали на стадионе Ижорского завода – всё поле стадиона, благо воды было, сколько хочешь: рядом текла Ижора. Приезжали две пожарные машины и закачивали воду прямо из реки. Вход на каток был платным: 20 копеек для взрослых, 10 – для старших школьников, малышей же пускали бесплатно. Работали тёплые раздевалки, одежду и обувь сдавали на хранение в гардероб, получая взамен жетон на верёвочке. Каток всегда был ярко освещён, играла музыка. Народа собиралось очень много, особенно при хорошей погоде, мест в раздевалке иногда не хватало, приходилось раздеваться прямо на трибунах. Мои товарищи-одноклассники не очень уважали каток, поэтому я ходил кататься в компании ребят из техникума. Из девочек регулярно ходили на каток лишь «спортсменки», которые занимались в различных спортсекциях. Валя Пименова, к сожалению, никогда на каток не ходила, не каталась она и на лыжах. На катке было очень легко знакомиться, как на «демократических» танцах: можно было подхватить на ходу любую девушку, проехать с ней круг, можно было присоединиться к любой «куче», никто на это не обижался. И всегда было очень весело. За школьные и студенческие годы я познакомился на катке с доброй половиной колпинской молодёжи. Основная масса народа каталась по большому кругу, взявшись за руки или в одиночку. Часто образовывался «паровозик», выраставший в длинную цепь. Начинали несколько человек, постепенно к ним присоединялись всё новые и новые желающие, и вот уже человек 50 несутся по стадиону, громко «гудя», чтоб все уступали дорогу. Уставшие уходили из паровозика, на их место становились новые. В центре поля шла игра в «Соловья-разбойника», -- это своего рода пятнашки на коньках, там собирались самые шустрые ребята, они носились по всему катку, лавируя между катающимися. Иногда в центре поля устраивали «карусель». Человек 10, а то и больше, брались за руки, самый крепкий и массивный стоял в центре, упираясь коньками в лёд, а вокруг него, как на верёвке, вращались остальные, постепенно набирая скорость. На конце становился самый шустрый, т.к. там была очень высокая скорость, и надо было успевать отрабатывать поворот. Если кто-то не успевал перебирать ногами, он отрывался от «верёвки» и, как ракета, улетал по льду на обочину, по пути сбивая подвернувшихся катающихся. За все годы при мне произошёл только один случай серьёзной травмы. Какой-то шалопай, демонстрируя катание «задом», наехал на девушку, подкосив её ударом по ногам на встречном движении. Она перевернулась в воздухе и ударилась головой о лёд. Мы её


                28
выносили с катка на руках, скорая помощь увезла её в больницу…                А где-нибудь в уголочке при скоплении зевак «соревновались» фигуристы, отрабатывая волчки, пируэты и несложные прыжки. Всего один юноша в Колпине катался на фигурных коньках, его все звали «Японцем». Девушек же было довольно много. Днём тоже можно было приходить на каток и кататься бесплатно, но не было музыки, не работали раздевалки. В Ленинграде самый большой каток был в ЦПКО, на нём я был всего один раз, уже работая в НИИ.
        Класс наш (8 «Б», затем 9 «Б») оказался дружным с хорошей успеваемостью и нормальным поведением. Все влюбились в классного руководителя, Пономарёву Дорину Александровну. Она, кроме прекрасного преподавания своих предметов, находила контакт со всеми, умела найти подход даже к самым замкнутым грубиянам. У неё был настоящий педагогический дар. И к тому же она была очень современной женщиной, эрудированной, знающей музыку и искусство вообще, прекрасно одевалась, танцевала. На уроках у неё было всегда интересно и даже весело, юмор тоже был ей присущ. Часто она обращалась к нам просто по имени, меня с глазу на глаз называла Юрочкой. И сейчас, встретив меня на улице (она живёт в Пушкине), по-прежнему узнаёт и говорит «Юрочка».
        Математику вела Галина Александровна Булыгина, подруга Дорины Александровны, такая же молодая современная женщина. Она приехала из Рязани (возможно, из Иванова) учиться в Ленинград и осталась здесь работать, выйдя замуж за ленинградца. С Дориной Александровной они вместе и учились в пединституте. У неё был едва заметный провинциальный акцент, она очень чётко, с ударением, произносила звук «я». У меня с ней сложились очень хорошие отношения, но об этом позже.
       Физику преподавала Евгения Фёдоровна Богданова, любившая модно одеваться, немного неуравновешенная эмоционально. Когда она начинала нервничать на уроке, лицо сразу покрывалось красными пятнами, уши становились пунцовыми. Поэтому прозвище у неё было «Клюква». Физика проходила нормально, но буднично.
       Географии (в восьмом классе изучалась «Экономическая география) учить нас пыталась Каширина Мария Александровна, ничем не приметная женщина, невысокая и нескладная, с непонятным цветом волос и рыжими ресницами, одетая как попало, со скрипучим голосом, к тому же с неважной дикцией. У неё мужем был учитель в школе 402, очень крутой характером, гроза хулиганистых ребят, у которого и имени как бы не было: всё Колпино его величало «Котом», возможно, из-за раскосых глаз. Благодаря ему, прозвище у Марии Александровны было «Кошка». Уроки географии были малоинтересными.
       Историком была школьный завуч Мария Иоганновна Лазаренко, дама «сама по себе»,


                29 
строгая и надменная, «сухая», никогда не улыбающаяся – настоящая «англичанка», высокая и прямая. С историей у меня была настоящая «история». Началась она, очевидно, из-за своеобразных отношений Марии Иоганновны с Надеждой Ивановной, они просто ненавидели друг друга, как говорится, не сошлись характером. Тётушка постоянно «несла» своего завуча при любом удобном случае в школе и дома. Я невольно проникся этим духом а потом почувствовал и к себе предвзятое отношение со стороны учителя истории. Когда я здоровался с Марией Иоганновной,  она не отвечала или отворачивалась в сторону, как бы не замечая меня. На уроках очень редко меня спрашивала, а в блиц-опросах мне вообще никаких вопросов не задавала, старалась мою фамилию не называть. Я стал платить тем же: на занятиях читал книги, рисовал, писал записки; она это видела, но как бы не «замечала». История была единственным предметом, по которому у меня была «тройка». Дома учебник я даже не открывал, заглядывал в него только перед уроком, успевая «пробежать» заданное. Наконец, в 10-м классе из-за моего отказа отвечать урок (я сказал, что не выучил задание) она «психанула» и выгнала меня из класса, заявив, что на уроки истории я могу совсем не приходить, а могу заниматься одной математикой. Я так и поступил. Дорина Александровна, зная истоки конфликта, поговорила со мной и просила всё же посещать историю, ведь в аттестате будет оценка по этому предмету. Пропустив почти четверть, в конце года я стал присутствовать на уроках при молчаливом согласии учительницы. Не помню, спрашивала меня Мария Иоганновна или нет, а «3» в аттестат мне поставила. Кстати, в параллельном классе училась её дочь, Люда, с которой у нас были нормальные отношения, мы с ней часто вместе шли в школу по утрам, т.к. жили в одном районе, и весело болтали.
        Первые недели в 8-м классе у нас не было уроков химии. В школе была единственная «химичка» -- Татьяна Ивановна Внукова, и она все классы «тянуть» не могла физически. И вот, наконец, учитель для нас нашёлся. Мы сидели за партами и гадали, какой будет новый учитель.  Все были уверены, что будет мужчина, не меньше как «Менделеев». Вдруг в класс вошла Коробочка с какой-то девочкой (контраст между ними был именно такой, мне даже показалось, что директриса держала девочку за руку) и строго сказала, что представляет нам новую учительницу химии Любовь Никифоровну. Мы все притихли от неожиданности. Коробочка величественно удалилась, а в класс вошла «Кошка» и молча села на заднюю парту – то ли для поддержки новой учительницы (на случай нашего непослушания), то ли для тестирования молодой «химички». Любовь Никифоровна представилась и честно сказала, что мы у неё первые, а окончила она только что наш Пединститут. Она выразила надежду, что найдёт с нами контакт, познакомилась со всеми по журналу и начала первый урок. Она была довольно симпатичной, с кудрявыми волосами, со вздёрнутым носиком, ростом около 155 см, с тонюсенькой талией и почти детским голосом. Когда она вызвала к доске Сашу Ющенко и смотрела на него снизу


                30               
вверх, а тот отвечал смущённо, -- это была картина замечательная! Постепенно Любовь Никифоровна освоилась, мы к ней привыкли, и химия стала для нас нормальным предметом. Учительница оказалась очень грамотной и интеллигентной, грубить ей было просто невозможно. Она очень много показывала нам опытов, иногда совсем неожиданных. Для подготовки опытов она в каждом классе выбирала добровольцев-помощников, в нашем классе оказались в помощниках мы с Ющенко. Иногда приходилось оставаться после уроков, чтоб приготовить опыт для следующего урока. Тогда мы провожали  Любовь Никифоровну до дома. Когда было холодно, она поднимала меховой воротник пальто и прятала лицо в мех, очевидно, холод ей был неприятен. С химией никаких проблем в школе больше не было.
        Степанида Васильевна Луговая («Стёпа») учила нас зоологии. Это была самая пожилая учительница в школе, интересная и экстравагантная. У неё был чисто мужской голос (бас), на носу она носила золотые очки, лицо было очень бледным, она болела диабетом. Мы слышали, что живёт она  лишь благодаря уколам, которые делает себе сама. За это её уважали (или жалели?), на уроках не баловались, хотя предмет для нас не был интересным. В школе работала и её сестра, Руфина Васильевна, ботаник, которая заведовала школьным опытным участком, где произрастали экзотические растения и шикарные цветы и где всегда был идеальный порядок. Когда Степанида Васильевна болела, её подменяла Руфина Васильевна.
        Немецкий язык преподавала Вера Александровна Данилова, спокойная, воспитанная женщина. После «Вэр Вас» нам с немецким языком было очень легко. Все, кто пришёл из школы 398, отличались от «немцев» из других школ.
        Черчение вёл Ляшинин Николай Иванович, мужчина высоченного роста с оригинальной внешностью: у него были раскосые глаза и большой «римский» нос, нависавший над верхней губой. Николай Иванович был ранен в ногу, она не сгибалась в колене, и поэтому он ходил медленно, «подпрыгивая» на этой ноге. Ему от нас здорово доставалось из-за мягкости характера, уроки черчения всегда были очень «весёлыми».
        Преподавателем физкультуры была Марта Моисеевна Севастьянова (жена сына Веры Васильевны Севастьяновой – «Вэр Вас»), полная противоположность нашей учительнице в 398-й школе: огромная и полная, очень активная и весёлая. Несмотря на свои габариты, она обладала гибкостью и пластичностью, все гимнастические упражнения делала очень легко. В шутку она говорила, что совсем не полная, её талия такая же точно, как бедро у Пауля Андерсона (Пауль Андерсон – чемпион мира по штанге среди тяжеловесов, весил 210 кг, в день съедал 16 кг сосисок). 
        В те годы в школах ввели новый предмет: «Труд». Нас учили держать в руках различные инструменты и выделывать всякие детали. С инструментами по дереву я был хорошо знаком, а вот со слесарными по металлу впервые познакомился в школе. У нас была мастерская, где стояли верстаки и несколько простых станков. К труду нас приобщал мастер с Ижорского завода. Первой деталью, сделанной мной собственноручно из металла, был параллелепипед, выточенный напильником на верстаке из стального прутка. Он получился ровным, правильной формы, за что
 

                31
мастер похвалил меня. Этот брусок я хранил в Колпине до самого переезда в Ленинград на пр. Луначарского в 1998 году. Девочки занимались отдельно от нас, их учили шитью на машинке и другим домашним делам. Позже, когда стали «специализировать» школы по видам труда, в нашей школе ввели, нам на радость, автодело. Преподавателем пригласили отставного офицера-танкиста Хоренко Ивана Христофоровича, Его дочь училась как раз в нашем классе. Хоренко был очень весёлым обрусевшим «хохлом», с интересным акцентом, знал много анекдотов и фронтовых историй. Уроки проходили весело и непринуждённо.
        Ввели в школах ещё один предмет – МПВО (Местная Противовоздушная Оборона). Тогда, во времена Хрущёва, все готовились к атомной войне, и нас стали учить, как от атомной бомбы «защититься» и что это такое вообще. Преподавателем пришёл отставной полковник, известный в Колпине Любимов Яков Михайлович, уже располневший и со слабым сердцем. Ему от нас доставалось больше всех, мы просто ему «сели на шею», на уроках вытворяли чёрт-те что. Яков Михайлович стойко всё переносил, никому не жалуясь. Для парней он сделал великое дело: добился организации в школе настоящего тира и создал стрелковую секцию.
        Была у нас ещё астрономия. Но кто учил нас этому предмету, как я ни старался, вспомнить не смог. И это странно: всех учителей помню очень хорошо, за исключением «астронома».
        Постепенно мы взрослели, становились более «степенными», уверенными в себе. Дурь из головы потихоньку выходила, и обращаться с нами стали по-другому, как со взрослыми. Просто учиться становилось скучно, поэтому мы стали всё больше проявлять активность в общественно-культурных мероприятиях: художественной самодеятельности, организации вечеров отдыха, конкурсов и т.д. В школе всегда были на высоте художественное чтение и пение (под рояль). Кстати, в «тётушкином» классе училась Наташа Чиркова, настоящая пианистка: прекрасно играла классику и современную музыку, сочиняла сама. На всех общественных мероприятиях она всегда сидела за роялем. Среди нас (в «А» классе) учились два прирождённых «артиста» -- Брусницын Анатолий и Михайлов Владимир. Они внесли свежую струю на школьную сцену, втянув в самодеятельность многих однокашников, вели все вечера в качестве конферансье, выдумывая смешные миниатюры, стали известными в Колпине «Штепселем» и «Тарапунькой» (так называли себя известные юмористы из Киева Березин и Тимошенко). Брусницын играл на гитаре и сочинял музыку, на одном из вечеров джаз-квартет под его руководством сыграл танго, им написанное. Они были неразлучными в школе и на досуге, их только так и называли парой, «Брусницын и Михайлов», как - будто они были одним человеком.


                32
Однажды, в 8-м классе, родилась идея организовать своими силами концерт, который и стали в тайне от учителей готовить к 23 февраля. Все загорелись этой идеей и начали отыскивать «таланты». Нашлись и неизвестные никому чтецы, и певцы, и клоуны, и фокусники, и музыканты. Брусницын и Михайлов решили разыграть «Хирургию» Чехова. Мы с Валерой Власенко также, поколебавшись, решили участвовать в концерте: никто даже не подозревал, что Валера может петь, а я играть на гармошке. И вот наступило 23 февраля. Весь концерт шёл на «бис», мы, ещё не выступавшие, дрожали за кулисами. Брусницын успокаивал нас, уверяя, что всё будет хорошо. Тут-то я своими глазами увидел, что в Тольке действительно «сидит» артист. Михайлов объявил о выступлении Брусницына. Я был поражён, как быстро Толька перевоплотился в свой образ: лицо его преобразилось до неузнаваемости, глаза стали сумасшедшими, тело обмякло, и он вышел на сцену (надо было изображать пьяного)… Наконец, «добрались» до нас, объявляют, что сейчас Валера Власенко исполнит песню о далёком друге (об Ив Монтане: «Когда поёт далёкий друг», её пел Марк Бернес). Валерку почти силой выталкивают на сцену, зал взорвался аплодисментами. Валера, серьёзный, как всегда, в чёрном костюме, при бабочке, встал около рояля, держась одной рукой за крышку, и запел голосом Бернеса негромко и как бы задумчиво. Получилось очень здорово, он просто скопировал пение Бернеса. Зал снова взорвался аплодисментами, Валера как-то неуверенно поклонился и быстро нырнул за занавес. А Михайлов уже объявляет: «Русскую народную песню «Златые горы» исполнит Юра Шадриков, 8-й Б класс», -- и ставит на сцену стул. Я вышел с гармошкой на ремне, зал затих от такого неожиданного «явления». Я заиграл, не глядя в зал, склонив правое ухо к гармошке, играл по-деревенски в быстром темпе. Закончив, хотел быстро смыться, но меня не отпустили, кричали «Бис!». Воодушевившись, заиграл вальс «Дунайские волны», но в самом финале решил посмотреть в зал и увидел сияющие лица Дорины Александровны и Галины Александровны, качавших головами в такт вальса, отчего сбился и, быстро завершив аккордом вальс, смылся со сцены.  Концерт прошёл очень успешно, в тот вечер школа узнала много затаившихся талантов… Больше я не выступал с гармошкой, но зато часто выступал в хоре.
        Не знаю, кто это устроил, но однажды в школе появился бравый майор со значками лиры в петлицах, т.е. военный музыкант. Всех восьмиклассников собрали в актовом зале и представили нам его. Он сказал, что их часть шефствует над нашей школой, и он, будучи профессиональным хормейстером, решил создавать школьный хор и приглашает всех желающих попробовать себя в качестве солистов хора, а тех, кто не желает, он уговаривать не будет. Первую репетицию он назначил через неделю. Мы с Власенко и ещё несколько девочек из нашего класса решили попробовать себя в хоре. На первый раз собралось человек 30 восьмиклассников. Майор сказал, что не будет кого-то отбирать, экзаменовать нас, а попробует создать хор из того, что есть. Это всем понравилось,


                33
т.к. не всем хотелось демонстрировать свои вокальные данные, в том числе и мне. Однако он со всеми побеседовал, поинтересовался, кто занимался пением. Такие нашлись среди девочек. Постепенно разобрались с голосами, всем «мужчинам» достались «вторые» голоса. Майор расставил всех нас так, как ему было удобно, и предложил спеть что-нибудь всем известное под его управлением. Он объяснил, какие жесты использует хормейстер и как на них надо реагировать. И вот мы запели «Песню о Родине» Дунаевского, известную всем. Мне показалось, что у нас сразу получилось неплохо, а когда майор сделал перестановки среди нас, выделил группу девочек-запевал, дал указания, когда и как вступать мальчикам, и снова повторил песню, мы уже не сомневались, что наш хор будет жить! Позже нескольким человекам всё же пришлось уйти из хора, т.к. им просто «медведь на ухо наступил», но пришли и новые ребята. Майор оказался очень настырным и толковым хормейстером. Он не жалел своего времени, вместо часа занимался с нами по два-три часа, мы его все уважали. И постепенно хор наш зазвучал. Помню, когда мы разучили «Летите голуби» Дунаевского и спели песню на репетиции перед показательным концертом в школе, в актовый зал сбежалась чуть ли не вся школа – так здорово песня звучала. Первый концерт в школе прошёл «на бис»! На концерт приехал весь военный оркестр, которым дирижировал наш майор, армейский ансамбль пляски и хор. Это было накануне Дня Советской Армии, такого концерта школа ещё не видела. Когда наш хор и армейский хор вместе спели «Песню о Советской армии» Александрова, овации не стихали очень долго, а майора завалили цветами. Сожалею, что не запомнил фамилию и имя нашего руководителя, т.к. мы его звали просто «Товарищ майор». Хор наш сразу стал известен в районе, т.к. на концерте присутствовали деятели из РОНО. Нас стали приглашать на концерты в другие школы Колпина, ездили мы даже в Металлострой и в Понтонный, ездили и в войсковую часть, где служил майор. Везде нас принимали здорово. Репертуар у нас был довольно значительный, лучше всего воспринимались «Школьный вальс», «Россия – Родина моя», «Летите голуби» и «Бухенвальдский набат». Хор просуществовал два года. Неожиданно нашего майора куда-то перевели по службе, без него петь стало неинтересно (под руководством школьной учительницы пения Олимпиады Павловны), и большинство из хора ушло.
        Участие в хоре «подогрело» во мне интерес к музыке, давно уже наметившийся. Я всегда с удовольствием слушал по радио концерты по заявкам и общеобразовательные передачи о музыке, музыкантах и композиторах. У меня было уже много любимых произведений и композиторов. Из современных композиторов я прямо боготворил Исаака Осиповича Дунаевского, из классиков – прежде всего П.И.Чайковского. У Дунаевского мне нравилось буквально всё: песни, музыка к фильмам, оперетты, концертные произведения. К тому же он руководил детским хором, который часто


                34
транслировали по радио. Очень нравился мне Русский народный хор имени Пятницкого и Воронежский народный хор. Радио тогда было единственным средством моего музыкального образования, я мечтал о настоящем многодиапазонном радиоприёмнике, который можно «покрутить», как у Бараболи. Часто музыка «спускалась» в народ с экранов кинотеатров, а самая популярная продавалась в записях на грампластинках. У нас же с тётушкой был только патефон и небольшой набор пластинок со старинными вальсами и романсами (на слова русских поэтов – тётушкино «хобби»). Современную зарубежную эстрадную музыку я вообще не знал, а наша меня не заинтересовала. Мой товарищ Коля Никитин, напротив, увлекался современной эстрадой, покупал пластинки, ходил на концерты. Несколько раз он и меня «вытащил»: на Рижский эстрадный оркестр и на оркестр Утёсова. «Вживую» оркестр ещё можно было слушать, а на пластинках и по радио – это было не для меня. В пятидесятых годах массово пошли «долгоиграющие» пластинки, появились электропроигрыватели, адаптеры с корундовыми иглами, звучание музыки стало совсем другим. Однажды я увидел такой электрофон в ателье проката, сразу взял его на сутки и целый вечер слушал свои пластинки. Услышав «новое» звучание, в комнату заглянула соседка, Галя Ипполитова, принесла свои пластинки, их мы тоже прослушали. После этого я стал интересоваться выходящими в продажу долгоиграющими пластинками, отбирая понравившиеся в свою коллекцию. В жизни страны установилась «Хрущёвская оттепель», цензура поослабла, появились «крамольные» песни и музыка «запада», о которой раньше широкие массы имели смутное представление. Интерес мой к эстраде всё укреплялся, хотя классическую музыку я уважал больше. У молодёжи появился новый стиль в одежде и в поведении, явно перенятый от запада: развязные манеры, пёстрые костюмы и галстуки, узкие брючки с яркими носками из-под них, туфли на толстущей подошве. Приверженцев этой моды люди окрестили «стилягами», над ними издевались в печати, на эстраде и в кино, ругали по радио. Многие из них приняли западную мораль, начали «фарцевать», т.е. добывать вещи у иностранцев, спекулируя ими на толкучках. Появились «подпольные» звукозаписывающие аппараты, на них записывали западную эстрадную музыку на гибкую (рентгеновскую) плёнку и распространяли среди молодёжи, не бесплатно, разумеется. Иногда такую «штучку» кто-нибудь приносил на школьный вечер и «запускал» в массы. Начинался переполох, поиски и «заклеймение» виновников. Как правило, это были ребята из «А» класса: Михайлов – Брусницын, Рыженков, Ксенофонтов, Чурилов (товарищи Игоря Косенкова). Услышал я однажды «Истамбул», мне его живая мелодия сильно понравилась. Я об этом сказал Коле Никитину, и он предложил съездить на «галёрку» Гостиного Двора, где можно купить любую пластинку. Действительно, мы её купили у какого-то «стиляги» за 10 рублей (тогда аналогичная пластинка в магазине стоила 5р. 70 коп), записана она была на рентгеновской плёнке. Для прослушивания пластинок я брал напрокат электрофон, настоящую радиолу («Беларусь-59») мы купили, когда я поступил в ЛИАП.


                35
Почти все отечественные эстрадные «хиты», пользующиеся успехом у молодёжи и звучащие не танцплощадках, считались «крамольными» и были запрещены к исполнению в школах, по радио и на концертах. К ним относились, например, «Ландыши», «Мишка», «Вишнёвый сад», «Моя красавица» и другие. Под огонь официальной критики попадали то Блантер, то Утёсов, то Фельцман и даже Дунаевский, а также многие исполнители. «Хорошей» культурой считалась только культура, одобренная ЦККПСС. Но в массах, особенно у интеллигенции, а также у молодёжи была своя культура – то, что нравилось.
        Коле Никитину стоило большого труда затащить меня на танцплощадку в Горсад, т.к. я не умел танцевать и боялся танцев, как огня. Чтоб изжить этот недостаток, я записался в кружок современных бальных танцев в ДПШ. Руководителем кружка была очень спортивная молодая женщина, настоящая танцовщица в прошлом, призёр многих конкурсов и, как оказалось, отличный педагог. Звали её Евгения Александровна. Все занимались у неё с удовольствием. Освоив азы (позы, движения, этикет), перешли к разучиванию танцев. За зиму мы освоили «классику»: па-зефир, па-деграс, па-депатенер, па-деспань, польку-тройку, вальс-гавот, польку-бабочку, па-декатр. Чтоб лучше усвоить выученное, мы участвовали во всех танцевальных вечерах, устраиваемых в ДПШ, Евгения Александровна устраивала показательные выступления на школьных вечерах. Из нашей школы у неё занимались человек десять. Во всех школах был полный набор пластинок с этими танцами, на вечерах их чередовали с танго и фокстротами. Все танцевали их как попало, мы же, «танцоры», выделывали всякие «па» и «реверансы» по всем правилам, удивляя и ребят и учителей. В 10-м классе у меня почему-то пропал интерес к танцам, так и не научился я правильно танцевать танго, фокстрот и вальс, уйдя из кружка.
       Одновременно с танцами начал я заниматься в шахматном кружке вместе с Власенко и Пчёлкиным. Мы часто собирались дома у Власенко и «резались» на доске. Самым сильным из нас в шахматах был Вовка Пчёлкин, а его брат «доигрался» уже до кандидата в мастера спорта. Чемпионом мира тогда был наш гроссмейстер Ботвинник Михаил Моисеевич, крупный учёный в области вычислительной техники, доктор технических наук. Мы все его боготворили, а когда игрались матчи за шахматную корону, бросали всё и только «болели», обсуждая и анализируя все партии. Научиться получше играть в шахматы было нашим естественным желанием. В кружке мы познавали азы теории, решали задачки и, конечно, играли. Руководитель аккуратно фиксировал все наши результаты, постоянно держа в руках блокнот и карандаш (наверное, хотел вычислить нового Ботвинника). У нас с Пчёлкиным результаты были выше среднего по кружку, а Валера немного отставал. Однажды к нам пришёл чемпион Колпинского района, кандидат в мастера спорта Вишняков (он тоже когда-то начинал с ДПШ). Руководитель наш сразу же организовал для нас сеанс одновременной игры (на 12 досках). Играли без


                36
часов с записыванием ходов. Через несколько ходов я с удивлением заметил явный просмотр Вишняковым моего «коварного» хода. Получилось так, что следующим ходом я ставлю ему «детский мат». Не веря глазам, я шёпотом сообщил об этом Пчёлкину, он посмотрел на доску, почесал загривок и сказал: «Поздравляю!». Когда подошёл Вишняков, я коротко сказал: «Мат!». Все прекратили игру и сбежались посмотреть, Вишняков долго смотрел на доску, протёр свои роговые очки платочком и молча положил короля на бок. Руководитель кружка записал мою фамилию и школу в свой блокнот. Все продолжали играть, а я с важным видом ходил сзади и наблюдал. Игра затягивалась, и тут я понял нелепость своего поведения: ведь практически я не играл! А на некоторых досках развернулась настоящая борьба. Надо было сразу предложить Вишнякову переигровку, ведь «детский мат» -- случайность, он никогда не считался «достижением» в шахматах, а промахи бывают и с гроссмейстерами (даже на чемпионатах мира!). Только четверо из двенадцати оказали сопротивление Вишнякову, вскоре их оказалось двое, эти две партии и закончились вничью. А мой выигрыш остался, естественно, без внимания и каких-то последствий. Когда с хором ездили мы в Металлострой, одновременно участвовали и в шахматном турнире между нашими школами, там мы втроём выступили с блеском. В десятом классе и в кружок шахмат мы перестали ходить (повзрослели для ДПШ?).
        Быт наш в новой квартире наладился, вместо дровяных плит в доме установили газовые на радость хозяйкам. Отопление в Колпине сделали от ТЭЦ Ижорского завода     (раньше было множество мелких «кочегарок», дымивших целый день). Вставал утром я по первому гудку завода, бас которого (в 7ч 30мин) извещал об окончании ночной смены, выходил из дома в 8-00 по второму гудку, извещавшего о начале дневной смены. Заводской паровой гудок находился совсем недалеко от дома, в прямой видимости, его бас сотрясал воздух до вибраций (звук отражался от разных зданий и резонировал, особенно зимой в мороз), так что никакой будильник не требовался. Сначала я спал на диване, а после приезда бабушки «перебрался» на походную раскладушку, которую каждый день приходилось собирать и разбирать (монтировать каркас и натягивать брезентовое полотно). Вечером, когда тётушка садилась за проверку тетрадей и требовала абсолютной тишины, я перебирался на кухню, где в углу уютно стоял наш столик, над которым висел ящик репродуктора. Можно было и почитать, и уроки готовить, и радио послушать. Соседи Ипполитовы ко мне хорошо относились. А вот тётушка что-то не «контактировала» с ними, частенько устраивала какие-то «разборки», особенно с их бабушкой Надеждой Ивановной. Уже позже я понял, что моя тётушка не может уживаться ни с кем, она конфликтовала и в школе (после её смерти я прочитал оставленные записи и документы – жалобы, которые она посылала в разные инстанции). Интересно, что в нашу квартиру (к Ипполитовым) иногда в гости приходила Надежда Ивановна Смирнова (мать Володи Смирнова) со своей сестрой Ниной Ивановной,


