Искать и не найти

Искать и не найти.

Но воля непреклонно нас зовет
Бороться и искать, найти и не сдаваться.
(с) Альфред Теннисон, «Улисс». 1833 г.

Часть 1. Искать.
Искать роскошное обиталище своего друга в чужом городе Мазелю было трудно. Здесь понастроили столько многоэтажек со сквозными подъездами, что он сошел бы с ума, если бы не услышал стук и не увидел в окне первого этажа кругленькое лицо своего дорогого товарища.
– Искать тебя в центре столицы более чем увлекательно, Филипп! –поприветствовал друга вошедший с мороза Мазель.
- Искать меня трудно, примерно, как сундук с сокровищами… - скромно согласился Филлип. – Да, мой дорогой, входи.
Искать вдохновения художнику, живущему в таких хоромах, не было никакой необходимости – он обустроил все так искусно, что муза сама его находила. И была она частой гостьей. Судя по стенам, обвешанным от пола до потолка прекрасными картинами. Мазель скрипнул дверью и попал на елисейские поля . Комната была изрешечена цветастыми холстами разных размеров – на стенах не было живого места. Здесь нигде не было живых мест. Внутреннее пространство таинственного обиталища поражало воображение, как паралич порой поражает у некоторых людей мышцы лица.
– Искать новые идеи нет необходимости, так значит? Зачем так много подделок?
– Искать необходимости нет – все уже нашли до нас с тобой, мой дорогой. У меня отлично выходят копии, – скромно отметил Филипп и нисколько не преувеличил. – От пола до потолка, мой дорогой. От пола до потолка. От Тициана до постмодерна. И да, я тоже рад тебя видеть!
Искать здесь что-то живое было бесполезной затеей – Мазелю все казалось фальшивым и отвратительным, но при этом притягивало все его внимание. Он чувствовал зависть, ведь, черт возьми, копии были гениальными! Мазель при виде потрясающего мастерства художника испытывал глубочайшее смущение. Филипп усадил свое напудренное, отдающее еле уловимым «благородным блеском» дородное тело состоятельного человека на роскошное кресло в центре комнаты-галереи-студии, а собеседника попросил присесть напротив.
– Искать тебя, мой дорогой, было бы еще труднее, если бы ты наконец-то не позвонил. Ведь как только ты уехал, тебя и след простыл во всех смыслах – за три года ни письмишка, ни смсочки, ни звоночка… Да, жалко твоего батюшку, ну что ж, теперь ты вполне себе самостоятельный взрослый человечишко. – Филипп был отменным болтуном, при этом часто сыпал такими словами, как «мой дорогой», «батюшка», «матушка», «письмишко», «городишко» и прочее. Произносить он их любил с особой наигранной высокопарностью, что вполне соответствовало его социальному статусу.
Искать тему для разговора не пришлось. Филипп долго расспрашивал Мазеля о том, насколько утомительно «прирожденному художнику учиться по указке батюшки на дохленького адвокатика»; о том, куда он закапывает свой талант и нужна ли ему «новенькая лопатка»; о том, как ему удалось так скоро переехать в столицу; и, наконец, о том, как он переживает потерю «любимого батюшки, которому почти удалось поломать жизнь своему сынишке». Мазель же в свою очередь много говорил о том, что начинает новую жизнь, освобождается из плена чужих планов и прочем.
- …Искать работу тебе не придется – мы же друзья, – говорил Филипп. – Раз ты не закопал до конца свой талант рисовальщика, мой дорогой, можешь работать на меня. Я как раз открываю что-то вроде частной артельки прямо в этой студии. Завтра хочу лицезреть что-нибудь из твоих работ, мой дорогой. Ну и… в честь нашей состоявшейся встречи позволь тебе вручить один скромный подарочек.
Искать тщательно подготовленный сюрприз не пришлось – обтянутое позолоченной тканью полотно внушительных размеров почти сразу бросилось в глаза Мазелю, как только он нашел в себе силы закрыть рот от восторга. Подарок был торжественно вручен, а затем друзья распрощались до завтра. Мазель повез огромный холст в свою дохленькую обшарпанную квартирку на другой конец города.

Часть 2. «И…»
И когда Мазель поднимался в свою лачугу, на лестничной площадке сквозняк танцевал финскую польку. Шедевры возрождения слишком тяжелы и габаритны, чтобы тащить их по холодным пролетам на седьмой этаж. Сразу чувствуется, что их писали титаны.
И да, в том, что под золотой тканью прячется именно шедевр Ренессанса, не было никаких сомнений – Филипп болтал о нем полвечера сразу после того, как закончил промывать кости своему дорогому другу.
И вот, минуя последний лестничный пролет, запыхавшийся Мазель заприметил что-то белое, валявшееся прямо под дверями квартиры. Снова его любезный кареглазый голубь Линда доставил ему почту. Дело в том, что у Мазеля не было своего почтового ящика, поэтому все письма, адресованные ему, по договоренности бросались в ящик соседки Линды. Она была очень милой девушкой и тоже совсем недавно приехала в столицу, но Мазель особенно тесно с ней не общался. Она носила ему почту, а он ей – сумки с продуктами. Между ними всего-то и было, что «привет» и «до встречи».
И Мазель наконец проник в свою дряхленькую квартирку, поставил огромный холст к стене и закрыл дверь. Белый конверт попал в дом прямо с мороза.
И тогда Мазель почувствовал что-то теплое внутри. Спустя мгновение уже казалось, что письмо сейчас расплавится в его руках – ему писал любимый дядя Ханс. Когда Мазель потерял отца, дядя Ханс стал единственным человеком, которому действительно можно было довериться.
 – И при жизни папы он тоже был единственным… Но тогда руки у меня были крепко связаны. Ничего уж не поделать, – вслух закончил свою мысль Мазель и стал рассматривать слегка потрепавшийся конверт.
И да, дядя Ханс тоже художник, и нужно сказать – вполне успешный. Он сумел пробить для своего таланта дорогу в большую жизнь. Ханс много путешествовал и часто менял свои координаты на карте мира, разъезжал по разным городам и странам с выставками в поисках вдохновения.
И на каждом конверте дядя Ханс оставлял новые адреса:
– И где же ты на этот раз, дядя? – бормотал Мазель. – О, Нидерланды… Неплохо. Теперь будешь рисовать тюльпаны, дядя?