                37
и тогда одновременно встречались три! Надежды Ивановны (да ещё Надежда Вячеславовна) и две Нины Ивановны, если к нам приезжала тётя Нина. К Ипполитовым иногда приезжали Ида (сестра Надежды Вячеславовны) и Борис – старший сын, который учился в военном училище. На лестничной площадке нашего этажа жили ещё две семьи: врач-терапевт с мужем и Надежда Александровна Крауклиш с сыном Игорем, который учился в нашей школе у тётушки на год впереди нас. Прямо под нами на втором этаже жила еврейская семья Бранц: муж с женой и тремя детьми Мишей, Львом и Раей (Лев также учился у тётушки, а Рая училась со мной в параллельном классе). Их отец был директором «Колпинторга», мать – домохозяйкой. Позже Лев Бранц стал врачом, зав. отделением в колпинской поликлинике. На первом этаже жила ещё одна еврейская семья Шур. Самой примечательной фигурой в подъезде был Игорь Шур, вундеркинд с огромной головой, рыхлый толстяк, умевший в уме проводить сложные вычисления, «шагавший» через класс и поступивший в 15 лет в университет. Его бабушка в совершенстве знала французский язык и обучила ему Игоря. Забавно было смотреть на Игоря, идущего в задумчивости по улице в школьной форме с огромным кожаным портфелем и с пионерским галстуком, а рост его был 170 см и костюм размера «54», на голове – большущая шляпа (летом) или меховая шапка зимой размера 65-го. Его сестра, Нонна Шур, училась в нашем классе.
        Утром, позавтракав и собравшись в школу, я стоял у окна на кухне и ожидал появления Вали Пименовой. Как только она показывалась на улице, я хватал портфель, спускался бегом по лестнице и через двор милиции выходил из-под арки на улицу Труда как раз в тот момент, когда Валя подходила к арке. Она притворно удивлялась, как это я всегда с ней встречаюсь в одно и то же время в одном и том же месте. Мы шли, всегда о чём-то весело болтая. Ближе к школе нас догоняли другие ребята и девчонки из нашего района. В классе мы продолжали с Валей оказывать всякие признаки внимания друг другу, я явно «перебирал» в этом, постоянно «пялясь» на неё. Она иногда демонстративно от меня отворачивалась, показывая мне язык. То же самое было на школьных вечерах. Я, конечно, хотел, чтоб она танцевала только со мной, это бросалось в глаза, и она часто успевала сама кого-нибудь подхватить, видя, что я направляюсь в её сторону. Меня это злило, а она забавлялась, дразня меня. На «дамское танго» никогда меня не приглашала, хотя сама наблюдала, кто же меня пригласит. С некоторых пор у меня появился соперник: Пчёлкин! Он так же «втрескался» в Валечку, глядел на неё преданными глазами, старался «разбавить» нашу компанию. Я ревновал, видя это, Валя подыгрывала Вовке, отчего моё настроение сразу же падало, и я замыкался в себе и молчал. Наконец, я решился «объясниться» с ней. Произошло это в 9-м классе накануне Нового Года. Провожая Валю до дома, расставаясь, я предложил ей «дружить», что на нашем языке означало почти «руку и сердце». Она смутилась, немного помолчала, а


                38
потом сказала: «Знаешь, у нас ничего не получится, давай всё оставим, как есть». Я видел, что она очень рада моему «признанию», но ответила вот так. Для меня это был удар в самое сердце. Теперь я уже не мог вести себя с ней по-прежнему непринуждённо. В школе я стал молчаливым, хмурым, это сразу все заметили, прежде всего, девчонки. Среди молодёжи тогда была модной песенка «Мишка», сочинённая известными эстрадными юмористами Рудаковым и Нечаевым и «запрещённая» советскими идеологами как «безидейная». Я  под настроение переделал слова песни, и она в виде «Ответа на «Мишку»» разошлась по школе. Всем было ясно, для кого она написана, не знаю уж, как Валечка её восприняла. Там есть такие слова: «Мой совет: не ставь себя высоко, ты не в меру, милая, горда, и в красе твоей немного проку, если так безжалостна душа!». Теперь-то мне это кажется очень наивным, но тогда было вытащено из глубины души. Кто-то другой, наверное, не придал бы происшедшему большого значения и вёл себя бы по-прежнему, но я не мог себя заставить заговорить с Валей, как прежде, и только завидовал Пчёлкину с его весёлым характером, как он соловьём заливается перед ней. Она же, как я заметил теперь, была к Вовке равнодушна. Так я и прострадал до окончания девятого класса, а на каникулах как-то само собой «переключился» на Люду Никитину с Павловской улицы, куда я постоянно стал наведываться. Люда была очень приятной, симпатичной девушкой, но училась в другой школе, поэтому виделись мы не очень много. Как-то раз мы пошли с ней в кино, и на мосту около Дома культуры повстречались с Валей Пименовой. Поздоровались и разошлись. Люда же была для меня просто «отдушиной», а я всё ещё страдал по Вале. А к осени все девятые классы «перемешали», и мы с Валечкой оказались в разных десятых классах. Постепенно моя «травма» зажила, и мы стали с ней общаться нормально, как и со всеми другими однокашниками, иногда вместе шли в школу (встречаясь уже случайно), танцевали на вечерах. После окончания школы мы довольно часто встречались на улице, разговаривали, вспоминая неповторимые школьные годы. У нас с ней не получилось ничего серьёзного потому, что она была старше меня на год с лишним. Я для неё был просто влюблённым мальчишкой. Однажды я узнал, что она вышла замуж, у неё растёт сын Гена. Потом она развелась с мужем…                Но всё это было позже.  А пока мы весело учились, слегка «шкодили», нас слегка бранили. Никто из нашего 8-го класса не остался на второй год, напротив, в 9-м классе к нам присоединились несколько человек, оставшихся на второй год из предыдущего «призыва».
        Однажды после физкультуры нам почему-то не захотелось идти на урок немецкого языка. Переодевшись, мы, все «немцы», примерно половина класса (другая половина учила французский), остались в физкультурной раздевалке, удобно устроившись на матах в уголке, выключили свет и начали «травить» анекдоты. Через некоторое время послышался стук каблуков по лестнице и раздался голос Дорины Александровны, спрашивавшей, куда подевался её класс. Марта Моисеевна удивилась, ответила, что 


                39
«они» давно все ушли. Дорина заглянула в раздевалку, но там было темно, а мы предельно затаились. Она сказала: «Никого!», -- и почти уже ушла, но что-то её остановило. Она спросила у Марты Моисеевны, где включается свет в раздевалке, и М.М. включила выключатель. Но мы сидели за шторой. Дорина Александровна отдёрнула штору и воскликнула: «Ну Вы посмотрите, Марта Моисеевна!». Увидев нас, притихших и спрятавших носы, Марта Моисеевна весело засмеялась. Мы в смущении поднялись и, построившись по росту, поплелись за Дориной Александровной на немецкий язык. Войдя в класс, мы прыснули: перед Верой Александровной в единственном числе стоял Витя Сумачёв, переминаясь с ноги на ногу, что-то произнося по-немецки . Вера Александровна ничего нам не сказала и продолжила урок, как ни в чём не бывало. Кончилось всё тем, что каждому из нас в дневник записали: «Не явился на урок немецкого языка».                В другой раз, по весне, всем захотелось вдруг выйти во двор на малой перемене, но двери все были закрыты на ключ. Не долго думая, мы раскрыли заделанное на зиму окно на лестнице между первым и вторым этажами и почти всем классом выпрыгнули во двор. Девчонки боялись прыгать, но всё же совершили этот героический поступок, придерживая подолы. Обратно нас едва загнали (уже через дверь), мобилизовав несколько учителей.         А несколько раньше наш класс вывели во двор с лопатами для уборки снега. Сразу началась игра в снежки и бросание снега друг в друга лопатами. Я в этом деле, конечно, преуспевал. Но вот сзади ко мне с полной лопатой снега подобралась Нина Степанова и с размаху высыпала снег за воротник. Однако не рассчитала и «заехала» мне углом лопаты  (лопата была четырёхугольная – заступ) по уху, отрубив верх правого уха, а заодно и повредив голову. Я лишь почувствовал сильный толчок в голову, а повернувшись, увидел испуганное её лицо, только потом почувствовал боль. Ухо пришлось пришивать в больнице и некоторое время ходить с забинтованной головой. Серьёзную травму головы получил однажды даже «тишайший» Витя Сумачёв. Это было целое событие! Однажды во двор школы притащили огромный старый автобус. После осмотра его Хоренко и признания «рухлядью», решено было разобрать автобус на детали (а обещали дать нам хороший, действующий автобус, чтоб научить нас управлению машиной). Кстати, в Колпине регулярное автобусное движение появилось в 1954-1955 году. Помню, какой был праздник, когда от вокзала до ул. Фидерной (в конце пр. Ленина) пошли новенькие красно-жёлтые автобусы. Все жители «выползли» прокатиться туда и обратно. А вскоре появились и другие маршруты, в том числе до Ленинграда и Пушкина… С нашего автобуса сняли всё, что можно было снять, оставались только рама и кузов. И вот мы решили отделить от рамы кузов. Но сделать это оказалось непросто. Кузов был прикреплён к раме с помощью толстых шпилек и гаек. С одной стороны гайки отвернулись легко, а другая сторона оказалась сильно ржавой, и гайки нам никак не удавалось сдвинуть с места. Тогда мы решили сделать это с помощью Архимеда, т.е. завалить кузов на бок, используя рычаг.


               
                40
Притащили толстые бруски, установили около борта, освобождённого от шпилек, опоры из толстых чурбанов, подсунули под борт рычаги и начали его поднимать. Сначала всё шло хорошо. На каждом из трёх рычагов стояло по три человека, воздействуя своим весом на длинное плечо рычага и приподнимая борт кузова. Под приподнятый борт подкладывали толстые доски и чурбаны, затем так же увеличивали высоту опор под рычагами. Вот кузов накренился уже градусов на 50, но дальше никак не хотел идти, пружинил и возвращался на место. Нашей «массы» не хватало. А во дворе собрались уже почти все старшеклассники. Стали обсуждать, что можно ещё придумать. А Витя Сумачёв, с интересом наблюдавший за этим процессом, сообразил, что образовались неплохие качели, кое-как забрался на один из рычагов и начал раскачиваться, стоя на самом конце рычага. Увидев это, другие ребята тоже полезли на «качели», раскачка пошла сильнее, образовалась уже очередь из желающих покачаться. Но тут опоры, подставленные под кузов, выскочили, и кузов всей массой рухнул вниз, ударив по коротким плечам рычагов. Подставки под двумя рычагами тоже при этом рассыпались, и там ничего не произошло, а подставка под Витькиным рычагом не рассыпалась, и Витеньку подбросило высоко вверх. Он, совершив красивое сальто, какое никогда и не мечтал сделать, грохнулся вниз головой. Мы все бросились к Суме, но он сам уже поднимался, глядя ничего не понимающими глазами, с головы текла кровь. Поднялся переполох, прибежала врач с носилками, и Суму отнесли в медпункт. Отделался он лёгким испугом, упав очень удачно, содрав лишь кусок кожи на голове размером 3 х 4 см. Походил несколько дней с забинтованной головой – и всё. А рама с кузовом ещё долгое время стояла во дворе, пока не исчезла совсем куда-то на летних каникулах.                В мае, когда с Ижоры сходил лёд, у нас делом чести считалось купание в ледяной воде во время большой перемены. На берег выставляли дежурных учителей, но ничего не помогало: мы убегали за школьный сад и там ныряли, выпендриваясь друг перед другом. Потом с посиневшими губами возвращались в школу, где дежурные переписывали всех «посиневших». Всё заканчивалось назиданиями и в школе  и дома, но купания продолжались. Во время уроков также частенько случались всякие весёлые истории. В основном, это происходило на уроках черчения и МПВО.                Внешность и характер Николая Ивановича Ляшинина как-то располагали к шуткам и шалостям. Он входил в класс, высоченный, как телеграфный столб, подпрыгивая на негнущейся ноге, выражение лица было коварно улыбающимся (этому способствовали выдвинутая вперёд нижняя челюсть, свисающий горбатый нос, мохнатые брови вразлёт и раскосые глаза). Голос у него был скорее женский, чем мужской, говорил он, слегка гнусавя. Обычно объяснял урок, давал нам задание что-нибудь вычерчивать, а сам садился на стул, долго елозя, подставляя под негнущуюся ногу второй стул, -- и тоже что-то рисовал или читал. У нас сразу начинались шушукания, переписки, бросания бумажек друг в друга. Однажды Ющенко притащил зачем-то большущую катушку ниток. Этими


                41
нитками мы связали чернильницы на последних партах во всех рядах. Чернильницы стояли в самых высоких местах на партах как раз за спинами впереди сидящих. Николай Иванович, видя нашу возню, делал замечания, но это не помогало. Тогда он решил вызвать к доске самую развеселившуюся Аллу Черноусову, и ей ничего не осталось, как идти «напролом» через натянутые нитки. Нитка за моей спиной, к сожалению, не порвалась, а натянулась подобно струне, а чернильница, опутанная ниткой, выскочила из своей лунки и «прыгнула» на мой затылок! Фиолетовые химические чернила сочно окрасили мои волосы, ворот и спину светло-коричневой вельветки. Раздался дружный хохот задних рядов, а сидящие впереди и Николай Иванович глядели на нас, ничего не понимая. Ко мне подбежали Зоя Васильева и Надя Вострокнутова и стали стаскивать с меня куртку, и тут всем, в том числе и мне, стало всё ясно. Николай Иванович философски произнёс: «За что боролись, на то и напоролись!» -- и велел нам идти из класса к «фонтану». Девчонки затащили меня в туалет, с мылом вымыли шею и попытались замыть вельветку, но ничего не получилось из этого. Алла заявила, что заберёт куртку домой, выстирает её и завтра принесёт, а мне ничего не оставалось, как идти домой. Назавтра отстиранная и отутюженная куртка была возвращена, только на спине вместо чернильного красовалось белое пятно. Девчонки извинились, что так получилось. Когда я надел куртку, они заявили, что «ничего страшного, носить можно». Я в ней немного походил в таком виде, затем тётушка перекрасила её в чёрный цвет, и всё стало нормально. А в канун Первомая произошла более громкая история. Перед праздником всегда продавали всякие надувные шары, свистульки и флажки (на демонстрацию). Ющенко принёс свистульку «уди-уди» (это шарик со встроенным ниппелем и свистком) и нитки. Не помню, кому в голову пришла идея привязать эту игрушку под стулом Николая Ивановича, только это всем понравилось, так и было сделано. Шар надули, свисток заткнули пробочкой на нитке, нитками же шар закрепили под стулом, на который учитель клал ногу. В середине урока пробку из свистка вытащили, под столом раздался резкий писк, от неожиданности Николай Иванович под наш дружный смех попытался вскочить, однако «прямая» нога ему помешала. Ногой он зацепил за стол, который вместе со стулом опрокинулся, сам он тоже упал, но сразу поднялся. Мы затихли, понимая, что сделали что-то не то, на шум пришли соседние учителя. Николай Иванович быстро вышел из класса.  «Разборка» проходила без него, нам было стыдно, однако никто никого не выдал, виновника не определили. На следующий день мы все вместе извинялись перед Николаем Ивановичем, он только досадно махнул рукой. Через несколько лет, когда я уже был студентом, меня заставили выступить на вечере встречи перед первоклашками, и я, вспомнив этот случай, сказал им о наших шалостях на черчении и попросил их относиться в будущем к черчению посерьёзнее, т.к. это один из очень нужных предметов в технических ВУЗах.



                42
Но самым «развлекательным» предметом был МПВО. Яков Михайлович, неплохо командовавший в Армии (полковник всё же!), не мог «приструнить» нас. Он был добрым человеком и, наверное, боялся грубо с нами обращаться. Его недостатком было некоторое косноязычие, неумение интересно преподать урок. Он говорил как-то казённо, скучно, читал нудные инструкции и методики, напялив пенсне на кончик носа. На его уроках всегда было шумно, мы дурачились, выводя из себя Якова Михайловича. Более или менее нормально проходили практические занятия, на которых мы сдавали нормативы (надевание противогаза, выполнение действий по сигналам службы МПВО, оказание помощи пострадавшим и т.д.). Уж совсем хорошо мы смотрели учебные кинофильмы, которые он нам приносил, в том числе и про испытание атомной бомбы.  Один урок «вошёл в историю», такой он получился шумный. Как всегда, мы не слушали преподавателя, пускали самолётики, играли в «почту». Вдруг Ющенко достал из своего пиджака целый круг «Польской» колбасы, что вызвало ещё большее оживление в классе. Ножом он нарезал тонкие кружочки и стал всех угощать ими, бросая через ряды «на драку-собаку». Когда все «вооружились» колбасой, началась колбасная война: колбасные «снаряды» летали по всему классу, сопровождаемые «воем сирены». Я с силой швырнул кусочек в кого-то в дальнем ряду у двери, он всей плоскостью попал в щёку Тане Тенцовой, звонко щёлкнув при этом, Таня вскрикнула от неожиданности, а Яков это как раз видел. Он грозно поднялся, велел мне собрать всю колбасу и выйти вон из класса. Я вышел в коридор, спрятал колбаски в карманы и вернулся в класс. Вскоре колбасная война  вспыхнула с новой силой, и кто-то швырнул ломтик прямо в Якова, колбаска отскочила от его груди и упала в его открытый портфель. Яков побагровел, что-то начал кричать, выйдя из себя, завернул колбаску в бумагу и вышел из класса почти уже в полной тишине. А тут и звонок прозвенел. Вовка Суханов взял свой портфель, а из него посыпался всякий хлам: кто-то в суматохе набил его портфель всякой ерундой. Сухан перевернул портфель и высыпал на парту целый ворох каких-то стекляшек, бумажек, ниток и пр., -- мы так и покатились со смеху, он – тоже. Кому это удалось сделать, так и осталось тайной. Впечатление от урока было таким сильным, что на следующем уроке у «Стёпы» я на одном дыхании описал всё в стихотворной форме. Девчонки тут же всё переписали, поражённые моими способностями, и это сочинение стало достоянием всей школы. В этот день после занятий была большая «разборка» с нашим классом в присутствии завуча и классного руководителя. Мы всё честно рассказали, кто в чём повинен, но кто бросил колбасу в Якова, так и не узнали. Всё нам опять сошло. Мы, конечно, были очень несправедливы в отношении Якова Михайловича. Он сделал очень много для нас в плане военно-стрелковой подготовки (кроме МПВО для ребят отдельно была ещё «Военная подготовка»). Мы изучали стрелковое оружие не только теоретически, но и практически: разбирали и собирали пистолет Макарова, автомат Калашникова, карабин Симонова, которые нам привозили прямо из войсковой части на уроки. Стрелять по мишени нам


                43
разрешали только из малокалиберной винтовки, для чего приходилось ходить на пустырь за город (на «Чухонку», там сейчас расположен городской парк). Яков Михайлович добился разрешения на организацию в нашей школе стрелкового тира с дистанцией 25 м. Между школой и рядом расположенной старой церковью (в ней была контора колпинской электросети) возвели капитальную кирпичную стену, обложили её мешками с песком, потом установили броневую плиту (привезли с Ижорского завода) и обшили всё толстыми досками. Для стрелков соорудили кабину на три человека с амбразурами для стрельбы лёжа, с колена и стоя. И тир наш начал действовать, почти на каждом занятии мы стреляли. Однажды появились настоящие спортивные винтовки с диоптрическими прицелами и интерес к стрельбе сразу возрос. Яков Михайлович решил организовать в школе стрелковую секцию и отобрал для начала несколько человек в неё, в том числе и меня, т.к. стрелял я хорошо. Всего в секции начали заниматься человек 15, но постепенно была сформирована сборная школы из шести человек, в которой оказался и я. Остальные ребята отпали сами собой, т.к. основное внимание уделялось нам. За каждым из нас была закреплена «своя» винтовка, которые мы сами «пристреливали», регулируя прицелы. На Чухонку ходить перестали, стрельбу на 50 метров проводили прямо в коридоре школы на первом этаже по воскресеньям. В конце коридора устанавливали металлическую плиту, мишени крепили на толстых досках, прислонённых к плите. В другом конце коридора укладывали спортивные маты, с которых и стреляли. Школу закрывали на ключ, всю ответственность при такой стрельбе Яков Михайлович брал на себя. Пороховой дым к понедельнику выветривался, так что препятствий нам не чинили.                Моим единственным соперником по стрельбе в школе был Эвальд Алам из «А» класса, остальные ребята стреляли хуже нас. Во всех соревнованиях между школами и на городских соревнованиях мы с Аламом участвовали неизменно. Устраивались соревнования в школе между классами, обычно в конце четверти. Всем была известна таблица баллов, которые надо «выбить» на «пять», на «четыре» и т.д. Так что уроки «Военного дела» всегда были интересными. Однажды на школьных соревнованиях мне удалось все пять пуль «всадить» точно в центр, где образовалась большая дыра. Ющенко, снимавший мою мишень, объявил, что это 50 очков, но Яков Михайлович насчитал 49 очков, поставив мне «сверхотлично». Вскоре я получил третий спортивный разряд по стрельбе. Затем мы начали тренировки в стрельбе из трёх положений: лёжа без упора (с руки), с колена и стоя с расстояния 50 метров (так называемый «стандарт»). На одной из тренировок Яков сказал, что я выполнил норматив второго разряда, но для получения разряда надо этот результат показать на официальных соревнованиях. Вскоре такой случай представился на  районных соревнованиях. Стреляли на чердаке Металлургического техникума – там был устроен тир на 50 метров. Однако до второго разряда «дотянуть» не удалось: хорошо стрелялось лёжа и стоя, а вот с колена получилось «не очень». Стрельба – первый вид спорта, в котором я получил разряд и


                44
Почётные грамоты. Позже были шахматы, баскетбол(!), альпинизм, туризм и ориентирование. Яков Михайлович занимался с нами два года, после чего ушёл из школы по болезни, а вместо него в 10-м классе у нас появился Лебедев Владимир Александрович, тоже бывший военный, «комиссованный» из-за язвы желудка. С ним у меня сложились тоже очень хорошие отношения, он много «водил» и «возил» нас на различные соревнования, доверяя винтовки вплоть до хранения их по домам перед ранними соревнованиями.
        Никогда мы не «расходились» на уроках Дорины Александровны и Галины Александровны. К математике было особое отношение из-за важности предмета, а на литературе было просто некогда расслабляться. Дорина Александровна чувствовала наше настроение, часто прибегала к необычным методам, чтоб вернуть нас «в нужное русло». На русском языке придумывала какие-нибудь игры в слова, на литературе читала стихи, устраивала мини-диспуты, викторины. Однажды в 8-м классе Дорина Александровна предложила устроить «Урок любимого произведения». Надо было рассказать любимый стих или отрывок из любого рассказа, романа, за что обещала поставить в журнал оценку. Я не был в восторге, т.к. читать вслух не умел. Но всё же решил на всякий случай подготовиться, если меня Д.А. «поднимет». И выучил не просто стих, а целую фронтовую поэму Константина Симонова «Сын артиллериста», она училась очень легко. На уроке я слушал, как другие читают, многие это делали очень хорошо и получили заслуженные «пятёрки». А сам так и не решился «выступить». Думал, если Дорина предложит, рискну, но она несколько раз на меня поглядывала, а «предлагать» не стала. Так и просидел я до конца урока. А «Сына артиллериста» помню, в основном, по сей день.
        К годовщине Октябрьской революции (7 ноября) в 1955 году открывалась первая линия ленинградского метро, чего с нетерпением ждали все жители. Первые дни в метро пропускали только по «гостевым» билетам, которые были вручены наиболее уважаемым людям в городе, строителям метро, лучшим рабочим и служащим и т.д., эти пробные торжественные катания были бесплатными. И вот Дорина Александровна сообщила, что нашей школе тоже выделили такие билеты и что скоро лучшие ученики (по нескольку из каждого класса) поедут на экскурсию в метро. Я приуныл, ведь в «лучших» тогда не числился. Однако, к великой моей радости, билет вручили и мне, наверное, «авансом». С волнением ступили мы на движущуюся лестницу станции «Площадь Восстания». Всё тогда поражало: сама лестница, сверкающая чистота, невиданная глубина тоннеля (даже страшновато было спускаться), отделка станций, новенькие синие поезда с дверями-автоматами. Все выходили из вагонов на каждой станции, осматривали и ехали дальше. Больше всего поражала станция «Автово», тогда конечная, с «хрустальными» колоннами  (на самом деле отделка была из стекла, но оно было очень чистым и сверкало до боли в глазах; сейчас эти колонны вообще не сверкают от многолетней пыли, а на многих стекло


                45
заменено мрамором). Понравился также подземный зал на станции «Площадь Восстания» и панно на «Пушкинской» (Пушкин на фоне Екатерининского парка). Другие станции тоже чем-нибудь да поражали. На некоторых станциях были стенды, рассказывающие, как строилось наше метро. Домой мы возвращались очень возбуждённые и радостные. Вскоре метро открыли для общего пользования, при входе надо было опустить в турникет 50 коп любым набором монет. Метро стало привычным и самым удобным видом транспорта. Первая линия соединила все пять железнодорожных вокзалов.
        Желая сплотить свой класс, Дорина Александровна предложила нам отправиться с ней в двухдневный поход на лыжах в Шапки. Мы это восприняли с бурной радостью. Однако это не все родители хорошо восприняли, поэтому в поход отправилась лишь половина класса, умеющая ходить на лыжах. В субботу после занятий мы на пригородном поезде приехали в Тосно. От станции пешком прошли через посёлок Тосно и вышли в поле, где встали на лыжи. Отсюда до Шапок было 16 км. Дорога шла лесом, но до леса надо было преодолеть поле. Дул противный северный ветер, и мы поначалу окоченели, особенно девчонки, приходилось растирать им руки. Но как только мы вошли в лес, сразу стало тихо и намного теплей, все отогрелись и повеселели, и вскоре от нас уже валил пар. Дорога была великолепной, по сторонам стояли огромные ели и сосны, на которые были «надеты» пушистые снежные шапки. Вскоре стемнело, на небе засверкали яркие звёзды, и над деревьями всплыла Луна. Стояла полная тишина, эхо от наших голосов разносилось далеко. Мы, передовой «отряд», убежали вперёд, спрятались за деревья и стали завывать по-волчьи. Девчонки завизжали, сплотившись около Дорины Александровны, было очень здорово… Вот и Шапки. Подошли мы к деревянному дому, в котором горел свет, из трубы шёл дымок. В этом доме жила бабушка, у которой Дорина Александровна на лето снимала комнату («дачу»), где отдыхала с дочерью. Сюда-то она нас и привела, заранее договорившись с хозяйкой. Хозяйка нас давно уже ждала, обрадовалась, стала собирать на стол. Мы с собой принесли продукты, всё отдали бабушке. А у неё уже кипели пельмени и грелись котлеты. Вскоре мы, сытые и весёлые, стали устраиваться на ночлег. Нам отвели комнату, где стояли две кровати и стол со стульями. Стол мы вытащили в коридор, на полу постелили всякие подстилки, чтоб там тоже спать. Ребят было всего 5 человек, а девчонок в два раза больше. Дорина Александровна, чтоб пресечь нашу «войну» за лучшие места, сама нас распределила по местам: всех мальчишек почему-то «уложила» на большую кровать, а девочек – на вторую кровать и на пол, а некоторых из них забрала с собой в другую комнату. Все остались довольны. Спали все в спортивной одежде, т.к. было прохладно (на улице заморозило до 15 градусов). «Спали» -- это так сказано. На самом деле было тесно, сначала дурачились, потом стали рассказывать анекдоты. Хохот был такой, что в стенку нам стучали «соседи».


                46                Потом начались «страшилки», девчонки притихли. Кто-то из ребят вышел как бы в туалет, а через некоторое время в окошке появилось какое-то светящееся чудовище (лицо, подсвеченное снизу фонариком). Ющенко закричал: «Вампиры!», простодушный Ваня Щербаков приподнялся на руках, чтоб взглянуть в окно, и мы с Ющенко столкнули его с кровати прямо на девчонок. Они завизжали, стали колотить Ваню, он долго не мог от них выбраться, а мы хохотали. Дверь распахнулась, загорелся свет – в дверях стояла сердитая Дорина Александровна. Увидев «кучу малу» на полу, она сама засмеялась, произнесла: «Господи, на полчаса нельзя одних оставить», -- и стала растаскивать всех по местам. Потом она строго сказала, чтоб мы угомонились, т.к. ей очень неудобно перед хозяйкой, и она очень жалеет, что взяла всех с собой. После этого мы пошептались ещё немного и задремали. Проснулись мы, ребята, рано, т.к. «отлежали» всё, что могло «отлежаться», затекли руки, ноги. Тихонько столкнули с кровати крайнего Ваню Щербакова, потом поднялись остальные. На улице было тихо, всё сверкало в свете фонаря на столбе. Мы сделали зарядку, разгребли снег с поленницы дров, принесли дров на кухню (хозяйка тоже встала), воды, расчистили дорожки у дома. Постепенно проснулись все. Позавтракав, пошли кататься на лыжах со склонов карьера, перевалялись все в снегу. Дорине с трудом удалось нас загнать обратно в дом, чтоб собираться в обратный путь. Около 13 часов мы отправились обратно, на дорогу нам заготовили по варёному яйцу да по паре бутербродов и наполнили чаем два имеющиеся у девчонок термоса. Всё это было съедено на подходе к Тосно, при этом Дорине Александровне досталось лишь пол-яйца с кусочком хлеба, потому что она свой завтрак положила в общую кучу, о чём мы догадались очень поздно, к сожалению…                На следующий день в школе только и было разговоров о нашем походе, все «смаковали» разные интересные моменты. Все сошлись во мнении, что наша Дорина сделала великое дело для своего класса, и все завидовали нам. Это был первый настоящий поход в нашей жизни. Учителя тоже не были равнодушны к этому мероприятию, они его тоже обсуждали после восторженного рассказа Дорины Александровны. «Ложку дёгтя» мне подлила тётушка: с возмущением она отчитала меня за то, что мы съели обед учительницы. Когда я стал за всех извиняться перед Д.А., она искренне удивилась, что Надежда Ивановна придала этому моменту такое значение. «Она всё не так поняла», -- сказала Дорина Александровна, добавив, что и не смогла бы съесть свой обед, видя, как мы проголодались, и просила не обращать внимания на «выпады» Надежды Ивановны. Больше к этому никто никогда не возвращался, но я этот эпизод до сих пор помню.
        Тётушка моя всегда отличалась своеобразным мышлением и категоричностью. Она очень много и добросовестно работала, отчего у неё часто болела голова. Учителем она, по-видимому, была хорошим, в школе её уважали. Но уж если кого она невзлюбила, то это навсегда и всерьёз, обычно называла такого ученика «бездарью», «тупицей» и т.д.


                             .                47
Даже тетради этих «бездарей» не хотела проверять, «поручая» это делать мне. С этого и началась моя помощь тётушке в проверке тетрадей. Работа эта у неё была большой и тяжёлой, если относиться к ней серьёзно: как минимум четыре класса по 30-35 человек, почти ежедневная проверка домашних заданий, плюс классные работы, диктанты, изложения, сочинения… К девятому классу я уже зарекомендовал себя одним из самых грамотных учеников в школе, тётушка об этом, конечно, знала, общаясь с коллегами-учителями. Как-то раз она решила меня проверить и принесла домой текст очень сложного диктанта, который предлагался в университете филологам и которым иногда «тестировались» учителя в школах (известный «Ветреный веснушчатый Ванечка…»). Я сделал лишь одну ошибку, после чего она сказала, что это лучший результат даже среди учителей. Проверяя тетради и находя ошибку в пунктуации, на полях я ставил красную «галочку» на соответствующей строке, а если ошибка была в написании слов – вертикальную палочку, стилистическую ошибку обозначал волнистой линией под всей фразой. Тётушке оставалось своей рукой поставить общее количество ошибок и оценку. За все годы, когда я ей помогал, у неё не было ко мне претензий.
        В восьмом классе я почувствовал, что во мне что-то изменилось. Стали «открываться» всё новые положительные наклонности. Я понял, что у меня великолепная память, но необычная: без труда запоминалось всё, что для меня было ясно и понятно, даже очень длинное повествование, если одно событие логически вытекало из другого. И совершенно не запоминалось то, что было непонятным, хотя и это мог заучить, потратив много времени, чего никогда не хотелось. Хуже всего мне давались история, зоология, экономическая география, учебники по которым были нудными, в них мысли не за что было «зацепиться». Особенно мучился я позже, в институте, с «Историей КПСС», «Научным коммунизмом» и некоторыми разделами «Марксистско-ленинской философии», едва удавалось «вытягивать»  на «трояк». Сколько бы я ни читал эти материалы, в голове ничего не оставалось, при ответах приходилось лепетать всякую чушь. Но зато в технических дисциплинах, особенно в математике, мне не было равных. Всё было ясно и понятно, способ решения задач и примеров приходил на ум как-то само собой. Полной моей противоположностью был Валера Власенко: он слыл лучшим историком в школе, очень красноречиво говорил о всяких «течениях» и направлениях в литературе и искусстве, но был совершенно беспомощен в математике и физике.  Мне удавалось почти дословно воспроизводить тексты классных изложений, в сочинениях вставлять массу нужных цитат, заучивать легко нравившиеся стихи. Когда изучали «Евгения Онегина», я летом, загорая по утрам на траве, выучил весь роман, правда, опустив некоторые «лирические отступления» Пушкина, т.к. они выпадали из логики развития сюжета. Самое интересное, что я до сих пор помню «начала» и «Сына артиллериста», и «Слова о полку Игореве», и многие «идиомы» немецкого языка, и


                48 
«перевёртыши», выученные ещё в детстве, и «Евгения Онегина»… Хорошей оказалась и зрительная память и слуховая. «Слуховая» память – опять какая-то однобокая: легко запоминается мелодия, даже целые концерты и симфонии, замечается любая неточность в исполнении, но никак не удаётся правильно воспроизвести то, что «звучит» в голове, голосом. Когда сейчас мы встречаемся со школьными и институтскими товарищами и вспоминаем «былые времена», я иногда вспоминаю то, что они абсолютно не помнят и «хлопают глазами», сильно удивляясь  при этом.                Я также понял, что могу сочинять стихи. Началось всё с того, что тётушка однажды предложила придумать четверостишие к Новому Году на ключевые слова: снег, идёт, веселиться, кружится (перед этим она «тестировала» свой класс). Почти мгновенно у меня сложились: «Снег пушистый всё идёт, в воздухе кружится, скоро Новый Год придёт, будем веселиться!». Она прочитала и сказала коротко: «Молодец!». Однажды, когда мне было как-то тоскливо и очень хотелось в деревню, само собой сложилось на эту тему стихотворение «Гляжу, один у окон стоя…», -- наивное, но «выстраданное». Затем последовали «Урок МПВО», «Ответ на «Мишку»», «Спутник» (на запуск первого искусственного спутника Земли) и.т.д. Рисовать я стал так же неожиданно. До этого на уроках рисования ничего замечательного не получалось. Но однажды на уроке литературы, рассматривая «штриховые» портреты классиков, я подумал, что перерисовать их совсем не трудно: ставь себе в определённом порядку чёрточки различной длины и плотности. Попробовал с Некрасова – сходство получилось потрясающее (рисовал на листке отрывного блокнота). Отослал его с дарственной подписью кому-то из ребят, потом нарисовал Толстого, Пушкина, Горького и т.д. К концу урока все классики из учебника «разбрелись» по всему классу. Кто-то показал рисунок Дорине Александровне, сообщив, что Шадриков «так» рисует. Она удивилась, а потом подумала, что я просто «перевёл» рисунок, т.к. белая бумага «просвечивала». Через несколько дней, придя в гости к Никитиным, увидел у них небольшую фотографию кота, очень симпатичного (Виктор, Колин брат, увлекался фотоделом). Попросил ненадолго эту фотокарточку, дома в воскресенье нарисовал увеличенную копию с неё, да так удачно, что кот получился почти «живым». В следующий визит подарил рисунок Никитиным, они были в восторге. В те годы весь мир слушал итальянского вундеркинда Робертино Лоретти, мальчика с великолепным голосом, он пел итальянские песни и популярную классику. Сначала появились грампластинки, затем стали продавать его портреты, один портрет я сразу же купил. Появилось желание увеличить портрет, что и было сделано. Рисунок я подарил тётушке, она долго рассматривала его, потом сказала, что, очевидно, способность рисовать мне передалась по наследству: хорошо рисовал мой отец, она видела, как он нарисовал «даже Ленина». Ленина – так Ленина! Я взял журнал «Огонёк», с обложки которого улыбался Ленин, и тщательно перерисовал его. Тётушка была поражена настолько, что на следующий день, ничего не сказав мне, снесла оба портрета


                49
(Лоретти и Ленина) в школу показать учителю черчения Николаю Ивановичу. Он сказал, что у меня «зрелый» рисунок, талант надо развивать и идти учиться в художественное училище. С этого момента Николай Иванович стал уделять мне больше внимания, выдавая мне всё более сложные задания по черчению. Чертить мне тоже нравилось, без особого труда я справлялся с его заданиями, «заглядывая» в глубину любых сложных предметов с помощью «разрезов». Учиться же рисованию желания не было, я давно решил учиться на киноинженера. Николай Иванович не знал, что способность к рисованию у меня опять-таки односторонняя: сколько я ни старался изобрести какой-нибудь свой рисунок или нарисовать с натуры, ничего не получалось. Перерисовать с большой точностью рисунок любой сложности мне труда не составляло, особенно чёрно-белые рисунки карандашом. Так что художник-оформитель или копиист из меня, возможно, и получился бы, но только и всего. Кстати, скоро меня избрали в редколлегию школьной стенгазеты, и этот тяжкий крест оформителя стенгазет мне пришлось нести ещё очень долго, до 1981 года, когда я стал начальником сектора в НИИ. Большинство своих рисунков я раздал, осталось несколько их в блокноте да портреты Ленина, Лоретти и  ещё позже нарисованный портрет моей будущей жены.
        Своё свободное время я использовал по настроению: после приготовления домашних заданий шёл в место сбора нашей компании и веселился вместе со всеми, иногда навещал старых товарищей (Колю Никитина, Володю Смирнова, Валеру Симачёва). В воскресенье с утра часто рисовал или слушал музыку (классику), пока за мной кто-нибудь не заходил. Зимой катались на коньках, летом катались на лодке. Иногда посещал лаборатории Металлургического техникума, куда меня затаскивали Коля или Володя, смотрел, как они в вагранке варят металл или испытывают образцы на прочность. Коля учился по горячей обработке металла, а Володя с Валерой – по холодной. В микроскоп наблюдал я структуру сплавов и срезы чистых металлов, так что по металловедению получил первые уроки ещё в школьные годы. Валера же Симачёв больше был привязан к природе, он вытаскивал меня за город на совхозные поля. Мы с ним изучили все окрестности Колпина, «открыли» неизвестные пруды и лесочки, нашли даже дикий ирис – большие кусты с голубыми цветами. Во мне Валерка нашёл, по-видимому, родственную душу в части отношения к природе. Он, окончив техникум, бросил свою работу на Ижорском заводе и поступил на биофак нашего Университета.  Настоящим же школьным моим другом стал Валера Власенко. Семья Власенко приехала с Украины. Отец, Василий Владимирович, был военным в звании майора, служил в войсковой части в Колпине. Мать, Мария Андреевна, не работала, вела домашнее хозяйство. В семье были ещё дети: Олег («Олеська») и Вера. Семья была очень дружной, жили они на ул. Труда около вокзала в отдельной двухкомнатной квартире с балконом. Я как-то сразу «пришёлся ко двору» и стал завсегдатаем у Власенко. У них имелся телевизор КВН-49 (большая тогда


                50
редкость) с большой линзой перед экраном и магнитофон, собранный лично Василием Владимировичем в деревянном чемоданчике. С этим чемоданом он часто по вечерам возился, доводя магнитофон «до ума». Мария Андреевна всегда угощала нас ужином и всякими вкусностями. Она говорила с едва заметным украинским акцентом. Олег и Вера были младше нас и относились к нам «с уважением». Валера был очень серьёзным и порядочным парнем, хорошо воспитанным и эрудированным. Когда мы вечерами гуляли, он всегда провожал меня до моего подъезда, даже если его дом был первым на нашем маршруте. Мы оба увлекались шахматами и почти каждый вечер «резались» в них у него в комнате. Мария Андреевна обычно тихо входила к нам и молча ставила на столик по стакану сока или взбитого яблочного пюре. Иногда приходил Пчёлкин поиграть с нами. Когда же проходил матч на первенство мира по шахматам, комната Валеры превращалась в «боевой штаб» Ботвинника. Мы болели за Ботвинника «во всю силу», записывали все ходы в партиях, анализировали отложенные позиции, переживали неудачи и радовались победам Михаила Ботвинника. Он был чемпионом мира с 1948 года, в 1957 году проиграл матч Смыслову, но через год в матч-реванше вернул себе звание чемпиона мира, то же самое произошло в 1960 году (проиграл Талю и в 1961 году выиграл матч-реванш), а в 1963 году он уступил своё «кресло» Петросяну. Всё это время мы были верны Михаилу Моисеевичу. Кроме шахмат, он занимался большой научной работой, руководил работой по созданию вычислительных машин, имея учёную степень доктора технических наук, разрабатывал первые компьютерные шахматные программы, написал много научных трудов, создал шахматную школу для юных одарённых ребят. Для нас он был образцом учёного. Нашему энтузиазму поддавались и родители Валеры, тоже «болея» за Ботвинника. А когда начинались хоккейные «баталии», все мы, большие и малые, сидели вечерами перед телевизором и бурно переживали за нашу команду. Весь Союз болел тогда за «наших» везде: на улице, в школе, в магазинах, -- шли оживлённые дебаты на тему «как мы их!». Каждая забитая шайба в ворота канадцев или шведов сопровождалась радостным рёвом всего населения страны. Репортажи о хоккейных матчах в исполнении Николая Озерова были интереснее любого фильма…                После окончания нами школы отец Валеры купил настоящий четырёхвесельный ял, который поставили на причал у набережной Комсомольского канала напротив дома Власенко (где сейчас находится мост по Тверской улице). Так что у нас появилась своя лодка! Для одного гребца она была тяжеловата, но для двоих была уже нормальной, и вечерами мы часто проплывали вдоль берегов Ижоры весёлой компанией иногда даже в четыре весла (а в ял без труда «влезало» 10 человек, можно было разместить и больше). По выходным дням в Горсаду проводились «Народные гуляния», играл оркестр, на эстраде выступали артисты. Вход был платным (30 копеек), но мы не любили платить, на эти деньги можно было сходить в кино или съесть два-три мороженых. Если нам хотелось попасть в Горсад, мы садились в лодку, и Олеська высаживал «десант» на берег напротив


                51
кинотеатра «Заря» (сейчас это церковь у моста через пр. Ленина), а сам уезжал обратно. На берегу дежурили дружинники, но их не хватало на всех «нелегалов». А однажды, когда мы учились ещё в 8-м классе, нас «поймали». Шли мы (Пчёлкин, Щербаков, Власенко и я) вдоль ограды Горсада, и нам вдруг захотелось попасть вовнутрь. Не долго думая, перемахнули через забор и хотели через кусты выйти на аллею. Но нас «засекли» дружинники, засвистели в свисток и подбежали к нам. Мы, как «порядочные», убегать не стали и начали смущённо оправдываться. Всё бы закончилось традиционным выдворением из сада, но у Вовки Пчёлкина на пиджачке красовался комсомольский значок. Мужчина, старший дружинник, аж побагровел от такого нашего нахальства: какой пример мы подаём для младших школьников! Потащили всех к дежурному милиционеру, мы не стали сопротивляться. Милиционер, видя нашу «порядочность», записал школу и класс, где мы учились, и проводил всех из сада. Сообщили в школу, мы честно всё рассказали Дорине Александровне, она с должным юмором нас «отчитала», на этом всё и закончилось.
        Окончили мы девятый класс, отгуляли каникулы, а придя 1-го сентября в школу, узнали о большой новости: наша Дорина совершила революцию! Она была уважаемым учителем во всём районе, поэтому добилась разрешения на создание особого класса, «образцового» для школы, а возможно и для района. В нашем десятом «Б» оказались все самые сильные ученики школы, а середнячков и слабаков от нас перевели в «А» и «В». В «А» классе оказались и Валера Власенко, и Валя Пименова, и добрая половина других учеников из старого девятого «Б». У нас же появилось несколько новых кандидатов на «Золотую медаль». Забегая вперёд, скажу, что медали получили всего трое: «новенькая» Валя Савченко (золото), Витя Сумачёв и Нина Кутейникова (серебро). Зато очень многие были «на грани» получения медали, а с тройками в аттестате оказались всего несколько человек. Новый класс быстро сдружился, но ещё долго на переменах мы бегали «в гости» в другие классы. Десятый класс – особенный, выпускной, поэтому к экзаменам надо подойти в самом расцвете сил, чтоб их хватило и для поступления в институт. Для тех, кто надумал поступать в технический ВУЗ, основными предметами стали математика, русский язык и литература, иностранный язык и физика (или химия – для технологов). В грамотности я преуспел окончательно. Тётушка выписывала много специальных пособий по русскому и литературе, которые я тоже просматривал, в т.ч. и «Вопросы русского языка» с различными толкованиями и разъяснениями всех сложностей в словообразовании и написании. Настольными книгами у меня были также «Орфографический словарь» и «Толковый словарь русского языка» (под редакцией Ушакова, 4 тома), в которые я иногда заглядывал. К тому же я увлёкся разными «загадками» русского языка, в первую очередь «полиндромами» («перевёртышами»), слушал на эту тему передачи по радио, рылся в популярных журналах, выписывал много


                52
слов из словарей, -- короче, всё время «работал» со словами, открывая всё новые неожиданности. Я настолько почувствовал свою уверенность в русском, что однажды открыто вступил в спор с Дориной Александровной, о чём сразу и пожалел. В одном из сочинений «ввернул» какое-то хитрое слово, в написании которого Д.А. усмотрела ошибку и поставила мне оценку «4». Я же был уверен, что слово написал правильно и сказал об этом во всёуслышание. Дома нашёл это слово в словаре Ушакова, убедился, что был прав, и на следующий день притащил словарь в школу. Как только в класс вошла Дорина Александровна, я важно подошёл к ней с открытым словарём и показал это слово. Она сказала: «Ну что ж, против Ушакова не попрёшь! Давай тетрадь!», -- и исправила мне оценку на «отлично». Начался урок, я успокоился, но почувствовал себя как-то неуютно, что-то было не так. Дорина Александровна вела урок без обычного вдохновения, а на меня не взглянула ни разу. Только тут я понял, какую бестактность я допустил по отношению к ней со своим «правдолюбием». Надо было подойти к ней после уроков и «объясниться» наедине! От случайных ошибок не застрахован никто, в том числе и учитель. К счастью, Д.А. была не злопамятной, вскоре всё забылось, она ко мне относилась как и всегда, почти с любовью.  С литературой тоже всё было отлично, подготовить сочинение на любую тему мне помогали тётушкины методические материалы и учебники для учителей. Эти пособия я даже «предоставлял» Валере Власенко и Володе Богумильчику, помогая им освоить наиболее трудные темы. Любимыми темами сочинений у меня были темы по «Евгению Онегину» (любые) и «Образы Ленина» по Маяковскому и Горькому, а также «Чацкий» по Грибоедову.
        В математике мои успехи были ещё заметнее. Галина Александровна во всеуслышание заявляла, что я у неё лучший ученик за все годы её работы в школе. Не помню случая, чтоб мне не удалось что-нибудь решить. Особенно легко удавалось «расправиться» с алгеброй. Почему-то мне сразу приходил в голову правильный способ решения, и я настолько «нашколился», что стал в классе решать примеры в уме. У Галины Александровны был свой «конёк»: на каждом уроке она писала на доске какое-нибудь задание и первому, кто правильно решит это задание, ставила в журнал «5». После этого наступала тишина, все начинали спешно решать, чиркая бумагу. Очень часто мне удавалось решить пример в уме или, если было что-то посложнее, записывая промежуточные результаты на черновике, после чего я поднимал руку и называл ответ. Галина Александровна говорила: «Молодец, Юра!» -- и ставила мне очередную «пятёрку», хотя их и так девать было некуда. А уже после этого я переписывал решение в тетрадь. Наши «медалисты» тоже всегда правильно всё решали, но соображали медленно. Когда на стереометрии стали проходить тела вращения и решать задачи на определение объёма тел вращения, до меня «дошло», что достаточно вычислить площадь сечения фигуры и умножить её на длину окружности, которую при вращении


                53
описывает «центр тяжести» тела, чтоб получить при этом объём. На контрольной работе надо было вычислить объём усечённого конуса, имеющему внутри воронку в виде конуса же. По правилам надо найти объём усечённого конуса (полного), затем объём малого конуса (воронки), после этого вычесть второе из первого (три действия). Я же написал всего одну строчку: 0,5Нх0,5D (площадь тела вращения) умножить на 0,5пD (длину окружности вращения), где Н – высота усечённого конуса, D – диаметр основания усечённого конуса, п – число «пи», х – знак умножения. Галина Александровна захотела выслушать мои объяснения, а когда я уверенно заявил, что объёмы тел вращения только так и надо вычислять, спросила, могу ли я это «доказать»? Подумав, я ответил, что не могу. Тогда она сказала, что это доказывается в теории интегралов и что я сам подошёл уже вплотную к интегралам (в наше время в школах ни интегралы, ни производные не давались вообще). Через несколько дней Галина Александровна попросила меня задержаться после уроков и сообщила, что в школе создаётся математический кружок, где будут рассматриваться некоторые вопросы вне школьной программы, задачи повышенной сложности. Она хотела, чтоб я позанимался в этом кружке, вести который будет Эля Силаева, студентка старшего курса Физико-математического факультета Ленинградского Университета (её сестра, Эмма Силаева, училась в нашем классе). Я, конечно, согласился. В кружке мы (всего «набралось» человек 10) прозанимались до конца года, разобрав все сложные вопросы, встречающиеся на экзаменах в технические ВУЗы. На дом мне Эля давала «хитрые» задачи, которые на следующем занятии я показывал всегда решёнными. Наконец, она дала, как сама сказала, очень сложную задачу, несмотря на кажущуюся простоту: найти высоту правильной пирамиды, сложенной из «Н» шаров радиуса «R». Я промучился вечер, плохо спал, но всё-таки через день «доложил» ответ и доказательство. Эля была даже удивлена.                Как-то раз Галина Александровна приболела и написала мне записку, чтоб мы в классе самостоятельно порешали примеры по всем темам по алгебре, т.к. скоро будет контрольная работа. Я прочитал записку классу, и мы принялись за дело, сначала шутя, потом увлеклись и перерешали на доске много разных заданий, за что получили благодарность от Г.А. Всем даже понравился урок без учителя: не было боязни «схлопотать» плохую оценку. Затем Г.А. попросила, чтоб я на досуге позанимался с Валерой Власенко, т.к. он очень слаб в алгебре. Мы с ним засели по серьёзному: он плохо понимал, почему надо так решать, а не иначе, но запоминал решения неплохо, которые я ему объяснял. И вот наконец, выйдя к доске на уроке, он решил пример по теме, которую проходили (эту тему мы с ним как раз «разобрали»), и получил «четвёрку» впервые за год! Галина Александровна больше всех была этому рада и сразу же доложила о наших успехах в учительской. Но всё-таки однажды случился и у меня «прокол», да ещё в самый неподходящий момент. На урок математики пришёл в качестве наблюдателя наш новый директор Мелков. Галина Александровна объяснила нам новую тему и вызвала меня к


                54
доске, надеясь, что я не посрамлю честь класса. Надо было решить какое-то уравнение. Вся моя сообразительность вдруг куда-то исчезла: я стоял с мелом, не решаясь что-либо писать. Последовал наводящий вопрос, я его сразу понял и начал писать, но в спешке сделал ошибку и зашёл в тупик. Из класса начали тихонько подсказывать, но я просто остолбенел. Кончилось тем, что я написал решение чуть ли не под диктовку всего класса. Когда я садился на место, красный, как рак, Г.А. спросила, что это со мной приключилось, на что я ничего не ответил. Ещё я заметил, что в журнал она мне ничего не поставила, а надо бы! После урока она сказала: «Оказывается, и ты умеешь волноваться!»  А я вроде бы и не волновался. Но мне было очень неудобно за то, что подвёл учительницу в самый ответственный момент! Моя самоуверенность после этого несколько снизилась. Но всё же, насколько помню, в 10-м классе ни одной «четвёрки» у Галины Александровны я не получил. В кружке же мы готовились к какой-то олимпиаде, на которую Эля собиралась из «мужчин» посылать меня. Но олимпиада по каким-то причинам не состоялась (а возможно, нас «обошли»).
        Время летело очень быстро, учёба завершилась, наступила пора экзаменов. Все годовые оценки выставлены, как я и предполагал, ко мне «затесалась» одна «тройка» - по истории. Экзамены позволяли несколько подправить годовые оценки для аттестата. Экзамены предстояли по шести предметам. Первым писали сочинение.                Первого июня 1958 г. при полном параде мы явились на экзамен с охапками цветов. Я не боялся этого экзамена, но всё же с облегчением вздохнул, увидев на доске свою любимую тему: «Образ Ленина в творчестве Маяковского». Писал не спеша, тщательно всё проверяя, и всё равно сдал сочинение первым. Стою у окна в коридоре и жду друзей-товарищей. Вдруг из класса вышла Дорина Александровна и – быстро ко мне. «Что ж ты там такое наизобретал?» - говорит испуганно. Она уже просмотрела моё сочинение и заметила, что я не по правилам употребил перечисление со словом «это». Надо ставить тире перед «это», а потом перечислять через запятую. Прекрасно я правило знал, но мне хотелось усилить фразу, используя паузы перед каждым определением в перечислении и каждый раз повторяя слово «это». Написано было примерно так: «… Ленин – это молодость, это – знание, это – это сила,…». Когда я всё объяснил Дорине Александровне и «продекламировал», она сказала, что звучит действительно хорошо и она попробует тоже так убедить комиссию. Пришлось задержаться, все уже разошлись, а я ждал «приговора» при поддержке Валеры Власенко. Наконец, вышла Д.А. и сказала, что наши учителя с ней согласились, но этот вопрос надо согласовывать с представителем РОНО, т.к. она сама оценку выставлять не может, так что – до завтра! На следующий день все пришли в школу к часу дня узнать свои оценки. Сразу же ко мне подошла радостная Дорина Александровна и сказала: «Поздравляю: пять!». Решили, что такое написание в качестве исключения можно допустить. Спасибо мудрой Дорине Александровне!


                55
На радостях пошёл играть в волейбол через сетку во дворе нашего дома. Можно было развлечься, т.к. следующим экзаменом была математика (письменно). Вдоволь наигравшись и весь вспотевший, я присел отдохнуть на подвальное окно. Через некоторое время почувствовал, что из подвала тянет холодком, т.к. стёкол на окнах не было. Я встал и ушёл домой. Ночью проснулся от сильного покалывания в боках в районе поясницы. Во рту было сухо, болела голова. Я никак не мог найти удобную позу, боль в пояснице усиливалась, стало жарко. Тётушка услышала мои вздохи и ворочания и подошла ко мне. Я пожаловался на боли в пояснице, она потрогала мою голову и сказала: «Да у тебя жар!». Смерила мою температуру: 39 с хвостиком! Позвали соседку, врача колпинской поликлиники, которая долго меня щупала и высказала предположение, что простужены почки и вызвала скорую помощь. Меня сразу отвезли в больницу. Вот это был поворот во время экзаменов! В больнице (пр. Ленина, д.1) меня «определили» на скрипучую кровать в коридоре, т.к. других мест не было, где я пролежал несколько дней. Диагноз – пиэлит, воспаление почек. Лечение займёт не менее месяца! «Посадили» меня на жестокую диету без всякой соли и жира, еда казалась противной. Лежать на койке с металлической сеткой было очень неудобно: сетка прогибалась, все движения отдавались в бока. К тому же в коридоре постоянно сквозило, я жаловался на это просил одеяло потеплее. Надо сказать, что отношение медперсонала было отличным, все меня «жалели» и успокаивали. Однажды я стал «экспонатом» для студентов-практикантов, которые обступили меня со всех сторон, а старикашка-профессор что-то им объяснял, нажимая на разные мои части. Девушки мило мне улыбались, а я стеснялся и лежал покрасневши. Ребята из класса приходили почти ежедневно и в любое время, т.к. старшей сестрой отделения была Мария Ивановна Левина, мать Вали Левиной из нашего класса. Приносили мне, в основном, фрукты, конфеты и мороженое, чем я и питался. А тётя Надя передавала домашнюю еду, правда, несолёную. Вообще-то в больнице питание было хорошим, многие здорово поправлялись за время болезни. Температуру мне сразу сбили уколами пенициллина. Основным лекарством помимо пенициллина был хлористый кальций, противный, который надо было пить 3 раза в день перед едой. Всего я его выпил за всё время, наверное, с полведра. Лёжа на койке и пытаясь заснуть, невесело рассуждал я о своей ситуации: экзамены на аттестат придётся сдавать осенью, с институтом придётся отложить, все мои товарищи уйдут от меня разными дорогами. От этих мыслей хотелось плакать… Наконец, меня перевели в палату, светлую и просторную. В палате находилось около 10 человек, тяжелобольных не было, сразу стало веселее. Часто «травились» анекдоты, хохот был такой, что сёстры прибегали успокаивать, грозя всем шприцем, если не успокоимся. Я был самым молодым, меня все подбадривали, подкладывая конфеты. Но есть ничего не хотелось, даже конфет, было как-то муторно. По субботам и воскресеньям было много посетителей, кой-кто проносил спиртное, «больные» заметно веселели. А в обычные дни спиртное передавали через окно, привязывая бутылки к 


                56                спускаемым из окон верёвочкам. Обстановка в палате была «здоровой», не было ни одного «зануды», играли в карты, домино, шашки. Когда на улице стало тепло, после обеда разрешили выходить во двор. Лежать на земле и находиться раздетым на солнце запрещалось, однако запрет нарушался. Сёстры регулярно устраивали проверки, поднимая нас с земли крапивой, пытаясь загнать больных по палатам. В палате иногда проходили «апельсиновые бои»: сначала кто-то бросался апельсиновой корочкой, ему отвечали тем же, сразу подключались другие. В ход запускались и целые апельсины, благо их было вдоволь, затем в ход шли конфеты и, наконец, подушки… От первого моего пребывания в больнице у меня остались хорошие воспоминания, несмотря на ежедневные уколы и хлористый кальций. Через две недели я чувствовал себя уже нормально, однако анализы были ещё плохие. Как-то раз посетившие меня ребята сказали, что Дорина Александровна где-то «хлопочет» за меня, чтоб мне оформили аттестат без экзаменов. Но им и мне казалось, что такое вряд ли возможно. А вскоре в палате появилась сама Д.А. во всём своём великолепии. Поговорив со мной о том, о сём, она вдруг торжественно заявила, что мне оформят аттестат без экзаменов по среднегодовым оценкам, решение об этом уже подписано. От радости я так и запрыгал на койке. Успокоившись, на всякий случай спросил, не шутка ли это. Нет – серьёзно! Дорина Александровна рассказала, как это ей удалось сделать. Ещё через неделю, 21 июня, меня вызвали к главврачу. Шёл я, недоумевая, что бы это значило. У главврача была моя врач-терапевт и ещё несколько человек. Попросили меня раздеться по пояс, главврач послушала меня, просмотрела внимательно «историю болезни», после чего сообщила, что они выписывают меня из больницы досрочно по ходатайству школы, чтоб я мог присутствовать на выпускном вечере! Прочли при этом целое наставление, как вести себя, что можно делать и что нельзя, и взяли с меня слово, что на вечере не возьму в рот ни капли спиртного, в том числе пива, и что ещё 10 дней буду регулярно пить хлористый кальций, а через неделю принесу в больницу анализы. Конечно, я дал слово и сделал всё так, как требовалось. Дорина Александровна и здесь проявила заботу обо мне. И это было ещё не последнее доброе дело по отношению ко мне…                И вот – выпускной вечер. Я пришёл вместе со своими друзьями: Власенко, Пчёлкимым, Щербаковым. От них я отличался больничной бледностью. В карманах у нас было немало «капитала» (рублей по 50, а у меня даже 60!). В те годы на эти деньги можно было купить по целому костюму. Цветы закупили заранее централизованно, надо было просто сдать по нескольку рублей, и ещё по 5 рублей решили собрать на подарок Дорине Александровне. У каждого класса был избран «актив», который устраивал в своём классе праздничный стол. Спиртного, кроме «Шампанского», предусмотрено не было. Все празднично разоделись, я тоже пришёл в новом синем костюме, белой рубашке с галстуком-бабочкой. Валера Власенко был в чёрном костюме с брюками «клёш» (позже во время танцев кто-то наступил на одну штанину, и она по шву разорвалась до самого колена. Пришлось собирать булавки и в туалете «реставрировать» клёш).


                57                Официальная часть была торжественной с примесью печали. Все учителя очень тепло о нас отзывались, говорили, что наш выпуск какой-то особо замечательный, им с нами было легко и приятно работать. От каждого класса выступал подготовленный «оратор», за нас говорила Алла Черноусова (у неё было отличное произношение). Затем директор начал вручать «Аттестаты». Дошла очередь и до меня. Когда директор сказал, что я получаю аттестат, несмотря на то, что во время экзаменов находился в больнице, зал прямо взорвался аплодисментами. Я взял в руки аттестат, хотел сказать слова благодарности, но горло сдавил спазм, и я молча сел на своё место и опустил голову, пряча мокрые глаза. Посмотрев в аттестат, я очень удивился, не увидев там «тройки» по истории – стояла «четвёрка»! После окончания торжественной части я подошёл к Дорине Александровне и заявил, что мне по ошибке поставили «4» по истории. Она засмеялась и рассказала, как она «исправляла» мою единственную «тройку». В учительской в присутствии всех учителей она подошла к Марии Иоганновне и заявила, что эта тройка портит аттестат и что, если бы я сдавал экзамен, то её «исправил» бы (в чём я сомневаюсь). Мария Иоганновна молча исправила мою годовую оценку с «улыбкой Джоконды» на лице. Да… Дорина Александровна была замечательным классным руководителем, какие не часто встречаются.                В своём   классе мы «развернулись» на всю катушку. Не отпускали никуда своего классного руководителя, хотя её наперебой приглашали другие классы. К нам «заглядывали» другие учителя, желали удачи на дальнейшем пути. Ребята сбегали в магазин, притащили вина. Я ничего, кроме лимонада, не пил. До утра пировали и танцевали. На память подарили Дорине Александровне хрустальную вазу с памятной гравировкой. После завершения вечера всем составом проводили классного руководителя до дома, помогли нести вазу и огромную охапку цветов. Договорились поддерживать связь и приходить на вечера встречи в школу. К сожалению, вечера встречи продолжались недолго: через несколько лет в нашей школе был образован интернат для трудных детей. На вечере встречи мне довелось быть лишь однажды, когда я учился на втором курсе ЛИАПа. Ещё один раз мы собрались по инициативе Дорины Александровны в ресторане через 10 лет после окончания школы.

                ЭКЗАМЕНЫ В ИНСТИТУТ.  КИНОТЕАТР «ПЛАМЯ»
 
         Получив «Аттестат» вместе со всеми, я, естественно, нацелился на институт. Этим институтом стал не ЛИКИ, как решил я раньше, а ЛИАП! Моя переориентация произошла под влиянием Геннадия и Олега Шадриковых, моих троюродных братьев. Геннадий уже


               
                58
заканчивал учёбу, осталось защитить диплом, Олег учился на втором курсе. Геннадий за годы учёбы пару раз приезжал к нам в Колпино, я тоже однажды посетил его в общежитии, но всё же мы общались мало. Когда же в Ленинграде появился Олег, он сразу начал вводить меня в свой студенческий круг. Сначала я приезжал к нему в гости, познакомился с ребятами из его комнаты, все вместе ездили по Ленинграду, гуляли в парке Победы. Иногда я оставался ночевать в общежитии. Затем стал посещать с ними институтские вечера, которые устраивались неподалёку в «Доме Советов» в огромном полукруглом зале под крышей (позже это здание досталось объединению «Ленинец»), а также в общежитии на ул. Гастелло. Однажды на вечер в ЛИАП я приехал со своим товарищем Колей Никитиным, ему вечер и ребята очень понравились. А вскоре Коля на свой день рождения пригласил через меня Олега с ребятами. Разгулялись мы тогда хорошо, пели студенческие песни, гуляли по Колпину и в результате все остались ночевать у Никитиных, разместившись на полу. Таким образом, мы подружились с лиаповцами. Они меня при всяком удобном случае агитировали поступать в ЛИАП. Жизнь студенческая в ЛИАПе, наблюдаемая изнутри, мне нравилась всё больше. Наконец, в общежитии в присутствии Геннадия, меня «уговорили». Учились Геннадий и Олег отлично, особенно Геннадий, бывший «Ленинским стипендиатом», так что наша фамилия, как они говорили, должна помочь и мне. К тому же ЛИАП был самым близким к Колпину институтом в смысле расстояния, из Колпина ходил автобус до Московского универмага, т.е. почти до института. В ЛИАП из нашего выпуска решил поступать также Игорь Косенков. Вместе с Игорем мы подали документы в ЛИАП, заодно я познакомил Игоря с моими братьями, которые нас поздравили и пожелали успеха. Я сразу же уехал в деревню, надеясь там как следует подготовиться к экзаменам. Вскоре туда приехали и Геннадий с Олегом. Меня все уже считали третьим деревенским лиаповцем. Я знал уже почти все студенческие песни: вечерами, сидя на берегу Мологи, мы во всё горло распевали «Джона Грея», «В гареме нежился султан», «В гавань заходили корабли», «В Кейптаунском порту» и т.д.                Готовился я каждый день до обеда, а после обеда были рыбалки, застолья, клуб. Время пролетело быстро, вскоре я распрощался с деревней и прибыл в Ленинград для сдачи экзаменов. Сдавал я уверенно, но не блестяще, не хватало «нахальства». В результате – двадцать баллов, все «хорошо». Точно такой же результат был и у Косенкова. Ясно было, что в институт мы не поступили. «Проходной балл» оказался равным 23, до него было далеко. Было грустно и неудобно перед учителями. Тётушка, как ни странно, отнеслась к этому спокойно, сказала лишь, что в деревне я «провалял дурака», теперь есть целый год для подготовки. Я так тоже решил: на следующий год буду поступать снова. Валера Власенко в Университет тоже не поступил, «срезался» на сочинении. Сума поступил в Политех. Большинство ребят и девушек пошли работать на завод, в том числе Ваня Щербаков и Володя Пчёлкин, кой-кто решил окончить Металлургический техникум (брали сразу на 3-й курс). Возник и передо мной вопрос: что делать дальше?          


                59   
Немного поразмышляв, я решил, что было бы неплохо найти работу, связанную с обработкой дерева, к металлу душа не лежала. На Ижорском заводе существовал модельный цех, строивший модели всех отливаемых изделий в натуральную величину из дерева. В этот цех я и хотел попроситься. С черчением и рисованием, требовавшимися при этом, у меня было всё нормально. В отделе кадров завода, однако, мне отказали сразу и категорично, модельщиков у них хватало. Предложили поработать токарём, от чего уже я отказался. Тётушка тоже не хотела, чтоб я работал у станка, она считала, что все заводские рабочие «одна пьянь». В Колпине незадолго до этого открылся новый широкоэкранный кинотеатр на ул. Культуры недалеко от нашего дома. Попалось мне объявление: «Кинотеатру требуются…», в списке был и киномеханик. А что если попробовать? Пришёл я в ДК к Иосифу Исидоровичу, рассказал ему о своих проблемах и об объявлении кинотеатра «Пламя». Он сразу же пообещал помочь, т.к. знал директора кинотеатра, и просил зайти через пару дней. Через два дня я уже шёл в «Пламя» с конвертом в руках, где лежала рекомендация Лоточко. Директор Французова Антонина Ивановна встретила меня приветливо. Она сказала, что Лоточко обо мне очень хорошо отзывается, и она «берёт» меня на должность помощника киномеханика с испытательным сроком три месяца (так положено по закону), а в дальнейшем можно сдать экзамены  на киномеханика в специальной квалификационной комиссии. Зарплата, однако, невелика: 30 рублей у помощника, 45 рублей – у киномеханика 2-й категории, бывают и премии (квартальные). Надо оформляться, пока не взяли кого-нибудь другого. Тётушка моя очень обрадовалась, что я буду работать «в учреждении культуры», даже не посетовала на столь низкую зарплату. Да ещё в двухстах метрах от дома!                Через несколько дней я уже работал в кинотеатре. Получил «Трудовую книжку» и вступил в профсоюз (Работников культуры), так что стал рабочим человеком! Тридцать рублей в то время соответствовало примерно 8-10 тысячам современных рублей, на 1 рубль в день можно было неплохо питаться. В штате кинотеатра состояло около 30 человек (механики, кассиры, контролёры, бухгалтеры, буфетчицы, уборщицы, электрик, художник, дворник, водопроводчик, экспедитор и директор). В помещении «аппаратной» работало 8 человек: семь киномехаников, включая меня, и технорук (технический руководитель). Технорук, Александр Васильевич Яковлев, занимался организацией всего процесса кинопоказа, обеспечивал аппаратную необходимыми материалами (угольными электродами, спиртом, разными электро-радиолампами, мылом, тряпками, медикаментами для аптечки и т.д.), составлял расписания смен и отпусков, контролировал ведение документации. Он оказался  очень грамотным и порядочным человеком, всегда защищал нас перед директрисой, гневавшейся на нас при случайных сбоях в кинопоказе. У Антонины Ивановны война расшатала нервы. Как я позже узнал из колпинских газет, была она известной фронтовичкой, «Тосей-санитаркой», которая вынесла на себе с поля боя очень много раненых, чуть не сгорела, вытаскивая танкистов из горящего танка, лицо её


                60
заметно обезображено ожогами. Мужа у неё не было, характер был вспыльчивый, в выражениях она не стеснялась, под «горячую руку» ей лучше было не попадаться. Директорский кабинет находился в одном «отсеке» с аппаратной на пол-этажа ниже, из кабинета к нам вела крутая металлическая лестница. Через кабинет директора мы могли пройти во все другие помещения кинотеатра, находился кабинет на втором этаже здания, там же был балкон зрительного зала и малый буфет. Этот кабинет должен был  быть комнатой отдыха киномехаников, но  директриса «прихватизировала» его как самый просторный и удобный. А наша «комната отдыха» оказалась вверху в помещении радиоузла. Старшим киномехаником был Сергей Кыликов, мужчина лет тридцати пяти, хромой на одну ногу, он жил с матерью в самом кинотеатре на служебной площади, рядом с ними жил дворник. Сергей отличался спокойным характером и мастером на все руки, отлично чинил обувь. Квалификацию киномеханика 1-й категории имел только Виктор Архипов. Он, как и остальные киномеханики-девушки, окончил ленинградский Кинотехникум, был самым грамотным из всех механиков, знал практически всё кинодело. Он был несколько флегматичным, над ним девушки обычно подшучивали, заигрывая. Виктору было лет 25. Рая, Сима и Нина работали киномеханиками второй категории, им было около 23 лет, все были незамужними. Рая Журавлёва в школе училась у моей тётушки, мы с ней сразу стали «своими». Рая была самой серьёзной из всех девушек. Нина Дмитриева и Сима были «веселушками». Позже, когда я уже сдал экзамены на киномеханика, на мои 30 рублей пришла ещё одна тётушкина ученица: Люда Алексеева. Она, как и я, не прошла по конкурсу в институт и готовилась поступать со второго раза. Жила она в доме рядом с нами, в котором жила Валя Пименова.                Работа наша позволяла готовиться к институту. Работали мы в две смены: первая – с 10 до 17 часов, вторая – с 17 до 24. Первый сеанс начинался обычно в 10 часов, приходить надо было минут за 15 до начала, чтоб успеть всё подготовить, последний сеанс начинался в 22 часа и заканчивался примерно в 23-50. В смене работали три механика, двое показывали кинофильм, а третий должен был находиться на микширском пульта в зале, но это не всегда соблюдалось, и можно было заняться чем-то другим. Я в кинотеатре не занимался подготовкой к институту, хватало времени до или после работы. В кинотеатре имелись два кинозала: большой (на 800 мест) и малый (на 200 мест). В малом зале перед основным сеансом показывали короткометражные фильмы (чаще всего мультфильмы) или проводили концерты артистов «Ленконцерта». Так что вечером третий механик  иногда обеспечивал и малый зал. Позже в малом зале стали параллельно с большим показывать старые фильмы за отдельную плату.                В кинотеатре мне сразу всё понравилось. Построен он был очень качественно, аппаратура – «по последнему слову», хорошо всё было продумано в смысле техники пожарной безопасности. Ведь все материалы, используемые в кинопоказе, в то время были легко воспламеняемыми. Вход в аппаратную предусмотрен прямо с улицы, ключи от входной


                61
двери были у каждого киномеханика. Отдельно от аппаратной располагалась комната, где стояли фильмостаты – металлические шкафы для хранения бобин с кинолентой во влажной среде (в парах спирта). Здесь же был монтажный столик для склеивания и перемотки ленты, причём перемотка осуществлялась с помощью электромоталки, которая останавливалась автоматически при окончании ленты. Рядом висели огнетушители, стоял металлический ящик с песком. В аппаратной также находились ящики с песком и огнетушители. Стройно в ряд выстроились четыре кинопроектора: три КПТ-3 со специальными магнитными приставками для демонстрации широкоформатных стереофонических фильмов  и один КПТ-1 (как в ДК) – запасной. Около стены располагались стойки со звукоусиливающей аппаратурой завода КИНАП. Широкоформатный кинотеатр, каким был «Пламя», оснащался тремя заэкранными установками звуковой аппаратуры и дополнительными динамиками по периметру зрительного зала, спрятанными под драпировку, количество которых доходило до 16. Общая мощность аппаратуры была огромной, воздействие на зрителей – тоже. Стереофонический фильм отличался от обычного тем, что на обычном звук был одноканальным, на ленте была всего одна звуковая дорожка – оптическая, звук с которой считывался с помощью светового луча, создаваемого специальной «звуковой» лампой, а на стереофоническом – трёхканальным (на ленте были нанесены три магнитные дорожки – две для «левого» и «правого» каналов, а третья предназначалась для записи специальных эффектов, которые воспроизводились шестнадцатью динамиками по периметру зала). Из аппаратной через коридор со шторой был вход в радиоузел, в котором мы отдыхали между сеансами и частями сеанса. Здесь находилась трансляционная установка «ТУ-1» и студийный магнитофон «МАГ-4». «ТУ-1» позволяла транслировать по кинотеатру любую радиостанцию со встроенного приёмника, передачи городской радиосети, сообщения через микрофон, музыку с магнитофона или другого музыкального прибора. «МАГ-4» имел катушки ёмкостью 500 метров и работал на скорости 19 см в секунду, качество записи поэтому было высоким. Здесь же стояли стол, диван и несколько стульев. Условиями работы мы все были очень довольны, это не шло ни в какое сравнение с ДК и «Зарёй». На втором этаже была возможность отдохнуть и для зрителей: в просторном коридоре стояли мягкие топчаны, а в дальнем конце находился «Зелёный уголок», где можно было посидеть среди пальм и фикусов (они росли в больших деревянных кадках). Здесь же располагалась комната для игр (шашки, шахматы) и небольшой буфет с напитками, сластями и мороженым. Большой же буфет находился на первом этаже, там же были туалеты и курительные комнаты. За порядком в кинотеатре постоянно наблюдали контролёры на обоих этажах.                Основным достижением в киноделе 50-60 годов было появление стерео и панорамного кино. Единственный зал «Стереокино» был открыт на Невском Проспекте. В стереокино эффект объёмного изображении достигался оптическим («обманным») путём: экран был
   

                62
выполнен из мельчайших призмочек, свет многократно преломлялся в них и достигал глаз зрителей, пройдя разные расстояния до левого и правого глаза. Причём, надо было «настраиваться», найти единственное положение  в кресле, чтоб уловить стереоэффект. Многие зрители очень уставали на сеансе, а многие так и не могли «настроиться». Помню, как восторгалась моя тётушка, посетившая стереокино. Она долго смотрела кино в плоском изображении, как вдруг «прорезался» стереоэффект, и ветка цветущеё яблони «свесилась с экрана прямо в зал», от неожиданности тётушка даже вскрикнула.                В панорамном кино эффект присутствия зрителя в сюжетах на экране достигается очень большой площадью экрана, когда в восприятии сюжета участвует и центральное и боковое зрение. Но этот эффект присутствует лишь в центре зала вблизи экрана. Панорамный кинотеатр открылся в Таврическом саду и назывался «Ленинград». Первый панорамный фильм («Широка страна моя родная») был чисто видовым и шёл непрерывно около года. Тогда проецирование на экран осуществлялось одновременно с трёх кинопроекторов, очень точно отрегулированных, отчего изображение воспринималось как единое. Однако были всё же заметны некоторые дефекты в таком способе: то яркость в проекторах разная, то смещение разных участков по вертикали, то громкость звука неодинаковая. Поэтому через несколько лет появилась новая аппаратура с широкой плёнкой (около 90 мм), и всё изображение стали проецировать с одного проектора. Аппаратура «панорамы» была очень дорогой, и скоро придумали выход из этого положения: создали «широкоформатные» кинотеатры с традиционной аппаратурой (с плёнкой 35 мм), доработанной для стереофонического звука. «Пламя» как раз и был одним из таких кинотеатров. Изображение на плёнке для этих фильмов было «сплюснутым», чтоб поместиться в размере 35 мм, а для показа использовали специальные, очень дорогие объективы, т.н. «анаморфотные приставки», которые «разбрасывали» изображение в горизонтальной плоскости, и на экране получалась нормальная картина. Стоил такой объектив более 10 тысяч рублей (дороже «Волги»), весил около 5 кг. Даже в руках держать его было страшно. Кроме «широкоформатных», стало выпускаться много «широкоэкранных» фильмов без стереозвука и с обычным изображением, но с несколько изменённым размером кадра на плёнке. Для их демонстрации использовался обычный объектив «Апланат» с увеличенным фокусным расстоянием. Таким образом, на одной и той же аппаратуре всего лишь со сменой объективов стал возможным показ всех видов кинофильмов: стереофонических широкоформатных, простых широкоэкранных и старых малоэкранных, кинотеатры же стали универсальными и были построены во всех районах Ленинграда. Правда, пришлось дорабатывать экраны. Раньше экран закрывался простым раздвижным занавесом, теперь стали применяться, помимо занавесов, раздвижные чёрные бархатные шторы, позволяющие прикрыть лишнее белое поле экрана по бокам, сверху и снизу. Управление всеми шторами и занавесами осуществлялось из аппаратных, как и ранее.


                63
        Меня сначала не хотели сразу допускать к показу фильмов, прикрепили к Виктору Архипову для обучения. Однако уже через несколько дней Александр Васильевич, видя моё умение работать, поставил меня в смену, и началась моя нормальная работа : несколько дней с утра, несколько – вечером, со «скользящими» выходными. Работать было легко и интересно. Включив аппарат для показа, надо было лишь наблюдать за экраном, сидя в удобном вращающемся кресле, да изредка поглядывать за состоянием электродов и при необходимости регулировать скорость их подачи для обеспечения стабильной яркости горения. Через 10 минут часть фильма заканчивалась, проектор выключался (синхронно включался проектор напарника по смене), часть вынималась из приёмной кассеты и ставилась на перемотку в монтажной комнате, из фильмостата бралась следующая часть и заряжалась в проектор, делалось пробное включение проектора (без включения электродуги), для чего на ленте были предусмотрены «слепые» ракорды длиной около  двух метров. На все эти операции уходило не более двух минут. До следующего включения проектора оставалось около 8 минут, которые можно было использовать по своему усмотрению. Я чаще всего слушал музыку в радиоузле. Один сеанс за смену по очереди надо было находиться в зале за микширским пультом. Новый фильм, пользующийся успехом у зрителей, шёл обычно неделю, старые фильмы («по просьбе зрителей») демонстрировались день-два, а очень удачные фильмы могли не сходить с экрана и две недели. За это время, просмотрев фильм несколько десятков раз и выучив его наизусть, начинаешь замечать все недостатки, допущенные при съёмке и монтаже, которые зрители не успевают заметить: то декорации, используемые при съёмке, вдруг покачнутся или пойдут волной от ветра, то корабль в бурном море превратится в паршивую модель, плавающую в корыте, то в причёсках актёров внезапно произойдут изменения и.т.д. Сразу становится ясно, как сложно сделать действительно выдающийся фильм. Однажды поступил к нам фильм «Иван Грозный» - простой черно-белый, широкоэкранный. На первом киносеансе произошёл казус. Оставалось показать две последние части. По команде коллеги по смене я включил проектор, и вдруг всё полыхнуло ярко-красным цветом. Это было так неожиданно, что я сразу нажал на аварийную кнопку и выключил проектор, с грохотом на смотровые окна упали металлические шторки – и всё стихло. Однако ничего не произошло, киноплёнка не загорелась, о чём я подумал, увидев «огонь». Прибежала Французова А.И. (она смотрела фильм в зале и тоже думала, что воспламенилась плёнка). Так как было всё в порядке, я поднял шторки на окнах и включил проектор снова. Оказалось, что при формировании фильмокопии кто-то прошляпил и положил две последние части цветные, которые и начинались в ярко-красных цветах. Вообще-то воспламенение плёнки в проекторе – случай редчайший, т.к. всё предусмотрено, чтоб этого не случалось. Плёнка движется со скоростью 24 кадра в секунду (около 60 см в сек.) и сильно разогреться в фильмоканале не успевает. А вот если произойдёт обрыв по какой-нибудь причине ленты, она


                64
«застрянет» в фильмовом канале и через короткое время может вспыхнуть. Но для этого случая предусмотрено следующее: над верхней петлёй киноленты расположен лёгкий рычажок, механически соединённый с заслонкой светового потока; как только плёнка остановится, быстро начнёт расти верхняя петля и надавит на рычажок, заслонка упадёт вниз и перекроет мгновенно путь световому потоку…                В свободное время мне нравилось возиться с аппаратурой в радиоузле, которую я быстро освоил. Перед каждым сеансом требовалось транслировать по кинотеатру популярную музыку. Сначала мы ставили на проигрыватель пластинки, затем я записал на магнитофон известную классику и стал транслировать её. Постепенно на меня «спихнули» обязанность зачитывать в микрофон предстоящий репертуар кинофильмов или рекламу того или иного фильма, для чего кинопрокат присылал в кинотеатры специальные рекламки. Мне нравилось, что мой голос звучал в кинотеатре.
        С коллективом я сдружился почти сразу, а коллектив оказался великолепным. Вообще мне всю жизнь везло, где бы я ни учился или ни работал, никаких проблем с коллективами не было. Примерно через месяц я был знаком со всеми в кинотеатре, меня тоже все уже знали. Можно было привести в аппаратную кого-нибудь из друзей, хотя директриса это не приветствовала, можно было взять в кассе билеты без очереди на очень популярный фильм для знакомых.  Иногда я заходил в мастерскую художника Сергея Бочкина. Ему было лет 35, его жена работала контролёром у нас же. Сергей всегда что-нибудь «малевал», обставленный со всех сторон щитами и красками. Работы у него было много: во многих местах города стояли рекламные щиты кинотеатра, на которых были как минимум две панели (одна –  с информацией о текущем фильме, другая – с анонсом на ближайшее время), а около кинотеатра, кроме красочных афиш, находилась ещё панель с репертуаром на целый месяц. И все эти панели надо было развозить по рекламным щитам. Для этого Сергей использовал велосипед, увешивал его с двух сторон панелями, а сам шёл рядом по известному маршруту, меняя панели. Меня удивляло, как он быстро писал эти рекламы. Сначала белилами закрашивал старый текст, а когда краска подсыхала, писал новый безо всякой разметки и подготовки. Писал он разными шрифтами, печатными буквами и простыми, прописными и строчными, горизонтально и вертикально, по диагонали, используя весь набор кистей и красок. Позже я также научился писать почти без предварительной разметки, а начертания некоторых букв и стиль написания плакатов перенял у Сергея.                Попав первый раз за экран (где и была мастерская художника), я был поражён тем, что экран является как бы «прозрачным»: сквозь него виден весь зрительный зал. Оказывается, в нём имеются тысячи круглых отверстий, он вроде сетки. Со стороны зала он покрыт специальным бариевым составом, увеличивающим светоотдачу, а от кромок отверстий свет отражается во все стороны, отчего образуется эффект дополнительного


                65
«усиления» света и эффект объёмного восприятия изображения. И вообще экран в кинотеатре – очень сложное сооружение: он установлен на огромной металлической раме «хитрого» профиля, чтоб получилась цилиндрическая поверхность экрана. На раме расположены электродвигатели, приводящие в движение вертикальные и горизонтальные шторы, занавес, здесь же находятся стойки с аппаратурой акустики. Так постепенно знакомился я со всеми сторонами жизни кинотеатра…                Прошло три месяца. Однажды Александр Васильевич сказал мне, что через неделю повезёт меня в управление кинофикации на экзамен. Я считал себя готовым в части кинотехники, однако поговаривали, что на экзамене очень строго судят незнание техники безопасности и правил оказания первой помощи пострадавшим от ожогов и поражения электрическим током. Засел я за книги по технике безопасности, а также стал готовиться по программе, которую привёз технорук. И вот – мы на экзамене. Вместе со мной экзаменовалась женщина из кинотеатра «Заря», Филиппова. Она была не слишком образованной, поэтому сильно волновалась, я её успокаивал и отвечал на бесчисленные её вопросы. Председателем комиссии был импозантный мужчина по фамилии Андерег (позже он стал известным деятелем, доктором технических наук, написал много книг по технике кино). Первой отвечала Филиппова, прилично «плавала», но всё же как-то ответила на билет. Её ответ на первый же дополнительный вопрос всех развеселил: она бодро ответила, что электрический ток «измеряется в амперметрах» (надо было назвать единицу измерения тока), и никак не могла вспомнить «ампер». Тогда спросили меня, я ответил, конечно, правильно. На другие вопросы к ней пришлось отвечать, в основном, мне. Поэтому, когда я начал отвечать по своему билету, меня остановили, сказали, что достаточно, моя теоретическая подготовка их устраивает. Вот, говорят, Вам практическое задание: «Горит потолок в углу комнаты. Ваши действия». Я начал рассказывать, говорят: «Нет, Вы покажите практически!». Увидев огнетушитель, я схватил его, подошёл к углу на 3 метра (так положено по правилам), перевернул огнетушитель «головой» вниз и со всей силой шарахнул его об пол, после чего начал имитировать тушение, поводя огнетушителем слева направо сверху вниз (важно начинать сверху, а не снизу). Молодец, говорят, только так и пол можно проломить! В общем, мне поставили «отлично», а Филлиповой «удовлетворительно», чему она была несказанно рада. Получил я новенькое удостоверение, став профессиональным киномехаником. Яковлев А. В. был очень доволен. В кинотеатре меня все поздравляли, но директор сказала, что в «штате» должности свободной нет, и мне придётся работать помощником киномеханика с тем же окладом 30 рублей. Тогда я не понимал эти тонкости и спорить не стал. Позже, летом, она всё же повысила мне оклад, но мне уже было всё равно, т.к. через месяц я уволился для сдачи экзаменов в ЛИАП.
        Первой стереофонической картиной, которая шла в Колпине осенью 1958 года, была трилогия «Хождение по мукам» («Хмурое утро», «Сёстры», «Восемнадцатый год»)


                66
по роману А. Толстого. Фильм был великолепный: с насыщенными цветами, самыми популярными актёрами, «новым» объёмным и каким-то бархатным звуком, на огромном экране, со звуковыми эффектами. Зрители валом валили в «Пламя», каждая серия трилогии шла не менее двух недель. Все мы, механики, знали уже всё наизусть, но приходилось смотреть и дальше, сидя на пульте в зале или у проектора. Интересно управлять «эффектами», когда знаешь всё наизусть: для большего впечатления можно изменять громкость эффектов. Мне нравилось создавать эффект «набегающей» морской волны: плавно усиливать шум моря  до максимума, затем сбрасывать звук и плавно усиливать снова и т.д. Через какое-то время я «открыл» возможность создания эффектов даже во время демонстрации обычных фильмов. На пульте микшира, оказывается, есть тумблер, подключающий дополнительные 16 динамиков параллельно основным, при этом громкость их регулируется отдельно от основных. Таким образом, когда герои на экране не говорят, а идёт шумовое или музыкальное сопровождение, можно подключить все динамики и получится «объёмный» звук, льющийся со всех сторон. Очень эффектно получалось при овациях, сопровождающих речь какого-нибудь героя: при плавном введении объёмного звучания зрители тоже начинали хлопать, думая, что это делают другие зрители. Во время демонстрации фильма «Партизанская искра» произошло неожиданное. Там в самом конце фильма оставшиеся в живых партизаны-комсомольцы идут, обнявшись, под красным знаменем под сопровождением «Священной войны» Александрова. Когда я включил во всю мощь «Священную войну» по каналу эффектов, весь зал встал и стоял, пока не появились титры «Конец фильма». В стереофоническом фильме необычным было и то, что звук следовал за источником звука, особенно это ощущалось в партере, ближе к экрану. Например, если героиня, стуча каблучками, приходила откуда-то слева, все сначала слышали усиливающийся стук каблуков слева от экрана, затем звук вместе с героиней «приходил» на экран и следовал за ней. К сожалению, в те годы вышло всего несколько стереофонических фильмов, затем многие годы демонстрировались обычные широкоэкранные фильмы. Наверное, такие фильмы были дорогими и не окупались в прокате, т.к. кинотеатров для них не хватало.                Работать было интересно, время шло быстро. В свободное время я готовился к экзаменам в институт. Вечерами встречался со школьными товарищами, чаще всего с Валерой Власенко. Никитин, Смирнов, Симачёв учились на последнем курсе в техникуме, их поджидали на «Ижоре» и в Советской Армии. От армии был освобождён только Володя Смирнов (по зрению). Армии никто не боялся, шли служить с охотой, всем хотелось оторваться на время от родительской опеки. В коллективе «Пламени» появилось пополнение: к нам пришла работать Люда Алексеева (помощником киномеханика), а также взяли на практику двух девушек из кинотехникума, которые жили в посёлке Металлострой. Стало ещё веселее, нас «набралось» уже 10 человек. В аппаратной мы умудрялись даже играть в футбол в отсутствие директора и технорука (мяч принёс Виктор


                67
Архипов, на досуге увлекающийся футболом).                Последний сеанс оканчивался около полуночи, поэтому выключать свет во всём кинотеатре и закрывать на ключ двери доверяли последней смене киномехаников. Когда зрители покидали кинотеатр, осматривались все помещения, закрывались изнутри все второстепенные выходы, выключался общий рубильник электропитания, и мы выходили через основной вход, запирая его на ключ. При осмотре зрительного зала часто находили забытые или оброненные вещи, их на следующий день выставляли на определённом месте около входного контроля. О найденных документах вывешивали объявления около рекламы и в кассах. Иногда с пола поднимали деньги, мелочь в основном. Однажды «крупно повезло» и мне: между рядами на балконе я обнаружил 10 рублей (треть моей зарплаты)! Не помню, как ими распорядился, наверное, проел или «пропил». Трансформаторная, где находился общий рубильник, располагалась в самом конце коридора на втором этаже. После выключения рубильника приходилось идти в полной темноте, только на самом входе у контролёров (на первом этаже) оставался дежурный свет. С собой брали фонарик. Но однажды я не взял фонарик, т.к. всё было «отработано» и возвращение в темноте не таило опасностей. И вдруг, пройдя половину пути, я получил сильный удар по лбу. Мне сразу стало понятно, как «сыплются искры из глаз», -- сверкануло, как несколько молний. Оказывается, меня «нанесло» на квадратную колонну, которая отделяла от коридора комнату отдыха, лбом я стукнулся о ребро колонны. Было очень больно, на следующий день образовался приличный синяк вокруг правого глаза. Больше месяца потирал я ушибленное место, даже привычка выработалась поглаживать правую часть лба. Это место и позже «зудело» при смене погоды. До сих пор я ощущаю рубец в этом месте, и есть желание почесать его.                Однажды случился такой казус. Шёл в Ленинграде какой-то популярный фильм, дошла очередь и до нашего «Пламени». Фильм был проанонсирован, билеты все проданы, зрители уже пришли на первый сеанс, а копии у нас всё не было. Тимофеев (экспедитор) рано утром уехал в кинопрокат, но куда-то запропастился. Мы сидим, травим анекдоты, директриса бегает туда-сюда, вся красная, сотрясая воздух руганью. А зрители чинно сидят на своих местах, ждут начала. Директриса лично объявила по радио о задержке сеанса «по техническим причинам». Прошло полчаса, Тимофеева всё не было. В кинопрокате ответили (по телефону), что наш экспедитор с копией фильма давно уехал. Что делать дальше, никто не знает. Зрители стали волноваться. Меня, как самого молодого, послали на вокзал встречать Тимофеева, хватать первую часть и бегом тащить её в кинотеатр. Я успел дойти до Вокзальной улицы и увидел Тимофеева с тележкой, красного, несущегося во всю силу. Подскочив к нему, схватил первую часть, крикнул, чтоб он теперь не спешил (а он даже двух слов не мог сказать – так упарился), и помчался в кинотеатр. Архипов в темпе перемотал плёнку на бобину, зарядил в аппарат и начал фильм с опозданием на 45 минут. Дальше пошло всё нормально, только первые сеансы
 

                68
шли практически без перерывов и без журнала, чтоб ликвидировать дефицит времени. А Тимофееву крепко досталось от Французовой, хотя он был не виноват: почему-то не ходили поезда. Антонина Ивановна погрозила «разобраться с поездами» и уволить его, если причина была другая. А я подумал: что было бы, если я в спешке схватил бы другую часть, не первую! А случай такой, когда я перепутал части, произошёл позже, летом 1959 года. Обычно я работал на «своём» проекторе, а в тот день Люда Алексеева почему-то попросила поменяться местами (кажется, на её проекторе барахлила автоматическая подача угольного электрода). Фильм демонстрировался уже много дней, в голове у меня отпечаталось, что последнюю часть показываю не я. В конце сеанса я на чужом проекторе зарядил киножурнал для следующего сеанса (как на своём проекторе) и ушёл на улицу погулять и попить газировки между сеансами. Минут через 10 возвращаюсь, а в аппаратной переполох: директриса орёт на Сергея Кыликова, тот в чём-то оправдывается, девчонки испуганы, а зал свистит и топает ногами. А случилась редкая неприятность: Люда дала сигнал в ладошки для включения второго проектора, а Сергей, видя, что меня нет на месте, включил мой проектор. К удивлению зрителей вместо последней части фильма на экране появился журнал «Новости дня»! Антонина Ивановна набросилась на меня, как мегера, орала, какой я разгильдяй, что теперь «Пламя» не будет победителем в каком-то смотре и не получит премии, и что это я подстроил специально «из хулиганских побуждений», и она меня уволит «по статье». Когда я с ужасом понял, что произошло, в своё оправдание сказал лишь, что никакого умысла не было, а стал я жертвой «рефлекса».Уволить меня не уволили, но директриса ещё долго «несла» меня по любому случаю, а вскоре мне отомстила, как могла…                Наступила пора вступительных экзаменов в ЛИАП. Я считал себя подготовленным к ним. Надо было как-то освободиться от работы на время экзаменов. Я хотел сразу уволиться, но все уговаривали меня этого не делать: вдруг не поступлю, а стаж потеряется. Тогда я ничего не понимал в трудовом законодательстве. За неделю до экзаменов написал «хитрое» заявление: с первого августа попросился в отпуск, а после окончания отпуска – уволить по собственному желанию. Зачем так написал – не знаю. Французовой А.И.  это очень не понравилось. Она заявила, что я не отработал ещё 11 месяцев, и отпуск мне не положен, а заявление на увольнение пишется за месяц до оного (возможно, из-за этого я так и написал). Короче, в отпуск она меня отпустить не захотела. Пошёл я искать защиту в месткоме профсоюза. Там меня поддержали, сказали, что для экзаменов в ВУЗ отпуск положен в любом случае. Созвали профсоюзное собрание, на котором директрису «уговорили» дать мне отпуск. Она всё же поставила условие: или отпуск, или – увольнение. И я решил уволиться, что тут же и сделал. Все сожалели об этом, но пожелали мне поступить в институт. Я ещё долгое время (около года) заходил в аппаратную или в кино, пропускали всегда бесплатно, т.к. все контролёры меня хорошо знали. Все интересовались моей учёбой и жизнью вообще.   
 

                69
         Деваться мне было некуда, надо было поступать в институт. Заявления в ЛИАП мы с Косенковым давно подали, к нам присоединились ещё две девушки из нового выпуска 403-й школы: Зоя Цепляева и Лида Чиркова. Мы с Игорем «заявились» на 2-й (радиотехнический) факультет, а девушки – на 1-й (приборостроительный).                Первым экзаменом была математика (письменно). Несколько заданий были лёгкими, с некоторыми пришлось повозиться, но одно, последнее, не поддавалось никак. Перепробовал я всевозможные методы, но каждый раз заходил в тупик, получалось очень громоздкое не упрощаемое выражение. Времени оставалось немного, я начал осторожно «экспериментировать», применять всякие «замены», с помощью которых удалось всё упростить, но всё равно ясности никакой не было. Я уже не мог сидеть, требовалось «выйти». Оставив последнее задание незавершённым, я сдал свой лист. Четвёрку я должен был получить, если остальное решил правильно (всего было 10 заданий). Косенков не справился с несколькими уравнениями. Результат мы узнаем на следующем экзамене (математике устно). Приехав на второй экзамен, прежде всего пошли смотреть «чёрный» список («заваливших» первый экзамен). Список оказался неимоверно большим, нас в нём не оказалось. В приёмной комиссии стояла огромная очередь неудачников, спешивших забрать документы, поэтому свои оценки мы не узнали и отправились на экзамен. Билет мне попался нормальный, все три вопроса я знал и сразу начал своё «творчество» на доске. Писать надо было аккуратно и мелко, чтоб уместить на доске все три вопроса – так считалось наиболее рационально. Второй вопрос был «Котангенсоида». Я всё правильно написал, но на графике почему-то изобразил тангенсоиду, заметил это в самый последний момент. Преподаватель всё это видел, останавливался несколько раз около меня, смотрел, что я пишу, но пока молчал. Спешно стёр я график и начал рисовать новый, и в это время преподаватель (Гусев) подошёл ко мне, взял мой билет и предложил «доложить» как раз второй вопрос. Ответил я всё правильно, он сказал, что первый и третий вопросы у меня отражены хорошо и спрашивать их не будет, но он недоволен тем, что я перетирал график, и поэтому предлагает дополнительное задание: доказать логарифмическое неравенство. Он написал на доске лаконичное короткое неравенство, но в нём присутствовали логарифмы разных оснований. Приведение логарифмов к одному основанию в школе не объясняли. Однако формулу перехода («модуль перехода») я знал, т.к. мы занимались этим в математическом кружке. Я сразу же воспользовался этой формулой, и дальше всё стало просто: неравенство доказывалось. Гусев сказал, что ответом моим доволен и, несмотря на неувязку с «котангенсоидой», ставит мне «отлично»! Радостным вышел я в коридор, подождал Косенкова (он заработал «хорошо»), и мы пошли узнавать результат математики письменной. В приёмной комиссии девушка взяла наши «зачётки», поставила в них оценки за первый экзамен и вернула их нам. Я не поверил своим глазам: математика (письм.) – «отлично»! А Игорь получил «хор». Он опечалился, начал уже


                70
поздравлять меня с поступлением, а сам решил возвращаться на «Ижорский завод». Тётушка моя была очень обрадована, пошла в магазин купить к чаю «что-нибудь праздничное». Вернувшись, сказала, что встретила у магазина Галину Александровну Булыгину и сообщила ей о моём «достижении», моя учительница была тоже очень рада,  что я, можно сказать, поступил в институт.                А на следующем экзамене по физике случилась крупная неприятность. Начиналось всё прекрасно. Ассистент, старший преподаватель Лазорева, узнала меня (познакомились в прошлом году, она знала моих троюродных братьев), дала билет и задачку, пожелала успешной сдачи экзаменов. Принимал экзамен Шакиров Акмаль Зиевич. Сначала надлежало решить задачку на доске. Задачку я написал, проверил, - вроде бы всё правильно. Когда я её решал, Лазорева несколько раз прошла у меня за спиной, вроде как хотела что-то сказать, но Акмаль Зиевич «бдил» сквозь очки, и она села на своё место. Я подозвал Шакирова, он сразу же отчеканил: «Ход решения правильный, ответ неверный. Переходите к первому вопросу». Вот тебе и на! На билет я отвечал хорошо, но в последнем вопросе тоже сказал что-то неточно, и Акмаль Зиевич начал «сыпать» дополнительные вопросы, причём, подумать практически не давал – такая у него была манера общения. Как раз в то время мы перешли на международную систему единиц, и он «гонял» меня по этим единицам. Спасибо Лазоревой, она отвлекла его от меня, подозвав зачем-то к своему столу. После этого он ещё к кому-то подошёл, а затем пригласил к себе меня и сказал, что ставит «удовлетворительно». Лазорева, возвращая мне зачётку, успокаивала меня и сказала, что всё будет в порядке, если я хорошо сдам оставшиеся два несложные экзамена (сочинение и немецкий язык).                Дальше никаких неприятностей не случилось. На немецком языке достался очень лёгкий газетный текст, который перевёлся практически без словаря, рассказал я свою биографию, давно выученную наизусть, а когда начал перечислять предлоги, требующие «Dativ», читая их как стихи, в рифму (выученные ещё у Вэр Вас), старшая преподавательница аж замахала руками: «Довольно! Отлично!». На русском языке и литературе, увидев темы сочинений, я обрадовался: «Образ В.И.Ленина в творчестве Горького и Маяковского». Но писалось почему-то нелегко, блестящего сочинения не получилось. Я всё тщательно проверил и сдал свой «труд». Через день узнал: «Отлично»!
        Итак, с двадцатью тремя баллами я наверняка был уже в ЛИАПЕ. Косенок набрал 21 балл («отлично» по немецкому) и был уверен, что в институт не поступил. Узнать результаты мы должны были через неделю. Однако накануне вечером, когда я лёг уже спать, раздался настойчивый звонок в квартиру. Подойдя к двери, я услышал радостный крик Косенкова: «Юрка! Мы поступили! Оба – и ты, и я! Я звонил в приёмную комиссию, там мне сказали!». Косенок ввалился возбуждённый и красный, как варёный рак. Одевайся, говорит, пошли гулять! На шум с кухни пришла тётушка, очень обрадовалась сообщению Игоря и на радостях отпустила меня в «ночное». Проболтались мы с Игорем


                71
по Колпину до утра, болтали, хохотали и даже лазили по деревьям. Забрели в колонию (за стадионом), оборвали у кого-то цветы в палисаднике и с большими букетами утром разошлись по домам.
        Итак, мы – студенты ЛИАПа! Проходной балл в институт был «22», зачислили даже тех, у кого был 21 балл с оценками «хорошо» по математике и физике, так что Игорю повезло. В этом году абитуриентов было меньше, чем в прошлые годы – начало сказываться военное время (1941- 1945 г.г.), да и на письменной математике «срезалась» четверть поступающих. Лида Нечаева и Зоя Цепляева тоже поступили на 1-й факультет, так что нас из 403-й школы стало четверо!

               

                Л  И  А  П

        25 августа 1959 года, отдохнувшие и готовые «грызть гранит науки», мы пришли на первое собрание в ЛИАП. Ректор поздравил всех с поступлением, рассказал об истории института и месте ЛИАПа среди других ВУЗов и сообщил, что все первокурсники будут учиться по новой системе, которую одобрил ЦК КПСС: сочетать учёбу с заводской практикой, чтоб мы лучше представляли себе проблемы производства, проектируя в будущем те или иные изделия. Таким образом, весь первый курс мы будем на правах «вечерников», вместо стипендии будем получать зарплату на заводах и числиться будем заводскими рабочими. Работать всем придётся, естественно, на авиационных производствах. Не скажу, что мы были обрадованы этому, но и огорчены также не были: работать – так работать! Пока же до начала учебного года все должны принять участие в подготовке института к учебному процессу, т.е. поработать по благоустройству института и прилегающей территории, в том числе общежития, расположенного вблизи института. После беседы с ректором все разошлись по своим факультетам знакомиться с деканами и своими группами. На радиотехнический факультет было принято 200 человек, из них образовали 8 групп по 25 человек, разбитых на два потока по 100 человек (больше не вмещали аудитории). Мы с Игорем оказались в группе № 205. Старостой в группе назначили Алексея Воробьёва как более старшего, он уже отслужил в Армии и был членом КПСС… Стали знакомиться друг с другом. Кое-кого мы уже знали со вступительных экзаменов, в т.ч. весельчака Игоря Семёнова. В нашей группе оказались только две девушки: Ира Шлеханова  из Пятигорска и ленинградка Валя Горячёва. Ленинградцев в группе было около 60 %. Воробьёв начал распределять нас на работы по благоустройству. Я записался в бригаду по ремонту общежития, давно мне знакомого, Игорь Косенков – на уборку территории, ещё одна бригада отправлялась на ул. Герцена на подготовку нового


                72
здания, только что отданного ЛИАПу, - бывшего военного училища им. Дзержинского. Работа в общежитии была несложной, трудились часа по три, выносили мусор. Познакомились с «нашими» комнатами: в одной комнате вместе с Ирой Шлехановой поселились Вика Бровко (тоже из Пятигорска), Лида Нечаева и Тамара (из Сыктывкара); в другой – мужчины Женя Степанов (из Выборга), Виктор Шестаев (из Клайпеды), Юра Корнеенков (из Смоленска) и Виталий Евсеенко (воспитанник детдома, курсант расформированного военного училища). Эти две комнаты и будут в последующем нашими «штаб-квартирами».      
        Первого сентября впервые собрались мы всем курсом на общую лекцию, едва уместившись в самой большой аудитории. Записывать ничего не надо было. Рассказали нам, как надо писать лекции и что всегда надо иметь с собой, что и как мы будем изучать в ЛИАПе. Затем объявили, где какие группы будут работать на производстве. Нашу группу определили на «Ленкарз» (Ленинградский карбюраторный завод), расположенный вблизи станции Навалочная по Московской ж.д., на которой находится и Колпино. Весь следующий день ушёл на оформление на работу (обходные листы, медкомиссия, инструктажи)…  И вот, наконец, началась наша учёба, так же, как и работа. График был такой: неделя (6 дней) – работа на заводе в первую смену (с 8-00 до 16-30), с 18-00 – учёба в институте; неделя – учёба с утра в институте (с 9-00 до 15-00), с 16-00 до 24-00 – работа на заводе во вторую смену. Надо сказать, что такой «подарок» со стороны правительства  был не очень приятен и не продуман. Нам он мало чего давал, кроме возможности заработать, но какой ценой! Н.С.Хрущёв просто решил за счёт студентов ликвидировать нехватку «станочников» на производстве (опять сказалась война!). Позже он точно так же попробует решить проблему нехватки молодых офицеров в технических войсках, выдумав новый закон и заставив нас служить в Армии 2 года (а перед этим «разогнал» много военных училищ «за ненедобностью» - зачем?).                Привыкать к новому распорядку было нелегко, особенно нам, колпинцам. Электричек тогда ещё не было, ходили пригородные поезда с дореволюционными деревянными вагончиками, «запряжённые» паровозами. В пути поезд был 45 минут. После вечерней смены мы возвращались с завода около часа ночи, а в 7 часов надо было вставать, чтоб в 8 часов выехать в институт на автобусе, всегда набитом до предела. На следующей неделе вставать приходилось ещё раньше, около шести утра, чтоб успеть к восьми на завод. С собой приходилось таскать целый чемодан, в котором размещались все учебные принадлежности и спецодежда для работы. Раздевалками на заводе мы не пользовались, т.к. для переодевания требовалось время. Мы надевали рабочую одежду дома, и с поезда сразу бежали на рабочее место, а после работы доставали из чемодана институтскую одежду, рабочую складывали в чемодан и «мчались» в институт. До улицы Гастелло курсировал единственный автобус (№ 3), но от завода до него ещё надо было проехать несколько остановок на трамвае. «Тройка» всегда была набита, как и автобус из


                73
Колпина, до невозможности. Да ещё кондуктор непрерывно орала, требуя оплатить проезд. В то время единого тарифа за проезд не придумали ещё, оплата производилась по количеству остановок. Кондуктор выясняла, с какой остановки и до какой пассажир едет, затем долго считала, подняв глаза к небу, и называла сумму. Кто платил молча, а кто был недоволен, требовал пересчитать проезд в сторону уменьшения платы, начиналась перебранка и т.д. и т.п.. Ездить было «весело», а автобус тащился со скоростью гужевого транспорта, обычно «на последнем издыхании» перегретого движка. Помятые и взъерошенные, выскакивали мы из автобуса и бежали на занятия, по пути вентилируя свои лёгкие чисты воздухом. 
        На заводе нас «представлял» куратор от института. Сначала была установка: «Спуску им не давать! Пусть работают, как все». И действительно, любое опоздание на работу фиксировалось, замечалось долгое отсутствие на перекурах и т.д.; в институте – то же самое. Но постепенно ситуация изменилась. Наверное, куратор, наблюдая за нами, что-то понял и предпринял меры. На заводе к нам стали относиться мягче, разрешили (неофициально) уходить вечером после 23-х часов, за опоздания «карать» перестали. И в институте нас вдруг стали спрашивать, не устали ли мы? На последней вечерней паре, видя нашу вялость и сонливость, преподаватели стали сокращать продолжительность лекций, задиктовывая нам основное. Вскоре сложилась практика: последняя пара давалась без перерыва в течение одного часа.  К зиме стало намного легче, т.к. мы привыкли к режиму, и совсем обрадовались сообщению, что в первую зимнюю сессию будет всего три экзамена!
        Десятый цех завода, в который нас «определили», выпускал насос-форсунки для распыления авиационного топлива и впрыскивания его в камеру сгорания двигателя. Цех много ещё чего выпускал, но нас, как будущих авиационных инженеров, поставили на насос-форсунку. Предстояло освоить практически всю технологию его производства. В насос-форсунке есть две основные детали: втулка и плунжер (поршень), обеспечивающие забор и распыление топлива. Плунжер должен быть точно подогнан под диаметр отверстия втулки, иначе никакого насоса не получится. Операция по подгонке, притирке друг к другу втулки и плунжера, называлась доводкой. Вот на участок доводки на первое время нас и поставили. На этом участке никто не хотел работать из-за специфических условий труда, вредных для здоровья, но мы были сначала очень довольны: у нас было отдельное помещение, никто нам не мешал. На доводке нас оказалось 15 человек, остальные, в т.ч. и Косенков, начали работать у станков на механическом участке. Мы работали с Игорем Семёновым, здесь же были «все» наши девушки, поэтому участок доводки стал самым весёлым местом в цехе. Работа состояла в следующем. На каждое рабочее место поступали плунжеры и втулки с механических участков, обработанные начисто, отполированные и закалённые. Нам надлежало с помощью микронной пасты


                74 
 ГОИ и керосина «довести» насос-форсунку до кондиции. Для этого перед каждым стоял набор паст различной «тонкости» и кювета с авиационным керосином. Детали были изготовлены так, что плунжер входил во втулку с большим усилием, и надо было свести это усилие к норме. Сначала во втулку закладывалась «грубая» микронная паста, вставлялся плунжер, всё погружалось в керосин, и начиналась прокачка насоса туда-сюда. Через некоторое время плунжер начинал легче проходить во втулке. После этого плунжер и втулка промывались в чистом керосине, бак с которым стоял рядом, бралась более «тонкая» паста, и процедура повторялась. Подогнанной пара считалась тогда, когда плунжер под силой своего веса медленно опускался в отверстие втулки в керосиновой среде. Никаких измерительных приборов не было, надо было этот момент не прозевать, определить его «на глаз». На доводку пары затрачивалось в среднем около 15 минут. К концу смены на каждом рабочем месте образовывалось примерно 40 пар, которые передавались в ОТК. За месяц это стоило бы 80 руб. В первое время мы, естественно, норму не выполняли, но через пару недель «руку набили» и стали её выполнять и перевыполнять. На участке были особо жёсткие меры пожарной безопасности: в помещении не было ни одного выключателя, ни одной розетки, все светильники были во взрывобезопасном исполнении. Работали мы в белых халатах, фартуках и хирургических перчатках, к концу смены халаты были насквозь пропитаны керосином. На полу керосин был всегда, в воздухе стоял керосиновый туман. В помещение запрещалось проносить спички и зажигалки. Мы понимали, что работали в неблагоприятных условиях, но серьёзного значения этому не придавали. Главным для нас было то, что мы почти все вместе, и почти никто к нам «носа не показывал». А работалось легко и весело, никто нас не подгонял, оплата была сдельной. К тому же за «вредность» бесплатно выдавалось молоко (0,5 литра в день). С утра часок поработав спокойно, мы переходили в режим развлекательный, начинали дурачиться. Заводилой обычно был Игорь Семёнов, он не мог долго молчать, всегда на его языке «вертелись» шутки-прибаутки и анекдоты. Постепенно все «заводились» и начинали хохотать по каждому пустяку. Взрывы хохота сначала привлекали к нам внимание, заглядывали к нам с других участков узнать, что же такого смешного студенты нашли на доводке. Вскоре к нашему веселью все привыкли. Иногда мы так «расходились», что на визги девчонок приходил мастер и с трудом нас успокаивал. Мы при этом уже вели настоящие бои: тряпки летали по воздуху, как хищные птицы, они шлёпались в керосиновые ванны, обдавая зазевавшегося «бойца» керосином, тот же, выловив тряпку, адресовал её другому и т. д.  Гонялись друг за другом по скользкому полу, а это очень забавное занятие. Мы с Игорем первые освоили новый способ передвижения по скользкому полу: разбегались и дальше скользили до какого-нибудь упора, после чего так же перемещались в другом направлении. Игорь даже пытался так возить детали в ОТК, держа кассету с деталями в одной руке, как официант в ресторане с подносом. Нравилось всем подменивать друг другу детали. Стоило кому-то зазеваться,


                75
как у него тут же «изымались» доведённые пары, а на их место ставились недовведенные пары, и надо было быть очень бдительными, чтоб вечером не оконфузиться в ОТК. Сдаёшь, бывало, 100 пар, а половину тебе возвращают как брак! Приходится выслушивать притворное сочувствие своих товарищей, а назавтра – осуществлять «китайскую месть» в отношении подозреваемых «обидчиков». В общем, «доводка» была самым весёлым местом нашей работы на заводе. Проработали мы на этом участке недолго, месяца два. Вскоре у нескольких человек началась аллергическая болезнь кожи  от постоянного контакта с керосином, и наш куратор с помощью заводского врача «убрал» всех студентов с доводки. А возможно, по плану нашей подготовки настала пора осваивать другие операции, ведь мы должны были поработать на всех этапах производства насос-форсунки.
        Следующая операция, которую я освоил, была операция сверления центрального отверстия во втулке на станке-автомате. Когда мастер подвёл меня к станку, я испугался: огромный монстр под три метра высотой с пятью вертикальными головками, заканчивающимися алмазными свёрлами. Десятки различных ручек, рычагов, кнопок – глаза разбегаются. Мне казалось, что не справлюсь с таким агрегатом. Однако, всё «обучение» заняло не более десяти минут. Мастер всё показал, объяснил смысл всех действий, вместе со мной отсверлил первые пять втулок и распрощался со мной. Ничего сложного, действительно, нет, когда станок отлажен. Основное на этой операции заключалось в правильном и надёжном закреплении в специальных гнёздах пяти втулок, их следовало установить строго вертикально, иначе сверло «прошьёт» втулку не по центру, и получится брак. После закрепления втулок включался режим сверления нажатием пусковой кнопки, после чего все пять головок с вращающимися свёрлами медленно опускались на втулки, и начиналось их сверление. Свёрла были очень дорогие: импортные с алмазными наконечниками, с подачей масла вовнутрь свёрл. Мастер предупредил, что надо постоянно следить за подачей масла. Процесс сверления длился около пяти минут, после его окончания станок автоматически отключался. Несколько втулок я «запорол», неаккуратно закрепив их. Через некоторое время я «разобрался» с обоймами, понял, почему получается перекос деталей, и после этого ни одной втулки не испортил. Настоящая неприятность случилась, когда уже станок был полностью освоен, и я перевыполнял норму. Не заметил я, когда прекратилась подача масла в одно из свёрл, а понял это уже поздно, услышав противный скрип металла и увидев синий дымок из втулки. Сверло заклинило во втулке, и оно свернулось «в бараний рог». Настройщик, вытащив втулку вместе со сверлом, выругался матом, увидев, во что всё превратилось. Меня не ругал, тем более, что засорился канал, по которому поступало масло к сверлу. Он принёс новое сверло, наладил подачу масла и ушёл, а я продолжил работу. Позже я понял, что в этом ничего необычного не было, на производстве такие случаи даже


                76
запланированы, имеется запас инструментов, настройщики для таких случаев и дежурят непрерывно на участках. А сейчас же мне казалось, что произошло настоящее «ЧП». Однако теперь я считал себя настоящим рабочим, освоившим такой сложный сверлильный агрегат, и важно прогуливался по цеху с тряпкой в руках, вытирая ею свои замасленные поверхности. От меня теперь постоянно пахло машинным маслом.               Косенков Игорь продолжал работать на токарном станке, нарезая на нём из толстого прутка эти самые втулки для насоса-форсунки. У него был уже годовой опыт работы на Ижорском заводе и соответствующий разряд станочника.                Все вместе мы собирались на обеде в заводской столовой. Столовая была очень приличной: большой выбор блюд, хорошее приготовление, обслуживание, низкие цены (как и во всех заводских столовых – дешевле раза в два, чем в городских столовых). Мы обычно сдвигали несколько столов в ряд и весело «пировали», вызывая улыбки заводчан. Среди нас был украинец Вадим Гладких, отличавшийся от всех удивительным аппетитом. Если мы с трудом справлялись с одним антрекотом или эскалопом (порции были прямо огромными), то он брал их как минимум два, не считая полной солянки или харчо; да ещё девчонки отдавали ему сразу же половину своих порций. А был он худощавым и очень длинным. Говорил, что у него от рождения увеличен желудок. Как-то раз ребята его подзадорили и поспорили, что он не сможет осилить 10 антрекотов, он же обещал их одолеть. И вот все обступили стол, где сидел Вадька, и начали «подавать» тарелки с антрекотами (с гарниром!). Он всё слопал! Да ещё и пиво выиграл! Правда, как рассказали на следующий день ребята, работающие вместе с ним на участке, работать в тот день он не мог, всё икал и пил воду.                Надо сказать, что 10-й цех как-то оживился с нашим приходом, люди стали улыбаться, заражённые нашим оптимизмом (в этом немалая заслуга Игоря Семёнова, постоянно поддерживавшего наше весёлое состояние). К нам все относились очень хорошо. Да и мы не подавали повода к плохому отношению: дисциплину соблюдали и неплохо работали, о чём на собрании в канун годовщины Октября (7 ноября) сказал начальник цеха. На доске передовиков наших фамилий не было, но в сводках все мы числились выполняющими и перевыполняющими нормы. И зарплата была на уровне 800 рублей в месяц (а стипендия была бы лишь 395 руб). В декабре меня и ещё несколько человек (в т. ч. и Игоря Семёнова) перевели на участок механической обработки плунжера, где мы «прижились» до окончания работы на заводе. На участке работали одни молодые женщины и девушки, единственным мужчиной на участке был настройщик Вася, которому от них «доставалось». Вася был очень доволен пополнением. На участке выполнялись операции зачистки, фрезерования и шлифования плунжера. Плунжеры поступали сюда после токарной и термической обработки. Сначала надо было каждый экземпляр зачистить, снять заусенец, образовавшийся после токарной операции. Для этого следовало использовать маленькие станочки, стоявшие на столе. Плунжер вращался на станочке, а


                77
заусенец надо было снимать грубым напильником, нажимая им на кромку с заусенцем. Но женщины почему-то игнорировали эти станочки и снимали заусенец заточкой, сделанной из испорченного резца, просто подковыривали заусенец, рукой вращая плунжер вокруг оси. При этом все сидели в ряд за столом и мило болтали. Когда нас «посадили» на эту операцию, она нам показалась очень нудной, и стали мы думать, как ускорить этот неинтересный процесс. И придумали! Выточили резец специальной формы с косым лезвием, сделали перед станочком упор для резца, и этот резец стали подводить к заусенцу, снимая его за один оборот плунжера. А заменить плунжер в станочке – дело нескольких секунд. Срез получался очень ровным и чистым. Вася посмотрел на наше «изобретение», внимательно осмотрел зачищенный плунжер и ничего не сказал, и мы решили, что он одобрил наше начинание. Теперь на этой операции работал всего кто-то один, выполняя её быстрее раза в четыре.                После зачистки плунжеры поступали на шлифовальные операции. Сначала шлифовалась цилиндрическая боковая поверхность до получения необходимого диаметра. Для этого использовался большой шлифовальный станок «Ильич» с двумя шлифовальными кругами, между которыми и помещался обрабатываемый плунжер. На этом станке чуть было не случилось несчастье с нашим Стасом Шумаковым: на полных оборотах разорвало один из точильных (шлифовальных) кругов, грохот был такой, как будто цех обрушился, и поднялось облако пыли. Когда мы подбежали к Стасу, он сидел на корточках, закрыв голову руками, и наугад тыкал пальцем кнопки, пытаясь выключить станок. Не зря вокруг шлифовальных кругов на станке предусмотрены толстые стальные кожухи!.. На следующем, плоскошлифовальном, станке обрабатывались торцы плунжеров, установленных в специальные обоймы штук по сто сразу. После этих операций плунжеры становились откалиброванными по толщине и длине. На других станках делалась «лыска» на определённом месте плунжера и шлифовалась «шейка». Завершающей была операция фрезерования спиральной канавки. Для этого использовались обычные сверлильные станки, только в патрон вместо сверла вставлялась торцевая фреза небольшого диаметра, да плунжер устанавливался в специальное приспособление, позволяющее производить вращение плунжера вокруг своей оси на определённый угол с одновременным движением вдоль оси. При таком движении плунжера фреза вырезала канавку в виде спиральной линии определённой формы и длины. Все эти операции каждый из нас освоил, чередуя их по указанию бригадира-настройщика Васи. Но я больше всего работал на операции обработки шейки плунжера – так получилось само собой. Первое время шейку обрабатывали фасонным тонким кругом на шлифовальном станке. Делать это надо было осторожно и аккуратно, плавно приближая круг к плунжеру, чтоб коснуться шейки точно в нужном месте, чему мешал поток охлаждающей эмульсии, смывающей крупицы шлифовального камня. Так как камень стачивался, надо было всё время корректировать его подачу в сторону плунжера, измеряя толщину готовой шейки шаблоном-скобой.


                78
За смену удавалось отшлифовать 300-400 шеек. Как-то раз, когда у меня уже появилась сноровка, рядом встал Вася, наблюдая за моей работой. Потом он попросил выключить станок. «Знаешь, - говорит, - у меня давно есть идея попробовать эту операцию на токарном станке, как ты думаешь?». Я сразу сообразил, что он имеет в виду, и мне эта идея показалась перспективной во всех отношениях: надо лишь изготовить резец нужного профиля, а управлять токарным станком намного проще, и не будет эмульсии. Я важно ответил, что идея стоящая и готов взяться за её реализацию. Вася принёс кучу старых резцов и начал точить на заточном станке необходимый резец. К концу дня он сделал несколько образцов. С утра мы решили начать эксперимент. Придя в цех на следующий день, я уже застал Васю у токарного станка, он устанавливал резец, подгоняя его точно по центру плунжера, который стоял, зажатый с одной стороны в патроне, а с другой – поджатый конусом бабки. Он показал мне, как управлять станком, объяснил ещё раз, чего мы хотим добиться, и коротко произнёс: «Действуй!». Сам же пошёл на утреннюю планёрку. Я тихонечко подвёл резец к шейке и начал снимать тоненькую стружку с неё, периодически контролируя эталонной скобой диаметр шейки. И вот – первый плунжер готов! А дальше всё было просто: подачу резца надо было осуществлять уже по известному делению нониусной шкалы, всё получалось быстро и точно. Руки ещё не приработались, много времени уходило на замену плунжера. Когда Вася вернулся, у меня лежал десяток готовых плунжеров. Он взял их и понёс в ОТК, а меня просил пока отдохнуть. Из ОТК он пришёл довольный: никаких вопросов не возникло, все параметры новых плунжеров в норме! Василий сказал, что надо оформить рационализаторское предложение, но он писать и чертить не умеет, поэтому поручает сделать это мне как соавтору. Я ответил, что попробую, только для этого мне надо образец какого-нибудь оформленного рацпредложения. Через пять минут Вася принёс целый ворох их. Рацпредложение мы действительно оформили и получили за него премию (какую – не помню). В первый день я изготовил 400 плунжеров, но через несколько дней выдавал уже 800! Заработок мой сразу подскочил, но… со следующего месяца норматив расценки на этой операции снизили вдвое! Такая была тогда практика в рационализаторском деле: много зарабатывать не давали. Однако я всё больше осваивался на этой операции, все движения оттачивались, и сделать за смену 1000 плунжеров уже не составляло большого труда. А вскоре до меня «дошла» ещё одна идея: торможения шпинделя с помощью включения реверса двигателя. До сих пор после проточки шейки я выключал двигатель и ждал, когда он остановится, притормаживая левой рукой патрон. А если после проточки включить реверс, вал шпинделя останавливался почти мгновенно. Надо только вовремя выключить реверс, чтоб шпиндель не начал вращаться в обратную сторону. Через некоторое время все движения были отработаны, и «процесс пошёл»! Стал я делать и 1200 плунжеров, причём не напрягаясь. Больше делать смысла не было, расценки всё равно срезали бы. По зарплате я вышел в передовики среди студентов - 1200 рублей!


                79 
Купил себе фотоаппарат «ФЭД-2» (один из лучших в то время), стал подумывать о велосипеде. Однажды случилась история, после которой я стал осторожнее «реверсировать». Оказывается, патрон имеет резьбовую насадку на валу, и при частом и резком торможении реверсом понемногу стал откручиваться и, наконец, при очередном реверсировании мгновенно сошёл с вала, покрутился на станине, высекая искры, соскочил на пол и покатился вдоль прохода. Я только наблюдал, открыв рот от изумления и моля Бога, чтоб он не поломал кому-нибудь ноги, ведь масса его была не менее 10 кг! Всё закончилось благополучно, он докатился до противоположной стенки, оставив в ней хорошую вмятину. Такого ещё никто не видывал, все шутили и «поздравляли» меня.               В январе нам всем присвоили разряды. Так как я в тот момент выполнял операцию шлифовки шейки плунжера, в трудовой книжке появилась запись: «шлифовщик третьего разряда», хотя работали мы на всех станках (и токарных, и фрезерных, и сверлильных…).    Атмосфера на участке была очень хорошей, как говорят, «здоровой»: никто ни с кем не скандалил, все спокойно работали, заготовок всегда было достаточно. На обеде мы веселились, играли в пятнашки и даже в прятки, вовлекая в игры и заводских девушек. Многие из них на работу ездили, как и мы с Косенковым, на поезде. С нашего участка плунжеров две девушки – Валя Кононова и Люда Гурьянова – жили в Тосно, а Люда Поклонская – в Поповке. С ними я и подружился. Вскоре заметили, что наш Лёха Максименко провожает Поклонскую до Поповки, сразу стали их «сватать», за что они на нас почему-то обиделись. У Кононовой оказался «свой» жених (Юрий Пушков), вскоре они поженились, он часто тоже ездил с нами в поезде, работая в Ленинграде. Люда Гурьянова любила кататься на коньках, и однажды я пригласил её с подругой в Колпино на каток. На каток мы пришли целой компанией: Косенков, Коля Никитин, Валера Симачёв и я. Но девчонки почему-то не приехали. Назавтра, увидев меня утором, Людмила начала сетовать, что они приехали вовремя на встречу, но нас не нашли и уехали обратно. Но их точно не было! Наверное, струсили приехать. Больше я их не приглашал ни на какие свидания.                Не могу забыть страшный несчастный случай на станции Навалочная. После окончания дневной смены на поезд с завода валила толпа народа. Платформы тогда никакой не было, медленно подходящий поезд брали штурмом, чтоб занять место получше. В тот день, перед выходными, было особенно много народа, и одна девушка, в числе первых прыгнувшая на подножку, не удержалась и сорвалась, упав между вагонами. Все ахнули, раздался душераздирающий крик, - девушке отрезало обе ноги, выше и ниже колена. Как она кричала, умоляла прикончить её, т.к. без ног жить не хотела! Мы с Косенком убежали в первые вагоны, чтоб не слышать этого крика, и всю дорогу молчали, потрясённые. На следующий день узнали, что ей 19 лет, скоро должна была быть её свадьба. Такая вот цена неосторожности!
        В институте у нас была другая жизнь. Постепенно втягивались мы в учебный процесс.


                80
На нас «бросили» лучшие преподавательские силы, учитывая особенности нового обучения. Все были покорены Вороновской Елизаветой Владимировной, которая читала аналитическую геометрию, начальный курс высшей математики. Профессор, действительный член Академии Наук, почётный член зарубежных академий, Вороновская «няньчилась» с нами, зелёными новичками, обладая настоящим педагогическим даром. Она так всё понятно, доходчиво объясняла свой предмет, что никогда ни у кого не возникало вопросов. Одетая всегда в тёмный строгий костюм (юбка и пиджак), с копной волос, откинутых назад, совсем невысокого роста, с «римским» профилем и постоянными мешками под глазами, в возрасте около 60 лет, она всегда спокойно-снисходительным тоном начинала «разжёвывать» нам лекцию, не спеша прохаживаясь вдоль доски, засунув руки в карманы пиджака. Постепенно она «заводилась» и доходила до кульминации, почти бегая по кафедре, выделывая невообразимые фигуры руками, рукава при этом поднимались у неё выше локтей, и сама она часто вставала на цыпочки с поднятыми руками, как бы стараясь взлететь. Потом, опомнившись, она извинялась перед нами и просила останавливать её, не давая «расходиться». К сожалению, читала она математику только один семестр, специально новичкам. На большее у неё просто не было времени. Со студентами она была довольно строгой, но очень корректной. Никто из нас, первокурсников, не «завалил» математику в зимнюю сессию.                Химию читала Лепорская, очень грамотная в своём предмете и строгая дама, не терпевшая лентяев. На экзамене у меня случилась «закавыка». Она хорошо знала кого-то из моих братьев, поэтому отнеслась ко мне «по-свойски», предложив мне на экзамене отвечать первому. Как на грех, один из трёх вопросов я совсем не знал (не успел всё подготовить), и на доске его не отразил, надеясь хорошо ответить первые два вопроса. Лепорская же, видя мою писанину, не стала слушать эти два вопроса и попросила «доложить» третий вопрос. Пришлось честно признаться, что сказать мне нечего. Она восприняла это как личное оскорбление и начала сыпать дополнительные вопросы, не давая времени на обдумывание. Почувствовав угрозу «вылета», я мобилизовался и стал не спеша выводить на доске формулы, которые она требовала, к счастью ни разу не ошибившись. Наконец, Лепорская взяла мою зачётку и, промолвив: «Соображение есть, а прилежания маловато!» -- поставила мне «удовлетворительно», чему я был рад.                Физику читал уже известный Шакиров Акмаль Зиевич, невыразительный татарин с провинциальным акцентом. Иногда в его речи возникали забавные обороты, смешившие нас. Например, он произносил: «Возьмём песок с ящиком!». После оживления аудитории он рассеянно смотрел сквозь очки, потом, махнув руками, поправлялся: «Ящик с песком!» - и сам смеялся при этом. Лабораторные занятия по физике вела Лазорева, благоволившая ко мне, так что по физике я вышел в «передовые».                Самым противным предметом для меня была История КПСС. Читал её зав. кафедрой марксизма-ленинизма  Стремилов. Лекции я писал исправно, даже придумал для себя


                81                специальную азбуку, т.е. условные значки для наиболее употребительных слов, чтоб подробнее записывать, ничего не пропустить. Однако это ничего не давало: как я ни старался вникнуть в написанное, ничего не запоминалось, такие «мёртвые» были все фразы. На экзаменах выручали подробные формулировки вопросов в билетах: каждый вопрос был разделён на множество подпунктов, из наименований которых и связывающих их каких-то предложений и состоял обычно мой ответ, а потом – ответы на дополнительные и наводящие вопросы. С горем пополам я всё же отвечал и получал стандартное «уд» на протяжении всего курса. А вот семинары были интересными. Вёл их преподаватель Жуйков из молодого поколения, обладающий звонким басом. На первом же занятии он покорил нас необычным анекдотом для такого серьёзного предмета, как История КПСС. Предложили немцу, французу и русскому написать реферат на тему о слонах; немец в срок представил капитальное исследование в трёх томах о жизни слонов, француз – легкомысленное сочинение о сексе у слонов, русский – всего одну страничку с планом реферата: 1. Введение. Классики марксизма-ленинизма о слонах. 2. Основная часть. Пути слонизма в России. 3. Заключение. Россия – родина слонов.  Мы долго ржали, Жуйков, довольный, смеялся вместе с нами. Потом, когда все успокоились, сказал, что так учит марксизм-ленинизм подходить к любому вопросу. У Жуйкова чувствовалось критическое отношение к «своему» предмету. На его семинарах можно было говорить на любую интересующую нас тему. На экзаменах все стремились попасть к нему.               
        Приближалась весенняя сессия. Все зачёты были получены, на заводе нам дали отпуск на две недели для сдачи экзаменов. К экзаменам я всегда готовился серьёзно. Вставал, как всегда, рано (около 7 часов). В 8 часов садился за науку и занимался до 12 с короткими перерывами через каждый час, затем обедал и два часа гулял по Колпину, в 15 часов снова садился за учебники-тетради, занимался до 18 часов, ужинал, гулял до 20 часов, с 20 до 22-х – повторял выученное, изредка заглядывая в лекции. Во время занятий каждый вопрос сначала бегло прочитывал, выясняя, всё ли понятно написано; если что-то было непонятно, пользовался дополнительными материалами (в основном это было уже сделано заранее, до сессии, и каждый экзаменационный вопрос был обозначен в лекциях или учебниках). Затем внимательно читал два раза, стараясь запомнить материал. После этого брал бумагу и на память писал весь вопрос (выводы формул, доказательства и т.д.). Шпаргалки писал редко, только конечные результаты сложных выводов; писал «на всякий случай», практически никогда ими не пользовался. Иногда заходил Игорь Косенков, и вместе с ним разбирали сложные вопросы. Если выдавалась солнечная погода, забирались в дебри кустарника около нашего дома на ул. Культуры и загорали, совмещая полезное с приятным. Когда башка начинала гудеть, бесились, лазая по деревьям. Вообще-то Косенков, как и я, любил заниматься в одиночестве, любимым его местом был какой-нибудь тихий уголок на колпинском кладбище. Когда мы ехали на экзамен в переполненном автобусе, было как-то муторно. Выйдя из автобуса, Косенок сразу заявлял


                82
о намерении поесть и доставал жирный бутерброд, а мне от этого становилось ещё муторнее. Игорь «подначивал» меня, предлагая попробовать жирненького бифштексика, после этого я удалялся от него подальше, метров на 10.                После экзаменов мы бродили по парку Победы большим коллективом, распевали песни и пили пиво (я – чаще лимонад, т.к. пиво не любил). Первый курс все прошли благополучно, никто не «завалился». Закончилась работа на заводе, и стали мы нормальными «дневниками». Нагрузка в учёбе заметно возросла. Появились «тяжёлые» науки: ТОЭ (теоретические основы электротехники), «Теормех» (теоретическая механика), «Основы радиотехники» и т. д. Очень много было математики. Математику читал и вёл практические занятия (в течение 4-х лет!) Розет Теодор Александрович – очень образованный и порядочный еврей, обладающий феноменальной памятью. Придя первый раз на практические занятия, он по журналу познакомился со всеми, внимательно оглядел каждого сквозь большие очки, закрыл журнал и далее, ни разу не заглянув в журнал, всех абсолютно правильно называл по фамилии. И так было до последнего курса – он навсегда запомнил нас с первого занятия!                Начались занятия на военной кафедре. Первое время была т.н. «строевая подготовка» - занятия на строевом плацу, уставы. Занимались все, включая девушек. Забавное было зрелище – смотреть, как девчата маршируют на «шпильках» и в тесных юбках. А через некоторое время всех заставили в Парке Победы прыгать с парашютной вышки (теперь этой вышки уже нет), девчонки так на «шпильках» и прыгали. Через год занятия по строевой подготовке для девушек отменили, кто-то поумнел в министерствах. Все были очень довольны, особенно девушки: они получили дополнительные часы отдыха, а на старших курсах – целый выходной день. Но и офицерские звания они не получили.
        После зимней сессии второго курса, сданной всеми успешно, мы почувствовали себя увереннее, почти «стариками», стали больше времени уделять развлекательным мероприятиям: кино, театр, вечеринки в общежитии. А иногда стали позволять себе «кощунство» - игнорировать нелюбимые лекции (например, «Историю КПСС») и прогуливаться вместо них до аэропорта, смотреть на наших красавцев ТУ-104, первых реактивных пассажирских самолётов. В общежитии я бывал очень часто, иногда участвуя в «ужинах» со своими ребятами (обычно в комнате Иры Шлехановой) или у Олега Шадрикова. Всех товарищей Олега я хорошо знал, они меня тоже. А коллеги Олега по комнате – Юра Патраков, Алойз Корбель, Женя «Рыжий» - на каникулы приезжали с Олегом к нам в деревню, и все мы очень шумно возвращались к первому сентября в Ленинград. В компании Олега мы часто ездили по городу, на Неву, в музеи. Наведывались и к своему земляку Володе Коняшову, который работал в метрострое и жил в общежитии на Благодатном переулке. Володя был очень скромным человеком, а его товарищи по комнате – настоящие пройдохи. Они подрабатывали на мясокомбинате и тащили домой всякие деликатесы. Когда мы приходили к ним (обычно вечером), ребята отваривали


                83
в большой кастрюле копчёные колбасы, и все объедались ими с рассыпчатой картошкой. Володя был старше нас лет на 10, но всегда был очень рад нашему приходу, и всё заканчивалось грандиозным праздником – «гудело» чуть ли не всё общежитие. После таких вечеров я оставался ночевать у Олега в общежитии, при этом Олег «выселял» кого-нибудь из ребят в другую комнату, а мне «предоставлялась» целая койка. Тётушка к этому относилась довольно спокойно. Она иногда из-за пустяка устраивала мне настоящий «разнос», а иногда, к моему удивлению, сносила мои серьёзные «выходки», такая уж она была. После весенней сессии, получив стипендию, мы пошли в кафе отмечать окончание второго курса. «Поднабравшись», решили поехать на природу доброй половиной группы, выбрав на этот раз Гатчину. В гатчинском парке просидели у костра допоздна и опоздали на последний поезд. Пошли проситься «ночевать» в железнодорожную будку на товарной станции, куда нас, конечно, не пустили. Пришлось вернуться в парк и снова развести костёр. Лёшка Савельев с Юркой Егоровым куда-то исчезли, а через некоторое время вернулись с банкой сметаны, картошкой, салом и самогоном! Пекли картошку и снова пировали до утра, уехав в Питер на первом поезде. Уже на Балтийском вокзале кто-то предложил проследовать сразу же на Финляндский вокзал и податься отдохнуть на море. Это всем пришлось по душе, и через несколько часов мы оказались на станции Курорт. Было солнечно, на пляже ещё никого не было, и мы устроились прямо на песке вокруг кустика поспать… В общем, домой я приехал поздно вечером на второй день и без половины стипендии. Честно всё рассказал тётушке о наших приключениях, и она это встретила с удивительным хладнокровием и даже слегка посмеялась! Я был удивлён. Летом мы вообще много ездили с группой по пригородам Ленинграда: в Пушкин, в Солнечное (на Ласковый пляж), в Зеленогорск, Петродворец. Брали с собой мяч, карты, шахматы – и загорали, купались, играли. Часто бывали в Дибунах на «даче» у Валентины Горячёвой. «Валюха» (её мы только так звали) была очень весёлой и дружелюбной, лишённой каких либо «комплексов», поэтому в Дибуны мы наведывались охотно. Её мать, Мария Ивановна, была нам всегда рада, принимала, как своих. У Валюхи был её характер. Когда они разговаривали друг с другом, можно было писать юморески – так они непрерывно «подкалывали» друг друга. Под стать им был и отчим – «Женька» или «Толстый», как называла его Валюха; мы же его звали «дядя Женя». «Дача» - это условное название: они на лето уже много лет снимали небольшую комнатушку с отдельным входом, скорее всего – сарайчик. Внутри был столик, кровать и небольшой диванчик, ещё крохотная тумбочка, на которой стоял керогаз. Когда мы «являлись», становилось совсем тесно, но Мария Ивановна всегда говорила: «В тесноте – не в обиде!». Она обязательно всех нас кормила, угощала самодельным вином и отправляла загорать на карьер или в лес, часто и сама ходила с нами, прихватив «Танюху», младшую дочь от второго брака (с «Женькой»). Иногда оставляла всех на ночлег, размещая на раскладушке, на полу и в хозяйском сарае (на чердаке с сеном). Она всех нас сразу начала называть по имени или


                84
сокращённо по фамилии (меня – «Шадрик»).  «Дача» Горячёвых долгое время была для нас любимым местом, несмотря на то, что в окрестностях Дибунов ничего особо примечательного не было. В Ленинграде на квартире Горячёвых мы также часто «гостили», - очень импонировала нам демократическая обстановка в их семье. Жили они на Апраксином переулке, у самой Фонтанки. Отсюда мы отправлялись на «ночные бдения» в Белые ночи. Каждое лето в период светлых ночей  мы катались на теплоходе или вверх по Неве или вниз с выходом в залив до Кронштадта и обратно. Брали с собой съестное и вино, т.к. на теплоходе всё стоило дорого, и кутили всю ночь. У нас была своя гитара (Юра Корнеенков) и баян (Женя Прошинь из смежной группы; он жил в общежитии с нашими ребятами и поэтому часто оказывался в одной с нами компании), а иногда и аккордеон (Володя Белицкий). Правда, у Белицкого была своя компания, и с нами он бывал редко. Всегда было весело, Женька Прошинь был настоящим артистом, вокруг всегда собиралась большая аудитория, когда мы пели под баян. Как-то раз, взяв баян, мы поехали куда-то на простом трамвае. Заняли задний тамбур, Женьку посадили на сидение и начали петь под баян наши студенческие песни. Пассажиры улыбались, им наше пение нравилось. Женька постепенно «разошёлся», начал исполнять песни Утёсова, «одесские блатные», девчонки начали приплясывать и «завели» весь трамвай. И вот одна пожилая пара, выходя из трамвая, положила на баян рубль! Мы закричали «Ура!», кто-то схватил шляпу, о которой мы только что пели («Надену я чёрную шляпу, поеду я в город Анапу…») и пошёл с нею по вагону. Рублей 20 оказалось в шляпе! Все благодарили нас от души, покидая трамвай. Проехали в трамвае мы до Московского вокзала, прошли по Невскому, вернулись на метро до Парка Победы и с песнями пришли в общежитие на Гастелло.         Однажды, гуляя по Невскому, по какой-то причине решили устроить «маскарад». Часть осталась на углу Невского и Садовой, а часть (в том числе и я) побежала к Горячёвым переодеваться. Иринка Шлехенова и Валюха быстро переоделись в мужские костюмы, использовав брюки «Женьки», а меня решили «переделать» в девушку. Напялили на меня Валюхину юбку (моя талия оказалась подходящей), долго подбирали блузку и всё-таки подобрали, Мария Ивановна смастерила мне «груди» и на голову повязала платочек из ситца. Заставили меня пройтись и всплеснули руками: здорово! Только вот походка…  Стали учить меня дамской походке, ухохоталтсь до коликов. Всё получилось неплохо, но только на ногах были сандалии 41-го размера, правда, с белыми носочками. Когда мы вернулись к группе, меня никто не признал, а когда «раскололи», восторгам не было конца… Пришли мы на Марсово Поле, у «Вечного огня» было много народа. Пели под гитары и танцевали почти до утра. Рано-рано пришли бабули с мётлами подметать аллеи, мы в это время играли в пятнашки. Бабули ворчали, что «хулиганки» им мешают работать и что все скамейки стоят не в том месте и порядке. А когда я, догоняя кого-то, перепрыгнул через две составленные вместе скамейки, они возмутились: «Ещё и через скамейки прыгают!» - и засвистели в свисток. Пришлось от греха подальше удалиться с


                85
Марсова Поля. Прошлись по Неве, встретили большой коллектив из Болгарии, как оказалось, народный хор (с хормейстером!), пели вместе с ними русские песни. С восходом солнца стали расходиться по домам. По пути к Горячёвым встретили какого-то подвыпившего парня, который во что бы то ни стало хотел с нами познакомиться. Я до поры до времени молчал, а когда он всем надоел, рявкнул грубым голосом: «Отвали!»   Он аж остолбенел, пробормотав: «Ряженые!»…  Уехал домой я часов в восемь.              Зимой мы также ездили по пригородам, катались на лыжах, выезжая в Кавголово, Шапки, Всеволожск, ходили на каток. В лыжных делах зачинщиком был Игорь Семёнов. Его отец, Алексей Васильевич, служил в войсковой части в качестве повара, он раздобыл нам бесплатно несколько пар армейских (широких) лыж, на которых легко было ходить по снегу и кататься с гор. Кроме того, Валентин Одинцов, двоюродный брат Игоря, был отличным лыжником и взял над нами «шефство», обучая не бояться крутых не обкатанных склонов. Это нам пришлось по душе, т.к. просто бегать на лыжах никто не любил. Приходилось, конечно, в институте и нормативы сдавать. В один из таких «нормативных» дней всем потоком отправились мы в Кавголово. Накануне у кого-то из ребят был День рождения. Наша группа (не вся, конечно,) праздновала в общежитии до утра, и поехали мы сдавать зачёт на 10 км. Всё, что взяли с собой, съели в электричке, а пока ждали своего старта на Кавголовском озере, проголодались основательно. Я едва дотащился до финиша, было очень мерзко, до тошноты хотелось есть. Побрели обратно к электричке, у первых попавшихся ларьков было столпотворение, все лезли без очереди, почти с дракой завоёвывая себе какую-нибудь булочку и чай. Не стали мы ввязываться, пошли в Токсово, и там, на шоссе, нашли ларёк почти без очереди, в котором продавались пирожки и какао с молоком! Я с огромным удовольствием выпил один за другим 5! стаканов какао, закусив их вкусными горячими пирожками. Никогда в жизни больше не испытывал такого острого чувства голода.
        Учёба шла успешно. На третьем курсе меня избрали комсоргом группы, хотя я и сопротивлялся этому. Добавились общественные обязанности, которые, раз уж так случилось, я исполнял добросовестно. Кроме традиционных сборов членских взносов и ежемесячных комсомольских собраний, на которых, как правило, обсуждалось состояние успеваемости и дисциплины, надо было «направлять» коллектив на общественные деяния (субботники, митинги, участие в демонстрациях по праздникам, культурные и спортивные мероприятия и т. д.). У нас в группе всё это получалось как-то легко, «само собой»…  Ребята, живущие в общежитии, часто оставались без гроша в кармане и едва дотягивали до стипендии, питаясь утром и вечером чаем и хлебом (хлеб, соль и горчица всегда стояли на столах в столовой, они были бесплатными). Появилась идея организовать «чёрную кассу» и при необходимости брать из неё «помощь». Пообсуждали мы это, основной массе идея понравилась. Так и стали мы «зачинщиками»


                86
таких касс   у студентов. Со стипендии вносили в кассу по 10 рублей. В  течение года каждый имел право взять из кассы свою долю 120 р., когда наступала такая необходимость (или брать по частям). Кассиром выбрали Иру Шлеханову, она «разработала» приходно-расходную ведомость и вела её. Где уж она держала нашу кассу – не знаю; говорят, в металлическом ящике под кроватью.                Комсоргом потока была Лида Нечаева, самая способная из девушек, всегда получавшая повышенную стипендию. С ней мне было очень легко работать, т.к. мы всегда были в одной компании. Мы с ней постоянно, чтоб не обременять других, писали заметки в стенгазету института, а художником в газете «работал» Боря Рагозин из нашего же потока, бывший способным карикатуристом. Так что мы в институтской газете участвовали «активно», как отмечалось в «характеристиках». Не осталась незамеченной и моя способность красиво писать лозунги, часто приходилось рисовать разные плакаты. Однажды ко мне подошёл мужчина средних лет, представился Рябцевым, редактором будущей институтской многотиражной газеты. В ЛИАПе, оказывается, есть своя типография, газета будет называться «В полёт!». Он предложил мне попробовать нарисовать заголовок к газете. Объяснил, как его следует изобразить, на каком поле, в масштабе 1:1. Через пару дней я принёс ему несколько вариантов заголовка (печатными и прописными буквами). Не знаю, участвовал ли ещё кто-нибудь в создании заголовка, но газета стала выходить с моим изображением слов «В полёт», чем я очень гордился. Сейчас у газеты другой шрифт в заголовке.
         В институте прошёл слух о создании общественного университета культуры. Мы с Игорем Семёновым сразу «навострили уши». Вскоре всё прояснилось. Действительно, «Университет культуры» начал работать, его руководителем стал преподаватель кафедры Марксизма-ленинизма Колоткин, очень активный мужчина лет тридцати пяти. Занятия шли по нескольким направлениям (факультетам), нас с Игорем привлекло «Музыкальное искусство».  Занятия шли два раза в неделю по вечерам. «Занятия» - не совсем точное понятие, нам предстояло только слушать и при желании записывать, никаких экзаменов и зачётов не предвиделось. Посещать можно было только тот цикл лекций, который ты сам выбрал, приобретя соответствующие абонементы. Абсолютно все занятия были интересными. Нам не только читали лекции, но всегда сопровождали рассказ с помощью молодых исполнителей, выпускников Ленинградской консерватории. Приезжали к нам Эдуард Хиль, Кира Изотова, сёстры Лисициан, Охотников (бас), Валерий Васильев (пианист) и многие другие исполнители, музыкальные ансамбли, квартеты, трио и отдельные исполнители с разными инструментами. Прослушали циклы лекций известного музыковеда Леонида Энтелиса, который всех нас покорил. Он поведал о творчестве и жизни всех русских композиторов от Глинки до Прокофьева, всегда с «живым» сопровождением (да и сам неплохо демонстрируя кое-что с помощью рояля),


                87
о выдающихся западных композиторах прошлого (Моцарта, Баха, Бетховена, Вагнера, Листа, Брамса…). Но самым потрясным был цикл о симфониях Чайковского, особенно – о трёх последних (4-й, 5-й и 6-й), объединённых темой «рока», «судьбы» («фатума»). Я после этого цикла купил записи этих симфоний и до сих пор слушаю их с удовольствием, переживая то, что переживал композитор и о чём нам рассказал Энтелис. Очень много интересного узнали мы от этого замечательного музыковеда. Он иногда организовывал для нас целые концерты прямо в стенах института. Валерий Васильев (Лауреат Всесоюзного конкурса пианистов) играл «Вторую рапсодию» Листа, Кира Изотова и Владимир Атлантов пели дуэт Иоланты и Водемона из «Иоланты». И за это мы не платили ни копейки, - вот такие в те годы бывали чудеса!  Случались, правда, и казусы. Однажды в актовом зале пришлось освистать лектора. Кстати, надо сказать, что занятия перенесли из аудиторий в Актовый зал как раз после появления в Университете Энтелиса, когда количество слушателей резко возросло. В аудиториях было, конечно, уютнее, можно было пообщаться с исполнителями, например, поговорить с Хилем или Кирой Изотовой и т.д…  На лекцию о творчестве Верди приехал какой-то долговязый лектор с неяркой дикцией. Сначала всё шло нормально. И вдруг лектор отца Аиды (в опере «Аида») назвал «Альманасаро» (его звали Амонасро). Раз назвал, два назвал… Зал заволновался. Наконец, его начали поправлять:  «Амонасро»! А он, вместо того, чтобы просто извиниться, вступил в споры, заявил, что своими ушами слышал, как такой-то «великий» пел: «Ах Альманасаро, Альманасаро!». После этого весь зал засвистел и затопал ногами, а затем половина зала просто ушла. Мне было как-то неудобно и за лектора, и за зал, мы с Игорем дослушали лекцию до конца. Позже эта история вспомнилась совсем в необычной атмосфере в музее пожарной техники или на выставке, не припомню уже, где. Попали мы туда через кафедру физики, т.к. изучали тогда различные составы для тушения огня. Огнетушители же пенные изобрёл наш (ЛИАПовский) профессор Блинов, портрет   которого и встретил нас в музее к всеобщему удивлению. Гидом в музее оказался высокий мужчина с очень знакомым лицом (у меня зрительная память была очень хорошей). Как только он начал говорить, я сразу признал его: это тот самый оскандалившийся у нас «музыковед». Он, оказывается, работал лектором в обществе «Знание», ему всё равно, о чём читать лекцию (по бумажке)…  Два года или три занимались мы в «Университете культуры», пока в чём-то не провинился Колоткин. Его из института убрали, после чего заглох и «Университет культуры», давший нам много полезных знаний.
        В апреле 1961 года случилось то, чего уже давно ждали: в космос на корабле «Восток» полетел человек – наш Юрий Гагарин. После того, как в космосе побывали собачки Белка и Стрелка, стало ясно, что полёт человека – дело времени. Это время наступило 12 апреля 1961 года. Мы сидели в аудитории и ждали преподавателя немецкого языка, которая почему-то задерживалась. Вдруг она (Мария Александровна Овсянникова) быстро вошла и взволнованно сообщила, что запущен космический
 
                88    
корабль, пилотируемый нашим военным лётчиком, и что сейчас включат трансляцию и передадут правительственное сообщение. У кого-то был карманный приёмник, и мы услышали это сообщение от главного диктора страны Ю.Б.Левитана. Все закричали: «Ура!», -- и вместе с преподавателями двинулись к выходу из института. А институт уже гудел, как улей, в проходной была давка. Наконец, мы оказались на улице и направились в сторону Исаакиевской площади. Площадь уже заполнилась народом, который всё прибывал и прибывал. Всё студенчество, ликуя, вышло на улицы, кто-то уже успел написать плакаты и транспаранты, было много флагов. Начались песни и танцы. Мы, обнявшись, большим хороводом кружили по площади. Позже выяснилось, что во всём Ленинграде происходило то же самое: люди, не сговариваясь, вышли на улицы, все институты в тот день пришлось закрыть на замок. Гуляния продолжались всю ночь. Вот такое это было событие. А через пару лет в ЛИАП приехал космонавт Павел Попович с Мариной Попович (она нам тоже была известна как спортсменка-парашютистка, рекордсменка мира). Об их приезде мы знали заранее и раскупили все портреты Поповича в ближайших киосках «Союзпечати». Как раз была сессия, в этот день экзамен держала и наша группа. Все толкались в коридоре, ожидая очереди «предстать пред грозным судией». И вдруг в коридоре показалась группа людей, среди которых выделялся загорелый улыбающийся космонавт со звездой Героя на груди. «Дрожите?» – спросил он нас и пригласил в актовый зал. Конечно, все мы пошли за ним. Экзамены в этот день отменили и перенесли на другой день. Актовый зал был забит полностью, так же, как фойе и коридоры. Даже по краям сцены стеной стоял народ. Нам удалось сесть недалеко от сцены, т.к. мы собирались сдавать экзамен недалеко от Актового зала и пришли сюда вслед за Поповичами в числе первых. Павел Романович был весельчаком, он веселил нас часа два. Интересовался, как нас кормят в столовой, рассказал, что едят космонавты. Оказалось, что в космических кораблях выращивается съедобная водоросль – хлорелла, своего рода «космический хлеб». Вот он и предложил лозунг: «Хлореллу – студентам!», - т.е. выращивать её в стенах института, и все будут сыты. Очень много было подано записок в президиум, Павел Романович на все отвечал, «секретарём» при этом была Марина. Она разбирала записки по темам и самые интересные передавала ему. Когда все вопросы иссякли, все ринулись на сцену за автографами, образовалась «куча мала». Мне удалось подсунуть открытку Марине, и так у меня появился автограф Поповича (не исключено, что подписалась за него Марина: я видел, что она подписывала открытки, т.к. Попович не мог справиться с таким их количеством). Всей огромной толпой провожали Поповичей до выхода из института, они вышли в сопровождении ректора, секретаря парткома и секретаря комитета ВЛКСМ.                Секретарём комитета ВЛКСМ тогда был Рашид Биктяков, «заводной» татарин, очень упрямый, не терпящий никаких возражений против своего мнения. Институтские комсомольские конференции были скандальными, страсти накалялись до предела,

               
                89                Рашид в президиуме непрерывно вскакивал с места, прерывал выступающих, чуть ли не матом ругаясь, и этим всегда настраивал зал против себя. Поэтому часто решения принимались не в пользу секретаря, просто чтоб «отомстить» ему. Вскоре его «спихнули» с должности секретаря комитета ВЛКСМ на очередной конференции.                Секретарём парткома ЛИАПа в то время был армянин Акопян. В отличие от Рашида, он уважал аудиторию, умел пламенной речью увлечь слушателей. Говорил с заметным акцентом, образно и грамотно. Все тупиковые вопросы, как правило, решал он. Мы все его хорошо знали, т.к. на всех комсомольских конференциях он присутствовал и выступал. Мне как комсоргу тоже пришлось однажды присутствовать на партийном собрании института, когда решался вопрос о поездке на целину. Меня поразила скучная, почти унылая обстановка на собрании. Полное безучастие зала, говорил только секретарь, все послушно поднимали руки. Это собрание очень разочаровало меня, и никакого желания приблизиться к партийным делам у меня не возникало. Наши комсомольские конференции были живыми и интересными, хотя формальностей и там было много.
        В 1962 году вновь улучшились наши жилищные условия: тётушке дали двухкомнатную квартиру на проспекте Ленина (д.39, кВ. 67)! Дом был блочным, ванные были совмещены с туалетами (в народе их метко «окрестили» «гаваннами», а квартиры такие стали называть «хрущёвками»), на окнах не было подоконников, стенки между кухней и ванной и в коридоре были сделаны из прессованного картона. Ни в капитальную стену (бетон!), ни в картонную нельзя было даже вбить гвоздь, чтоб что-то повесить. Полы были дощатыми. Но на все эти недостатки приходилось закрывать глаза: ведь это была отдельная квартира! Старая же квартира на ул. Культуры осталась Ипполитовым.                Мы с бабусей поселились в первой, проходной комнате, а тётушка – во второй. Комната тётушки была очень светлой, в ней были два окна (с севера и востока), а в нашей – одно с востока, как и на кухне. На новоселье мы купили кроме люстр, штор и пр. ещё и настоящую радиолу «Беларусь-59» с клавишным тон-регистром, чему я был несказанно рад. Теперь ездить в институт я стал только на автобусе, покупая месячную карточку. Мне обычно «занимали» место Игорь, Зоя Цепляева и Лида Чиркова, но это получалось не всегда, автобус приходил на пр. Ленина уже набитый «под завязку». Здесь же подсаживались ещё трое ЛИАПовцев: Люда Титова (бывшая тётушкина ученица), Олег Иванов и Саша Чернецкий. Доезжали мы до Средней Рогатки (теперь это Площадь Победы) и пересаживались на автобус №50, который доставлял нас прямо до ул. Герцена (Большой Морской теперь). Тётушка вскоре перешла работать в новую школу, расположенную рядом с нашим домом. По соседству строился ещё один дом, а дальше закладывались новые дома. Тогда стал действовать знаменитый конвейер по возведению крупнопанельных домов, собирались которые очень быстро, по этажу в день, если не было сбоев в подвозке панелей с домостроительного комбината. Никита (Хрущёв) пообещал каждой семье отдельную квартиру, такие дома он планировал как временные
               
                90                (лет на 40), но они стоят уже 50 лет, и что с ними делать – никто не знает. А ещё Хрущёв обещал к 1980 году построить в СССР коммунизм; теперь всем известно, что из этого получилось. Бабушка моя (Анна Матвеевна) свято верила в Бога, и я, богохульствуя, заводил иногда с ней «атеистические беседы», видя в её руках Библию. Она была неграмотной, ни одного дня не поучилась в школе, но читать и писать кое-как умела. Читала она только Библию, шепча слоги, да иногда заголовки в газетах. Как раз в апреле, в годовщину полёта Гагарина, я стал её «просвещать». Не увидел, говорю, Гагарин ни неба, ни Бога, ни Илью Пророка (она считала, что небо находится за облаками, а когда гремит гром – это Илья Пророк едет на огненной колеснице). Ракеты наши, говорю, уже дальше Луны улетели и движутся к Солнцу, передают на Землю информацию, нигде никакого неба не обнаружили. Она даже всплакнула, видно, говорит, скоро конец света наступит, раз вы на небо полетели. А Бог, говорит, всё равно есть! Было ей тогда 72 года. Через год весной она заметно сдала, ничего сама уже делать не могла. В двадцатых числах апреля тётушка вымыла её в ванне, а дома было очень прохладно, и бабушка простудилась. Она пластом лежала на диване, простуда переросла в воспаление лёгких, и рано утром 2 мая 1963 года она умерла у нас на глазах в присутствии врача «Скорой помощи». В праздники все учреждения не работали, оформить все документы мы могли только 5 мая, всё это время она лежала дома в гробу. Похороны были 6 мая. За час до назначенного времени я поехал на кладбище, по пути зашёл за Игорем Косенковым. Придя на отведённое нам место, мы не обнаружили вырытой могилы. Бросились искать рабочих, с трудом нашли их совсем в другом месте кладбища: копали другую могилу, и ещё одна была на очереди! Ругаться мы с Игорем не умели, поэтому взяли лопаты и побежали сами рыть могилу. Ох и тяжела была земля! Когда с трудом углубились на 1 метр, я дал Игорю 10 рублей и попросил его на такси мчаться к нам домой и задержать процессию, а сам остался копать. Скоро появилась вода. Когда привезли бабушку, воды было уже по колено. Вдвоём с Игорем вёдрами стали вычерпывать воду, едва справляясь. Когда похороны закончились, мы едва стояли на ногах, все чумазые и вонючие. Долго перед поминками мылись у нас в ванной…  Летом Николай Никифоров из Череповца(!) переправил нам ограду, сваренную на заводе, привёз на грузовике с Московского вокзала в Колпино, и мы с ним её установили…                Осенью того же года в праздник 7 ноября мы, школьные товарищи (В.Власенко, В.Пчёлкин, И.Щербаков и я) решили отметить праздник в ресторане на Комсомольском канале. Гуляли по городу с гитарой и фотоаппаратом, дурачились, увидели вдруг ресторан – и решили. Днём в ресторане почти никого не было, поэтому нам обрадовались. Денег с собой много не было, хватило лишь на коньяк, шампанское и лёгкую закуску в виде лимона и салата. Правда, когда коньяк закончился, «наскребли» ещё на бутылку. Коньяк с шампанским пьётся легко, поэтому я ничего не ел, жевал лишь дольку лимона. Что-то пели под гитару (Пчёлкин мог немного «тренькать»), потом, разогретые, вышли на улицу


                91                                и больше я ничего не помню. Очнулся дома на диване во всей одежде, при галстуке и при тётушке. Тётушка сказала: «Слава Богу, живой!» -- и неожиданно заулыбалась. Рассказала, что меня домой приволокли ребята и уложили прямо на диван, проспал я остаток дня и ночь, она боялась шевелить меня, расстегнула только галстук. Ночью всё время проверяла, дышу ли я. Вот такая это бомба – коньяк с шампанским!                В то время я часто стал навещать своего друга Володю Смирнова. Он был уже женат, его жена Нина имела комнату на ул. Вавилова, там они и жили втроём с сынишкой Алёшкой. Нина старше Володи на целых 10 лет, до рождения сына работала учителем, а сейчас перестала работать, посвятив себя целиком семье. Вот так «тихий» Володя обошёл всех нас на повороте! Нина создала в доме настоящий уют, мне очень нравилось бывать у них. На полу в комнате на всей площади лежал палас, по которому «путешествовал» Алёша, игрушки обычно «разбегались» по всему полу, а перед сном Нина с сынишкой не спеша собирали их в огромный короб. Когда Алёша засыпал, мы садились за стол и играли в карты или в шахматы (с Володей, если Нина была занята). На столе, как в сказке, появлялись всякие яства и вино. Водку мы вообще не пили, любили марочные вина: «Злато поле», «Солнечная долина», «Наурское», «Кокур». Пока Нина собирала на стол, Володя старательно разлиновывал в специальной тетради карандашом и обязательно по линейке игральные таблицы (для преферанса или «кинга» и «тысячи»). Такие тетради после полного заполнения он клал «в архив». В конце года Володя скрупулёзно подсчитывал годовой результат и объявлял «Короля года». Мне не раз доставался титул «Короля Кинга». Играли всегда на деньги по очень скромным ставкам, проигрыш складывался в банку, а на следующем сборе он оказывался на столе в виде вина или лакомств. Изредка с нами проводил вечера Валера Симачёв, который всегда вносил коррективы, предлагая устроить «Вечер восточных сластей», «Вечер мороженого» и пр., что мы всегда поддерживали. У Смирновых дома всегда был уют, что нас притягивало. В выходные дни мы часто, нагрузив сумку продуктами, уходили на Ижору или в парки Пушкина и Павловска. Погуляв и поиграв в мяч, усаживались на травку (Нина всегда брала с собой какие-нибудь подстилки), устраивали пикник, после чего Алёшу укладывали поспать, а сами брались за карты. Частенько к нам присоединялись Локти – Володина сестра Аля с мужем Володей (его фамилия – Локоть). Аля в карты не играла, а Володя – с удовольствием.
        По институту пронеслась весть, что в этом году (1962) лиаповский строительный отряд в составе сборного ленинградского отряда студентов поедет на целину и что уже идёт отбор студентов. Брать будут только «порядочных», успевающих студентов.  Иринка с Валюхой первыми подали заявления и познакомились с будущим начальником отряда Дмитрием Фёдоровым. Он им очень понравился, и они принялись нас агитировать за поездку в Казахстан. Нас с Игорем Семёновым агитировать и не надо было, мы сразу



                92
приняли решение: едем! Освоение целины началось с середины 50-х годов, была разработана целая государственная программа, крестным отцом которой был Н.С. Хрущёв. Предстояло распахать миллионы гектаров залежных земель на юге Сибири и севере Казахстана, засеять их и тем самым решить «продовольственную проблему». До сих пор основную долю зерна приходилось покупать за границей, тратя на это золотой запас государства. Предстояло, естественно, много строить: рабочие посёлки, элеваторы, дороги, парки уборочной техники… На восток пошли эшелоны с добровольцами и с техникой. Об этом много написано, снято фильмов. Целина была объявлена всесоюзной комсомольской стройкой, позже появился термин «Планета Целина». По радио начали регулярно передавать рассказы о целинниках, концерты по их заявкам, появились песни о целине и «гимн» целинников, который всегда предшествовал этим передачам: «Едем мы, друзья, в дальние края, станем новосёлами и ты и я!». Десятки тысяч людей уехали на целину навсегда, стали «новосёлами», это слово было у всех на устах. Строителей требовалось огромное количество, вот и решили привлечь к этому студентов (на летние каникулы, включая и сентябрь – с июля по октябрь). Из нашей группы подали заявления многие, а разрешили ехать шестерым: Горячёвой, Шлехановой, Степанову, Семёнову, Косенкову и мне. Весь отряд состоял из 50 человек. Экзамены нам разрешили сдать досрочно. Тётушка не возражала против моей поездки. И вот в самом конце июня наш весёлый эшелон под звуки оркестра отошёл от перрона Московского вокзала. Через 4 дня мы прибыли в г. Кзыл-Ту Кокчетавской области Казахстана. Нам предстояло помочь зерносовхозу «Толбухинский» в постройке производственных объектов. В одном вагоне с нами приехала группа ребят из ЛМИ (Первого Медицинского института), с которыми мы сдружились в дороге. Они разъехались по всем отрядам в качестве врачей-практикантов, но прекрасные отношения с нашим отрядом у них сохранились надолго. У нас в отряде остались Наташа Юргенева и Володя Захаров. Впоследствии они поженились, сейчас живут в Вологде, Володя стал Заслуженным врачом Росии. А тогда мы были самыми первыми их пациентами. Место для отряда мы выбрали в единственной рощице на окраине Кзыл-Ту, рядом имелся искусственный котлован, в котором имелась вода! Поставили нам три большие армейские палатки – две для жилья и одну для кухни, привезли железные кровати и тумбочки, и – всё. На улице под навесом (от солнца) мы соорудили длинный стол на 50 человек, и целинная жизнь началась. На кухне дежурили поочерёдно по 4 человека, как могли, готовили еду на весь отряд, Завхозом была Тася Удалова, веселушка-певунья, фамилия ей весьма подходила. За продуктами она ездила на всём, на чём только можно было: на телеге, на машине, на тракторе и даже на мотоцикле, где она их находила – неизвестно. Кзыл-Ту (в переводе – Красное Знамя) – небольшой районный городишка, не имеющий никаких достопримечательностей, напичканный всевозможной сельхозтехникой. Из отряда мы никуда не отлучались, ведь у нас был «курорт»: имелась вода и берёзовый лесок! А вокруг города – степь без единого деревца, выжженная зноем. Тот год был очень засушливым, посевы зерновых выжили
 
                93
только в северных районах Казахстана, получился «прокол». Уже позже мы узнали, что у Хрущёва было много противников освоения целины, в том числе и всё коренное население степей. Они говорили, что нельзя разрыхлять верхний слой почвы, урожаи будут только первое время, но со временем суховеи всю рыхлую почву превратят в пыль. Хрущёв никого не послушал, всех «победил», а в конце концов и получилось то, что предрекали «аборигены». Позже стали случаться «жёлтые бури», весь плодородный слой был поднят в воздух и унесён невесть куда, много почвы осело в Арале, после чего он и начал исчезать. Хрущёва к тому времени уже не было… По дороге в Кзыл-Ту мы видели ковыльный участок степи. Ковыль смотрелся очень красиво на солнце и на ветру, это как бы серебряное море, лениво колышущееся пологими волнами. А в местах, где есть влага, растёт огромный, «жирный» камыш, шелестя густыми метёлками. Далеко в разных местах степи виднеются «дымки»: это – столбы пыли, поднятые вихрями и медленно передвигающиеся. Вскоре действие такого вихря мы испытали на себе в своём лагере. Отряд собрался на обед, все расселись за общим столом, ожидая, когда «официанты» начнут раздачу. Перед каждым на столе стояли миски, кружки, лежали вилки, ложки (вся посуда была алюминиевая), лежал лук и хлеб, нарезанный горками. Вдруг наша роща зашумела листвой, мы все разом оглянулись и увидели бурый «водоворот», идущий прямо на нас, в воздухе кружились листья, бумаги, щепки вперемешку с пылью, и всё это накрыло нас. Все закрыли глаза, а когда их открыли, на столе ничего не увидели: всё разметало в разные стороны. Долго чертыхались, собирая по округе посуду, а потом пообедали с песочком. Зато ночи в степи исключительно тихие: ни ветерка, ни одного летающего насекомого, ни звука, и ярчайшие звезды на чёрном небе. Над моей койкой в крыше палатки зияла дыра, через которую можно было смотреть на эти звёзды.                Как-то раз мы были свидетелями красочного явления. Уже улеглись спать, как вдруг услышали растерянный крик Игоря Косенкова, задержавшегося снаружи: «Смотрите! Смотрите! Солнце всходит!» Все, в чём были, выскочили из палаток. Действительно, с запада поднимался вверх огненный столб, постепенно превращаясь в шар. Вдруг он выпустил яркие шлейфы в разные стороны, стал уменьшаться в размерах и медленно тускнеть. Стали подшучивать над Косенковым: какое же солнце на западе! Но потом сказали ему спасибо: он нам продемонстрировал запуск баллистической ракеты (очевидно, с Байконура). Назавтра надеялись услышать сообщение ТАСС, но ничего не сообщили. Кстати, единственным источником информации о событиях в мире, для нас был транзисторный приёмник, электричества в лагере не было.                Постепенно все акклиматизировались и втянулись в трудовой процесс. Основной объект, который нам достался – арочный коровник, на нём работало больше половины отряда, в том числе я и вся наша компания. Небольшую бригаду ребят отправили на строительство новой кирпичной школы, там был недостаток каменщиков. Ещё одну бригаду (8 человек) отправили в отделение совхоза за 20 км от нас (в посёлок Муртук).
 

                94
Подъём для нас объявлялся в 8 часов ударами в большой таз. В 9-00 все отправлялись на объекты. Обед – с 13 до 14 часов, конец работы – в 17 часов. Отбой – в 23-00.                Арочный коровник – довольно оригинальное сооружение, лёгкое, тёплое, быстро возводимое и дешёвое. Строится он так. На ровном месте прямо в степи устанавливаются в ряд (параллельно друг другу) ажурные бетонные арки с отверстиями по всей своей длине, которые скрепляются между собой обрешёткой – толстыми деревянными жердями, вставляемыми в отверстия в арках и крепко привязываемые к дугам арок проволокой. Высота такого «скелета» получается около 5 метров, ширина у земли – около 10 м, а длина – любая, какая требуется. Наш коровник был в длину 50 метров. Затем вся наружная поверхность, в том числе и с торцов, покрывается матами из камыша. Маты эти (размером 2,5 х 1,5 х 0,25 метра) изготавливаются на специальном станке прямо в месте, где растёт камыш. Маты рядами укладываются на обрешётку коровника и крепятся к ней проволокой. С торцов оставляют отверстия, которые позже, на зиму, превратятся в ворота. Затем начинается самая трудоёмкая операция: обмазывание всего коровника липучей массой (мы её ласково называли «грязькой»). Приготавливается она из обыкновенной местной почвы с добавлением мелкой соломы, воды и немного автола. Когда обмазка засохнет, сверху всё покрывается тонким слоем цементного раствора, чтоб дождь не размыл «грязьку». Вот и всё. К нашему приезду скелет коровника был уже смонтирован, а на дальнейшее изготовление просто не было рук (трудоёмкость-то большая!) Маты мы уложили за неделю. Когда случалась задержка с матами, несколько наших ребят ездили на их изготовление и перевозку к коровнику. И вот началась самая необычная работа – «намаз». Для приготовления небольшого количества грязи используют лошадь, которая топчет массу копытами. Нам же дали трактор-бульдозер ДТ-54. Вдоль коровника трактор сделал широкую траншею, в которой и месили грязь гусеницами. Воду, солому и автол подвозили нам на машине. Почва здесь очень странная: на солнце она – как бетон, стоит её хорошо смочить водой, она начинает разбухать подобно тесту и налипать на всё, что в неё опускается. Так и готовили нашу «грязьку»: просто лили из шлангов под гусеницы воду и подбрасывали периодически солому, липкой массы становилось всё больше и больше. Под конец по всей длине выливали немного автола и перемешивали ещё раз готовую массу с автолом (чтоб она подольше не высыхала). Эту массу вёдрами таскали к коровнику и размазывали руками по поверхности ровным слоем 3-5 см. Размазывали, в основном, девушки, а парни накладывали лопатами грязь в вёдра и таскали по два ведра. Полное ведро весило около 15 кг, так что за день мы изрядно уставали первое время. Часто отрывались ушки у вёдер, возникала нехватка вёдер, приходилось наполнять их не полностью. Когда обмазали периметр коровника с земли, пришлось строить леса по всей длине с двух сторон, постепенно наращивая их до самого верха. Самое сложное было обмазывать макушку коровника, т.к. очень тяжело было таскать туда вёдра. Мы не унывали, работали добросовестно, облепив коровник, как муравьи. Работали с песнями,


                95
хохотали непрерывно, всё время подтрунивая друг над другом. Больше всех в этом преуспевал Игорь Семёнов. Жара была неимоверная, работали в купальниках, к концу дня перемазывались хуже поросят. После работы ехали прямо в котлован и мылись, мылись…   Закончили обмазку и цементирование за полтора месяца. Комиссия приняла нашу работу без замечаний. Местный народ не верил вообще, что студенты это сделают. А мы сделали бы ещё быстрее, если бы не хроническая нехватка материалов: то матов нет, то воды, то цемента; то техника ломается, то тракторист «болен». В последнее время грязь на тракторе готовить научился я и довольно часто это делал. Тракторист Володя, видя наши успехи, вообще стал «филонить», приходил только с утра завести нам трактор, а потом или спал или гулял где-то. Однажды произошёл забавный случай. Отказала гидравлика управления «лопатой» на тракторе. Володя возился с лопатой, а мы лежали невдалеке и «травили» анекдоты, т.к. «грязька» закончилась. Вот он что-то перебрал в гидравлике, но лопата только дёргалась, а всё же не поднималась. Он крикнул нам, чтоб мы помогли подтолкнуть лопату вверх. Мы подошли и стали пытаться все вместе приподнять лопату от земли, но всё было тщетно. Так продолжалось несколько раз, наших усилий не хватало. А Иринка Шлеханова дремала. Но вот она подняла голову, увидела наши тщетные попытки, быстренько к нам подбежала, ворча на ходу что-то нехорошее про лопату, мы картинно расступились, давая ей дорогу, и только она прикоснулась к лопате, как та, к всеобщему изумлению, легко поднялась вверх. Все так и покатились со смеху на землю, в том числе и Иринка. Ну, говорим, и набралась же ты сил на целине! Поборола шесть мужиков и трактор! А получилось, как объяснил Володя, что как раз в этот момент прочистилась какая-то трубка от грязи, и всё снова заработало нормально. Мы так развеселились, что начали помогать трактору месить грязь (своими ногами), бросать грязь друг в друга и валяться в ней. В результате работа прекратилась, после чего поплелись мы мыться в котлован.
        Когда работа на коровнике приближалась к концу, начались поиски других объектов. Оказалось, что больших объектов, где бы могли работать все вместе, нет. Совхоз был не готов к нашему приезду.  Переговорами с совхозом занимались начальник отряда Дима Фёдоров и  мастер Борис Красс (студент ЛИСИ, это была его преддипломная практика. Надо сказать, что он оказался хорошим мастером-строителем). Предложили нам достроить телятник, который давно стоял без крыши. Крыша была запланирована сборной, с металлической арматурой, но где-то потерялась, до совхоза не дошла. Поэтому решили сделать её деревянной, т.к. совхоз получил целый вагон леса. В отряде образовали бригаду плотников, в которую я сразу и подался, за мной последовал и Игорь Семёнов. Но сразу приступить к работе мы не смогли, т.к. материал на телятник следовало ещё завести. Бригадиром избрали моего тёзку, Юрия Николаевича Журавского. Часть ребят с арочного коровника перевели на стройку (школа и жилой дом), а большинство девушек определили на подготовку старой школы к учебному году (отряд
 

                96
взял шефство над школой). А мы, плотники, занялись пока что ремонтом кровли на свинарнике. Работа несложная: настелить рубероид на горячий битум. Только вот битум надо готовить, варить его в специальной ёмкости. Чтоб эту смолу разогреть и довести до кипения, требуется часа два времени, а приготовить её надо к 9-00. Приходится рано вставать, поэтому я добровольно взялся за эту работу, т.к. всегда вставал раньше всех. К приходу ребят на свинарник смола уже булькала в котле, мы вёдрами на канате поднимали её на крышу, разливали по старой кровле и приклеивали к ней рубероид. Работа была очень жаркая, жарило и сверху (Солнце), и снизу (битум). Однажды случился казус. Закончив одну сторону крыши, мы перешли на другую. После того, как было разлито первое ведро смолы, внизу послышался истошный визг поросят. Недоумевая, мы выглянули из-за карниза и увидели с визгом бегающих поросят вокруг свинарника с чёрными пятнами на боках. Хрюшки, по-видимому, дремали у стенки свинарника, спрятавшись от солнца, и сверху на них потекла кипящая смола. Кто же мог догадаться, что внизу лежат поросята! Эта история так на нас подействовала, что мы сами стали дико визжать и хрюкать после каждого вылитого ведра смолы, особенно преуспевал в этом наш бригадир. Это почти вошло в привычку, придя в лагерь на обед, мы стали визжать по поросячьи, прося скорее накормить нас, и хрюкать одобрительно за обедом. В результате Лида Нечаева даже сочинила частушку на эту тему (для концерта в местном клубе):                Как в мальчишечку влюблюсь, сердце так и тукает,                Подойти ж к нему боюсь: с бородой и хрюкает!                Закончив крышу на свинарнике, бригада перешла на телятник, как раз туда привезли лес. После бурных обсуждений, как надо строить, работа началась. В первую очередь сверху уложили один венец, на которые надо уложить подстропильные балки. Шестиметрового бревна на балку не хватало, пришлось стыковать два бревна, но для этого понадобилось установить вдоль всего телятника опорные столбы, да ещё залить фундамент под каждый столб. Вскоре стало ясно, что брёвен на стропила будет мало, а досок на обрешётку нет вообще, есть только на потолок. Поэтому работали мы, не сильно нагружаясь. К тому же было очень жарко, солнце жгло невыносимо. Но рядом был котлован, мы часто туда наведывались, чтоб окунуться. Применяли «хитрость»: на время купания оставляли двух человек, имитировавших рабочий процесс (чтоб в лагере, расположенном тоже недалеко, не догадались о наших купаниях). Пожалуй, мы с Игорем были лучшими «имитаторами»: лёжа на досках с молотками в руках, пели песню «Дубинушка», стуча в такт молотками, и орали иногда во всё горло: «Раз, два – взяли!»… В конце - концов стропила мы всё же поставили, настелили потолок и набили обрешётку, а покрыть крышу не успели, т.к. крыть было нечем. 
        Перед первым сентября меня привлекли к шефской работе в школу. Надо было оформить несколько стендов. После того, как был готов первый стенд, который учителям


                97 
очень понравился, на меня «навалились». В результате я переделал почти все стенды в общем коридоре. Над входом в школу висел невзрачный плакат «Добро пожаловать!»     Мне пришла идея сделать настоящий транспарант во весь фронтон, для чего потребуется немало красного полотна, кисти и белая гуашь. Кисти и гуашь нашли быстро, а полотнище искали долго, но всё же принесли: сняли его с длинного стола в одном из кабинетов. Брус для рамы пришлось мне самому добывать, для чего я отправился на местную лесопилку. Рабочие, узнав, что я из студенческого отряда и хочу помочь школе, быстро напилили мне кучу бруса и даже привезли его к школе на своей машине. В результате к концу августа транспарант из красного полотнища с крупными белыми буквами «Добро пожаловать!» красовался на фронтоне школы. А я заразился новой идеей: сделать в подарок школе хорошую классную доску, т.к. их доски были в плачевном состоянии. Бруса оставалось достаточно, мы перевезли его к нам в лагерь, и я принялся за дело (в свободное от основной работы время)! Доску я смастерил поворотную: на раме, которая стояла на крепких ногах, и фиксировалась в вертикальном положении простыми деревянными фиксаторами. Вот только не нашлось монолитного щита, по которому пишут, пришлось сделать его из старого коричневого линолеума, т.к. ничего другого не нашлось. Утром первого сентября мы на машине привезли доску в школу и вручили её на торжественной линейке под гром аплодисментов. На память об этой работе у меня осталась Почётная Грамота Кзылтусского райкома ВЛКСМ «За шефскую помощь»… За неделю до первого сентября пошли мы в степь погулять своей компанией. Валюха Горячёва вспомнила, что её сестра Татьяна пойдёт в первый класс, и стала писать ей письмо. Кто-то предложил послать ей коллективное поздравление. Боб Рогозин нарисовал на листке девочку с косичками в белом переднике с цветком в руках, и все стали приписывать свои пожелания Танюшке, которую все знали очень хорошо, т.к. часто бывали у Горячёвых. А я почему-то начал сочинять стишок, и через 10 минут написал его рядом с рисунком: «Первый раз по школьной дороге ты с цветочком в руке идёшь…». Всем моё сочинение понравилось. В результате вместо скромной Валюхиной писульки получилось объёмное послание, которое мы тут же отнесли в Кзыл-Ту на почту. В 2000 году, когда мы встречались в декабре у Игоря Семёнова на традиционном «слёте» целинников, вспомнили об этом эпизоде; выяснилось, что Валюха забыла о нём начисто. Для меня это было неожиданным, Я-то до сих пор помню наизусть это стихотворение.                Иногда у меня появлялось желание порисовать. Тогда я брал альбом, на всякий случай захваченный из дома, карандаши и уходил в кусты. Рисовал, в основном, гипотетические самолёты, основываясь на  фото зарубежных самолётов в журналах. Однажды в журнале «На страже Родины» увидел наш неизвестный военный самолёт в полёте, сопровождаемый истребителями. Скопировал это фото, пририсовал фон в виде облаков, - получился неплохой рисунок (он сохранился до сих пор). Уже позже узнал, что этот красавец – сверхзвуковой стратегический бомбардировщик Мясищева «М – 80».


                98
          Сентябрь пролетел быстро, и в самом конце месяца отряд покинул Кзыл-Ту, увозя с собой кучу Почётных грамот, Переходящее знамя райкома комсомола, вручаемое лучшей комсомольской организации, и заработок – в среднем по 60 рублей. Все были в отличном настроении, посвежевшие и загорелые. Через три дня наш эшелон встречали на Московском вокзале. Нас встречала почти вся наша группа. Ребята приготовили нам «сюрприз»: хором грянули новую песню Пахмутовой «Главное, ребята, сердцем не стареть…», и были немало удивлены, что мы подхватили песню и пропели с ними до конца. У нас ведь был приёмник, и эту песню мы сразу же приметили и даже исполнили на концерте в клубе совхоза. Целый месяц мы с Игорем Семёновым печатали фотокарточки, обработали около 20 фотоплёнок, снабдив снимками всех желающих. Затем с Женей Степановым готовились к фотовыставке в Таврическом Дворце, где был организован грандиозный бал целинников. После торжественной части в Белоколонном зале заиграл настоящий оркестр, и мы кружились допоздна между колоннами. Столы были накрыты в фойе за счёт Горкома ВЛКСМ. В институтской газете долго печатали целинную тему, в этом и мне пришлось поучаствовать…
        Настоящий сюрприз ждал нас в институте: наш поток был переформирован в связи с созданием нового факультета «Радиоэлектроники и вычислительной техники». Наша 205-я группа частично была переведена на новый факультет и стала группой № 409, чуть меньше половины старой группы осталась на прежнем факультете. Вся «наша» компания оказалась на четвёртом факультете. Вскоре состоялось собрание новой группы, старостой выбрали Голубева Валеру, профоргом – Тамару Шуманскую, а комсоргом, как я ни отбивался – меня. Новая группа в последствии стала очень дружной и сильной.  Теперь в группе оказалось сразу 6 девушек! Мы стали первым выпуском с четвёртого факультета. Деканом факультета был Персиянов, зам. декана – Станислав Стефанович Дунин-Карвицкий, очень жизнерадостный, остроумный человек с великолепной памятью, дружелюбный и честный. Все мы его уважали, как отца родного.                В расписании появились новые предметы, стал заметен уклон в сторону вычислительной техники: «Основы ВТ», «Алгебра логики», «Теория информации», «Кибернетика» и т.д. Теорию информации читал великолепно Лившиц, так чётко и понятно, несмотря на сложность предмета, что он стал одним из моих любимых предметов, так же, как и «Алгебра Буля» (логики). Предстояло завершить и «старые» нудные предметы: философию марксизма-ленинизма, ТОЭ, Теормех, Сопромат. К философии у меня появился даже некоторый интерес, вернее, к основным её темам, не связанным напрямую с марксизмом-ленинизмом. В этом – заслуга лектора и преподавателя Порхачёва. Он был уже стареньким, одиноким мужчиной, очень скромным, всегда в одном и том же костюмчике без галстука, худеньким и небольшого роста, но с большой головой. Прекрасно читал сильным басом, почти «левитановским». Все его, если не любили, то уважали.


                99               
 На экзамене по философии я неожиданно для себя получил «отл». Порхачёв, видя мои затруднения с поиском «воды» во время ответа, начал задавать вопросы, отвечать на которые всегда проще, и я на все вопросы ответил коротко, но правильно. Он произнёс: «Вы правильно понимаете предмет», - и «вкатил» мне 5 баллов!                «Теоретические основы электротехники» читал Иванов Михаил Васильевич («Мишка»), очень своеобразный мужчина, любитель «заложить за воротник». Иногда от него шёл такой «аромат», что в первых рядах было тошно сидеть. Был он всегда с красной физиономией, заметно косноязычным, но с юмором. Почему-то он уважал Игоря Косенкова, очевидно, за его здоровый вид. Игорь частенько опаздывал на первые лекции, а ТОЭ всегда читалась с утра как наиболее сложная дисциплина. Когда Игорь, красный, как помидор, тихонько протискивался в аудиторию, Мишка расплывался в улыбке, приветствуя его: «О! Косенков! Опять электричка заблудилась, извините, я без Вас начал!», - или что-то другое в этом духе. На экзамене он проболтал с Игорем о чём-то другом, не о ТОЭ, но поставил ему оценку «хорошо».                Запомнился мне экзамен по «Теормеху». Предмет читал Морозов по прозвищу «Чи нулевое», добрейший человек. Полной противоположностью ему был старший преподаватель Нецветай, который тоже принимал экзамен. К Нецветаю никто не хотел попасть, ходил слух, что он ни разу никому не поставил 5 баллов. Так уж получилось, что меня «запихнули» к Нецветаю. Он молча выслушал мой «доклад» по билету безо всяких эмоций и задал дополнительный вопрос, на который я ответил. Но не ставить же «пятёрку»! За первым вопросом последовал второй, третий, – а я всё правильно отвечал. Это его, похоже, «задело», и вопросы посыпались один за другим. Он не давал мне закончить ответ на предыдущий вопрос, как уже задавал следующий. Я тоже вошёл «в раж» и отвечал, не задумываясь. Стоило бы мне остановиться в раздумии, и он бы сразу удовлетворился и поставил «хор», но я мобилизовал свою память и не сдавался, заметив, что и «Чи нулевое» поглядывает в нашу сторону. Ребята подсчитали, что Нецветай задал мне 15 дополнительных вопросов! Дальше мучить меня, наверное, стало неудобно, и он с моей зачёткой подошёл к Морозову (Нецветай не имел права ставить оценку в зачётку). На вопрос Морозова, что поставить, он промолвил: «Надо поставить сполна!». Меня все поздравляли в коридоре по этому поводу.                Самые же великолепные отношения у меня были с Валентином Александровичем Потёмкиным, который вёл «Сопромат» - самый сложный и нелюбимый у студентов предмет. На первом практическом занятии он, дойдя до моей фамилии, поинтересовался, не учились ли в ЛИАПе мои родственники, а когда я ответил утвердительно, обрадовался этому и тут же предложил мне идти к доске решать задачу. Задачку, к счастью, я решил. После занятий он попросил меня задержаться. В беседе сказал, что мои братья очень хорошо себя зарекомендовали в его науке. И предложил мне поработать в студенческом научном обществе (СНО) на его кафедре. Я конечно, согласился. Позже он привлёк в СНО


                100
ещё  Виталия Евсеенко из нашей группы, и мы занялись под руководством Потёмкина испытанием образцов различных пластмасс на прочность и твёрдость. В лаборатории имелось соответствующее стендовое оборудование для определения предельных усилий на разрыв и смятие, а также для определения твёрдости по методу Бринеля. Виталий постепенно отошёл от этого дела, а я увлёкся и прозанимался в лаборатории всю зиму, а к весне собрал все материалы и начал составлять отчёт. Потёмкин предложил мне выступить с докладом на студенческой научной конференции, с чем я после некоторых колебаний (струхнул!) согласился. Все доклады конференции были опубликованы в институтских научных журналах, так что это был мой первый опубликованный труд. Конечно, я получил поблажки от Валентина Александровича в части учёбы. Однако, не желая «ударить в грязь лицом» перед товарищами и особенно перед Потёмкиным, я к «Сопромату» стал относиться серьёзно и стал понимать эту науку. Когда кто-нибудь на занятиях не мог ответить на какой-то вопрос, Потёмкин «поднимал» меня, и мне, как правило, удавалось справиться с вопросом. Потёмкин был очень доволен. На экзамене он меня ни о чём не стал спрашивать, посмотрел лишь мельком, что я написал на доске, поставил «отл» и пожелал дальнейших успехов. Был он весьма интересным человеком: спокойным, бритым наголо и поэтому казавшимся «ушастиком» - уши торчали на бритой голове, но слышал он очень плохо, был почти глухим (контузия во время войны) и ходил постоянно со слуховым аппаратом. Ему было тогда лет 60. Через 10 лет на вечере встречи я с сожалением узнал о его смерти.                Нельзя не сказать ещё о «грозном» Шишкине Владиславе Александровиче, преподавателе черчения. Черчение было одним из основных предметов, занимало много времени, т.к. в те годы большие требования предъявлялись к графике и шрифтам. Чертили или тушью или карандашом. Получить зачёт у Шишкина считалось сложным делом. Он был строгим на вид (носил золотые очки в очень тонкой оправе), интеллигентным во всех отношениях, обладал тонким юмором с изрядной долей ехидства. Чертежи он обычно проверял так: ставил лист ватмана перед собой вертикально на вытянутых руках, созерцал его, плотно сжав губы в ехидной усмешке, затем переводил изумлённый взгляд на автора, короткое время разглядывал его, и молча или с колкими замечаниями возвращал чертёж, предлагая зайти ещё раз. Я очень любил чертить и старался, поэтому мои чертежи он очень внимательно изучал и, если возвращал, то безо всякого ехидства предлагал что-то подправить, грубых ошибок у меня никогда не было. А один из моих курсовых проектов, в котором была точно вычерчена деталь станка в виде многозаходной спирали, он поместил под стекло в качестве образца. Однажды произошёл забавный случай, связанный с Шишкиным. Некоторое время в одном из «крыльев» ЛИАПа, в том, где располагалась кафедра черчения, на двух первых этажах размещалось студенческое общежитие (не хватало мест в основном общежитии). Ребята назвали Шишкиным шустрого кота, которого кормили обычно по утрам перед уходом на


                101
занятия. И вот кто-то выглянул из комнаты и несколько раз позвал кота: «Шишкин! Шишкин!»  А по коридору, направляясь на кафедру, в это время проходил настоящий Шишкин. Он остановился, с изумлением посмотрел на студента и покрутил пальцем у виска, а паренёк растерянно поздоровался и спрятался в комнату. Спустя некоторое время из комнаты донёсся взрыв хохота, а Шишкин шёл и оглядывался, ничего не понимая.
        Весной вызвали меня вдруг в отдел кадров и сообщили, что я командируюсь в одну из школ Колпина для бесед с выпускниками с целью привлечь их внимание к ЛИАПу. Оказывается, 100 студентов направляются с этой целью в разные школы, кто нас выбирал – не знаю. Вручили командировочное удостоверение, которое надо было отметить в школе, и памятку о том, что можно говорить, и пожелали успеха. Не люблю я такие неожиданные мероприятия, но ничего не поделаешь. Приехал я в школу на Тверской улице, директора на месте не оказалось. Зашёл к завучу, предъявил удостоверение, объяснил цель прихода. Оказывается, меня тут знают (через тётушку), сразу организовали встречу с десятиклассниками, собрав всех в Актовом зале. Сначала я оробел, увидев сотню глаз, внимательно на меня уставившихся, потом заметил знакомых девушек и ребят из нашего дома, кивнул им и пришёл в себя. Целый час рассказывал им о ЛИАПе и отвечал на вопросы, интерес у ребят был. Потом ещё долго меня не отпускали в коридоре. Встреча прошла успешно, человек пять решили поступать в ЛИАП. Но я так и не узнал, поступил ли кто-нибудь в наш институт.
        Приближалась весенняя сессия, а тут как раз началось активное движение «Целина – 1963». Комитет комсомола «насел» на нас, прошлогодних целинников, видя в нас будущий руководящий состав. Закончилось это тем, что я оказался «Заместителем командира отряда по политвоспитанию» или «Комиссаром», «Замполитом», а попросту – комсоргом одного из отрядов, командиром которого стал Симонов Сергей. Всего ЛИАП посылает на целину четыре отряда! Из нашей группы решили ехать только мы с Игорем Семёновым. По целинным делам мне часто приходилось ездить в Смольный, где находился Горком комсомола. Всей подготовкой к целине руководил Анатолий Ежелев, ставший позднее Инструктором Горкома КПСС и известным в Ленинграде журналистом. Рядом с Горкомом ВЛКСМ, на площади Растрелли, находилось красивое здание с колоннами, внушавшее уважение одним своим видом. Через массивные двери входили и выходили прилично одетые люди, их было множество. Я поинтересовался, что это за заведение. Ответили, что это какое-то «важное» КБ. Мне подумалось, что не плохо было бы поработать в таком КБ. И не подозревал я, что уже через год с небольшим перешагну порог этого заведения и «задержусь» там на целых 29 лет!                Сессию мы сдали успешно. После одного из серьёзных экзаменов пошли доброй половиной группы в кафе, отметили свои успехи, а потом отправились в Парк Победы,
 

                102   
прихватив из кафе вина. Во всё горло орали песни (хорошие), а было уже поздно. Кончилось всё тем, что прямо в парк приехал «Воронок» и увёз всех в отделение милиции. У меня и ещё у кого-то оказались с собой документы. Милиция всё проверила, убедилась, что мы действительно «мирные» студенты ЛИАПа и отвезла нас к общежитию! Пожурили, конечно, за то, что мы не давали спать жителям близлежащих домов – кто-то из них пожаловался на нас по телефону «02».                После сессии мы сразу уехали на целину. Пребывание на целине 1963 года я запечатлел в «Дневнике» (см. далее). На этой целине я окончательно сдружился с Сашей Чернецким.   Он был на целине и в 1962 году. В первый же день в «Толбухинском» он сломал руку и чуть было не уехал обратно. Но мы «отстояли» его, пристроив почтальоном и сторожем в лагере, а также «кухонным мальчиком». Саша учился на первом  (приборостроительном) факультете, жил в Колпине на ул. Веры Слуцкой в частном доме. Я стал постоянным гостем в доме Чернецких (они жили вчетвером: мать Анастасия Михайловна, бабушка и сводная Сашина сестра Надежда, мать и Надя имели фамилию Баженова). Дом охраняла овчарка, сердитый Рекс. У них в доме всегда было непринуждённо и весело. Бабушку я покорил игрой на гармошке, которая имелась у них в доме. Особенно любила она «Златые горы». Бывал у Чернецких и Косенков. Познакомились мы с Сашиной девушкой Людой и её подругами, они жили в соседнем доме на пр. Ленина. Летом часто большой компанией ходили загорать на Чухонку.                На пятом курсе заканчивалась наша военная подготовка, летом предстояло пройти военные сборы в действующей войсковой части и сдать Государственный экзамен за весь курс! После успешной сдачи экзамена нам присвоят офицерское звание (младший лейтенант запаса). Всю зиму поэтому мы активно изучали современную технику – ракетный комплекс ПВО «С-75». Все преподаватели-офицеры были очень грамотные в своём деле, знали комплекс как свои пять пальцев. Целый день, а иногда и два дня на неделе, «вдалбливали» они в наши головы огромные схемы комплекса и всех его систем, тактику его использования, существующие методы наведения ракет на цель. Старания их не пропали даром: Госэкзамен мы все сдали успешно, я получил «отлично». И вот – сборы в августе месяце. Нашу группу отправляют в г. Остров Псковской области. Другие группы поедут в Кингисепп (Лен. обл.) и в некоторые места Эстонии. Нашим «куратором» был подполковник Захаров, с которым мы до сих пор не соприкасались на кафедре. Нам не повезло: подполковник оказался занудным солдафоном, для которого «Устав» - это всё! Ни он нас не понимал, ни мы его. По прибытии в часть нас одели в полевую форму, поставили на довольствие и разместили в нескольких палатках. Офицеры части должны были проводить с нами строевую и боевую подготовки, обучать работе на комплексе «С-75». К строевой подготовке мы не проявляли интереса, занятия постепенно свелись к отсидке в кустах и травле анекдотов. Молодой лейтенант, проводивший первое занятие, хотел заставить нас ползать по-пластунски, но после его команды мы залегли в густую
   

                103
траву и больше не захотели подниматься, после чего он махнул на это дело рукой и тоже залёг с нами, чтобы не маячить перед командирами.  Вообще тут не до нас было: часть готовилась к какому-то смотру, часто поднималась по тревоге и драила технику. Днём мы тоже бегали по тревоге (все были распределены по системам в кабины комплекса) и смотрели, как комплекс работает по реальным целям (без пуска ракет), а ночью делать это наотрез отказались. Один раз подполковник попытался нас поднять, но ничего у него не получилось, поорал, поорал – и ушёл, грозя нам «санкциями». Часть эта входила в так называемый «второй пояс» обороны Ленинграда и была на хорошем счету, командиром был майор Солопчук, энергичный, подтянутый офицер лет тридцати. Кормили нас в общей столовой, всё казалось невкусным, поэтому мы начали делать вылазки в соседнюю деревню и добывать молоко, творог, сметану, а позже – и самогон. На территории части был пруд, в котором обнаружились караси, поэтому появилась у нас и рыба. В палатках было электричество, и нам выдали электрочайник и радиоприёмник. Из чайника наши «старики» Лёшка Савельев, Лёня Германов и Юрка Егоров  сделали сковороду, на которой готовили вкусно карасей. Но однажды в разгар веселья, когда на сковороде дымились караси, а на столе стояла самогонка и лежали преферансные карты, в палатку ворвался наш подполковник и всё у нас конфисковал, в т. ч. и сковороду – вот ведь, зараза, пронюхал как-то. На следующий день устроил нам разнос. Бесило его ещё и то, что каждый вечер перед отбоем мы, по лиаповской традиции, дружно орали: «Такому-то дню лагерной службы – конец!», заменяя последнее слово известным матерным словом. Он грозился написать на нас докладную чуть ли не Министру обороны, чтоб нам и звания офицерские не присваивали и т.п. Но мы стойко следовали этой традиции. А в последний день сборов, уже после принятия присяги, выстроившись в один ряд, во всю мощь рявкнули в сторону офицерского городка: «Лагерным сборам – п…ц!»… Окончание сборов мы отмечали уже в поезде, несмотря на яростное сопротивление подполковника.               Во время сборов нас свозили на экскурсию в Пушгоры, это было недалеко. Очень сильное впечатление произвели на меня чудесные пушкинские места: Михайловское, Тригорское, Светогорский монастырь с могилой Пушкина… Вскоре после сборов всем нам были присвоены офицерские звания «Младший лейтенант».
        Сразу после весенней сессии (ещё до военных сборов) произошло наше «предварительное распределение», т.е. определение нас на работу на различные предприятия – это ещё одно новое начинание правительства Хрущёва. С 1 сентября 1964 г мы должны приступить к работе на этих предприятиях и одновременно учиться целый семестр на правах вечерников, а те, кто распределится в другие города – на правах заочников. В отделе кадров института вывесили список предприятий, на которые мы могли претендовать, но это оказались всё «закрытые» предприятия, и ничего, кроме их кодового наименования и города, где они находятся, узнать не удалось. Всех ленинградцев оставляли в Ленинграде, а всех, кто не имел питерской прописки,


                104
отправляли в другие города. К тому времени многие у нас переженились и распределялись парами. В нашей группе Валюха Горячёва сразу после целины «выскочила» за Димку Фёдорова, начальника отряда , и родила уже сына; Тамара Шуманская (профорг) и Валера Голубев (староста) тоже поженились, Виталий Евсеенко выбрал себе Тамару из Финансово-экономического института, вот-вот должны были состояться свадьбы Ирины Шлехановой и Володи Григорьева (из соседней группы), Жени Степанова и Люды (он нашёл её «на стороне»). И вот почти вся наша дружная компания  (Степанов, Шестаев, Шлеханова, Нечаева, Григорьев) и ещё человек 10 из других групп решили уехать в Красноярск! Недолго думая, я пошёл в отдел кадров и написал заявление с просьбой направить меня тоже в Красноярск. Однако в этом мне сразу же было отказано, сказали, что  «в Ленинграде тоже нужны специалисты». Так как мы с Косенковым толком ничего о предприятиях не знали, решили выбрать что-нибудь поближе к Московскому вокзалу. Ребята звали нас в «Дом Советов» на Московском проспекте, но езда из Колпина на автобусе нам уже изрядно надоела. Выбрали мы таинственный «п.я. 93», о котором было известно лишь, что он находится на Суворовском проспекте недалеко от Смольного. С Игорем обследовали весь Суворовский, но никто не подсказал, где такое предприятие находится. Нашли на углу ул. Красной конницы огромное мрачное здание с колоннами (что «наше» здание с колоннами – это мы разузнали) и решили: вот наше будущее место работы. Однако, придя в конце августа в институт, мы получили предписания с адресом предприятия: ул. Пролетарской диктатуры, д. 2. Почесали мы загривки и поехали в район Смольного, нашли эту улицу (как бы продолжение Суворовского пр.) и – о радость! Это оказалось как раз то «КБ», которым я любовался, выходя из горкома комсомола год назад!   31 августа 1964 г. мы уже были приняты на работу в ЛНИРТИ (это «открытое» название предприятия: Ленинградский Научно-Исследовательский Радиотехнический Институт, которое «озвучили» спустя несколько лет. А пока в трудовой книжке стояло: п.я. 93).
        В институте стало скучно, т.к. товарищи уехали в Красноярск. К тому же приходилось посещать тоскливые лекции Абросимовой по «Научному коммунизму». Придумали же такое: на последнем курсе ввести новый предмет, да ещё с зкзаменом по нему! Мадам Абросимову вскоре возненавидели всем курсом: в дополнение к бездарному чтению (по заранее отпечатанному тексту) она ещё пыталась воспитывать нас, как школьников. Завела специальный «кляузник», где скрупулёзно отмечала малейшие детали: опоздания на лекции и пропуски их, разговоры с соседями, занятия посторонним делом и пр. Практически все занимались чем-нибудь посторонним: играли в морской бой, шахматы, а в последних рядах иногда и «закусывали». Однажды кто-то развеселил всех, пустив сверху вниз «маленькую» из-под водки, которая, весело побрякивая на ступеньках, подкатилась чуть ли не к ногам Абросимовой, лишив её дара речи, хотя его у неё и не было. А в другой раз попался неожиданно и я. Сзади меня развеселились Косенков,


                105
Братцев и др. Я же пытался их успокоить (комсорг всё ж!), время от времени к ним оборачиваясь, т.к. Абросимова стала грозно поглядывать в нашу сторону. Наконец, она вспорхнула с кафедры и подошла к нам – прямо ко мне! – и поинтересовалась моей фамилией. Записала фамилию в блокнотик и пообещала «поговорить» со мной на экзамене. Все хором хохотнули, особенно весело гоготал Косенков, даже мне стало весело, а Абросимова важно проследовала на место, не поняв причину веселья. Меня поздравляли, стуча в спину. На экзамене она действительно разошлась не на шутку: «вынесла» около 80% экзаменуемых, даже чистого отличника Гену Сорокина из соседней группы. И меня эта участь не миновала. Когда я вышел из аудитории со счастливым лицом, все сразу: «Ну как?» Я произнёс: «Пара!» - и взрыв хохота потряс коридор. Всё это кончилось тем, что весь актив потока пошёл в деканат с коллективной жалобой, нас поддержал Дунин-Карвицкий, и результаты экзаменов аннулировали. Все спокойно пересдали противный экзамен другим преподавателям.                А за месяц до сессии, затосковав по своим товарищам, я вдруг воодушевился и сочинил «Первое послание в Сибирь», которое там произвело сильное впечатление. Какова же была моя радость, когда после Нового года получил из Красноярска «Ответ Европе» тоже в стихах! Кто его сочинил, для меня осталось загадкой. После выяснилось, что это был коллективный труд, а прислал его Виктор Шестаев.
        В феврале 1965 г. мы, закончив весь курс обучения в ЛИАПе, отметив в кафе «Дружба» на Невском пятидесятый экзамен, приступили к дипломному проекту. Руководителем проекта я решил взять «своего» преподавателя с кафедры 43. Им стал КТН Колесник Виктор Дмитриевич, молодой учёный. Он предложил мне тему из области телеинформации (передачи управляющей информации на удалённый объект с помощью радиосигналов): «Устройство приёма и передачи информации, использующее циклические коды класса Боузе-Чоудхури, позволяющее обнаружить три ошибки и исправить одну ошибку в принятой информации». Это была для меня совершенно новая тема: коды, исправляющие ошибки. А подробно исследовать и сконструировать предстояло приёмное устройство с дешифратором этого кода. Не буду подробно распространяться, скажу лишь, что тема меня увлекла. Я перелопатил массу литературы по этому вопросу, благо в ЛНИРТИ была прекрасная техническая библиотека. Всё, что рекомендовал Колесник, в т.ч. отечественные и зарубежные изобретения по этой теме, в ней находил. К тому же в ЛНИРТИ были хорошие консультанты на любые темы. Поэтому консультанта для проекта я выбрал в ЛНИРТИ, там же нашёл и подходящую конструкцию для своего устройства. Конструкция была очень оригинальной: блок обтекаемой формы на амортизаторах, раскрывающийся в виде трёх лепестков в разные стороны. Колесник, увидев эскизы конструкции, не мог понять, как сделать монтаж, соединяющий эти лепестки, и поэтому добавил мне ещё один чертёж: монтажную схему устройства.


                106
Со своим проектом я справился к середине мая и представил его на отзыв руководителю. Через неделю получил его отзыв, для меня очень лестный. Он написал, что «дипломант справился с задачей блестяще», а диплом заслуживает, несомненно, отличной оценки. Не было серьёзных замечаний и у Шишкина (всего у меня было 10! чертежей на ватмане). «Добро» на защиту я получил ровно за неделю до защиты, и оставшееся время я решил провести на пляже, и там спокойно сочинить свою речь перед Государственной комиссией. На защиту я пришёл загорелый, как негра, и поэтому один из вопросов ко мне был: не на юге ли я отдыхал перед защитой? Председателем комиссии был ДТН, профессор Железнов Николай Андреевич, Председатель Учёного совета и завкафедрой № 43. Как же не вязалось его звание с внешним обликом! Он был карликом. Ноги его были недоразвиты, рост его был чуть больше метра, поэтому голова казалась огромной. Когда он сидел за столом, то не выделялся среди других, но когда выходил из-за стола…!               Доклад свой я изложил, как и следовало, ровно за 5 минут (столько репетировал!), Железнов предложил задавать вопросы, все молчали. Колесник сказал, что у него вопросов нет. И вот со своего места встаёт Шишкин и, сверкая очками, подходит к моим чертежам и внимательно их осматривает. Я замер в ожидании подвоха. Но ведь преподаватели тоже люди! Шишкин повернулся и, не спеша, со своей саркастической улыбкой, пошёл обратно, произнеся: «У меня к товарищу Шадрикову вопросов нет». Железнов, видя пассивность комиссии, решил сам задать мне вопрос. Его «коньком» был вопрос надёжности устройств, и он попросил меня объяснить, что будет, если откажет мой дешифратор кода. Я попробовал его убедить, что отказа практически быть не может (по расчёту вероятность отказа была не более одной стотысячной), но это его не удовлетворило: а что, если отказ всё-таки случится? Я начал лихорадочно соображать, как не сесть в лужу, и меня «осенило». Я уверенно ответил, что в матрице состояния (это два разряда кода, куда записывается информация о достоверности данных) появится признак «информация недостоверна», и потребитель такую информацию отбракует. Все заулыбались, больше у комиссии вопросов не было.                В 15 часов нас выстроили перед очами Государственной комиссии, и доктор Железнов объявил результаты защиты, подходя поочерёдно к каждому и пожимая руку. Около меня он задержался, т.к. зачитал ещё «Специальное решение Госкомиссии»: «Рекомендовать тов. Шадрикова Ю.Н. в аспирантуру»! Это было совершенно неожиданно для меня. Все стали поздравлять, а я не знал, что делать. Но ко мне подошёл Колесник, и с ним на эту тему состоялся разговор. Мне даётся право поступить в аспирантуру без очереди (экзамены в сентябре), но так как я уже распределён  на работу в другое министерство, надо ехать в Москву и добиться распределения в ЛИАП на кафедру, необходимые документы кафедра оформит. Вот такие пироги. Я попросил время на раздумие, Колесник не возражал. После мучительных раздумий я всё же решил сначала поработать в ЛНИРТИ, т.к. работа там меня увлекла, а от учёбы накопилась усталость. Приехав к Колеснику на


                107
кафедру, я так ему всё и объяснил. Договорились с ним, что через два года (этот срок надо «отработать» по распределению), я могу придти к ним работать на кафедру, если такое желание у меня будет, и поступить в аспирантуру. Диплом мой был признан лучшим в выпуске и, как образец, был выставлен за стеклом для обозрения…
        Вскоре мы получили корочки дипломов и значки выпускников ЛИАПа. Праздновали окончание института в ресторане гостиницы «Россия». Было шумно и весело, много пели и пили. До конца с нами был зам. декана Станислав Стефанович Дунин-Карвицкий. Поочерёдно его приглашали к каждому столу, он каждого из нас поздравил персонально. В результате его «уморили» и из ресторана выносили на руках, и на такси отвезли домой. Из нашей группы не защитились двое: Людмила Луценко, которая не «одолела» в срок свой проект, и защищалась через полгода, и Игорь Семёнов. С Игорем ещё на второй целине (в 1963 г.) был случай потери сознания, то же самое произошло во время сессии на пятом курсе, отчего он не приехал на экзамен, затем на другой… В результате он взял академический отпуск, ЛИАП окончил спустя год.                Какое лёгкое чувство было после защиты диплома: как будто огромная тяжесть свалилась с плеч! Просыпаешься и осознаёшь: господи, не надо ничего учить, не надо никуда спешить, работа в НИИ уже ждёт тебя! И уехали мы с Карлом Зарубиным ко мне в деревню на всё лето, а позже ненадолго прибыл и Игорь Косенков. Чудное было лето!         К работе в ЛНИРТИ мы с Косенком приступили в середине сентября.

             Закончено  21 марта 2003 г.    Подкорректировано в 2015 г.