И вот то самое письмо:
И снова здравствуй, дорогой племянник! Рад, что ты обустроился в нашей холодной столице. Большие города строились для больших возможностей.
И да, я снова указываю на конверте новый адрес: Энкхейзен, Нидерланды. Все, что нужно художнику: цвета, цветы и море, – тут есть.
И ты наверное знаешь, что Нидерланды называют страной тюльпанов. Я уверен, попади ты сюда, у тебя бы тоже началась тюльпанная лихорадка. Да ты и сам по себе смахиваешь на тюльпан – начинаешь расцветать к концу апреля – началу мая.
И также прими мои соболезнования. Жаль, что мне не удалось присутствовать на похоронах. Мой брат и по совместительству твой отец хоть и поступал с тобой очень строго, порой перегибая палку, все же был хорошим человеком. Он очень тебя любил. Надеюсь, теперь он в лучшем мире.
И приезжай как-нибудь, привози с собой парочку картин, повесим их на моей выставке, она откроется через пару месяцев. Еще я рад, что ты бросил учиться на адвоката – на мой взгляд, это скучнейшая на свете профессия! На неделе вышлю еще немного денег. Твой дядя, море и тюльпаны ждут тебя с нетерпением.
Ханс.

И, закончив читать письмо, Мазель решил, что неплохо было бы прогуляться на ночь глядя – теперь-то ему этого никто не запретит. «Покойся с миром, пап», – подумалось ему. Мазель сунул письмо в карман, нахлобучил шапку и запер квартиру. Линда в это время возвращалась домой. Они встретились на лестничной площадке.
– И снова привет! – мило улыбнулась она.
–  И снова до встречи! – ответил он.

Часть 3. Не.
Не думалось даже, что следующий день настанет так скоро. Мазель снова оказался в гостях у своего дражайшего друга, в шикарной студии с чудовищно высокими потолками.
Не то чтобы он совсем не верил в себя, но при свете дня рассматривая висевшие на стенах шедевры, Мазель чувствовал, как его «лучшие наброски» в папке под мышкой застенчиво скукожились.
–  Не скромничай, мой дорогой, давай их сюда! – Филипп нетерпеливо потер руки. Сверкнул большой перстень. Мазель неуклюже улыбнулся, вручая на растерзание затертую кожаную папку со своими «шедеврами». Друзья расположились за большим столом в центре комнаты.
Не прошло и года, как эти неуклюжие наброски показались миру, обнажились перед ним. На секунду в воздухе застыло молчание. Филипп ухватил своими пухлыми пальцами несколько эскизов, прищурился и… самозабвенно зашелся громкими порывами смеха. Да так, что его белое лицо, доселе не выражавшее ничего кроме надменности и наигранной аристократической сдержанности, вдруг стало красным, как задница макаки. В эту секунду Мазель даже не мог и подумать, что бумага тоже умеет краснеть.
– Не то что бы я разочарован, но даже когда мы учились в средней школе, мой дорогой, твои рисуночки выходили гораздо лучше… – Филипп перевел дыхание и вытер белоснежным платком выступившие в уголках глаз слезы. – А говорят… талантишко не пропьешь. Да ты проклятый алкоголик, раз так постарался! – И снова зашелся смехом.
Не только опозоренным ушел от Филиппа его дорогой друг – теперь у него был «новый шанс научиться чему-то путному», ну и работа в качестве подмастерья. По крайней мере, на ближайший месяц. Мазель не мог не думать о том, как тяжело ему последнее время брать в руки карандаш, затачивать его и «пачкать бумагу» своими нелепыми «черточками», в которые он так много вкладывал.
Не мог он поверить и в то, что именно сейчас, в свободном полете, у него не осталось ничего – ни бывалых способностей, ни юношеского рвения, ни смысла творить дальше. Он, наверное, даже и не догадывался, что это был скорее не полет, а свободное падение. Земля уже близко, а клапан парашюта слегка барахлит.
Не поужинав, Мазель вспомнил о «подарке» и стащил с огромного полотна золотую ткань.
– Не удивил… Так и знал, что это что-то из Тициана, – сказал он себе и около получаса старательно водружал «Автопортрет» великого Титана на свою обшарпанную стену прямо в центре маленькой дохленькой квартирки.
Не только ножи критики, которые накануне вонзились в его уставшую спину, но и это титаническое полотно теперь угнетали все его внутреннее существо. Мазель всмотрелся в грозные глаза художника, глядящие в сторону, и ему моментально вспомнился Гоголь с его несчастным «Портретом». Он содрогнулся и осознал, как уродливо его съемная халупа смотрится на фоне такой величественной грациозности.
Не нужно говорить, что картина абсолютно не вписывалась в этот худой, дряхлый интерьер.
Не нужно говорить, что Мазель теперь думал только о том, что он и есть всего лишь серая обшарпанная стена, которую почти целиком перекрывает высокомерное величие его друга.
Не нужно также говорить и о том, что уже на следующее утро Мазель понял, что не вытерпит эту пытку, работая целый месяц в «артельке» Филиппа, и решил уехать туда, где его всегда ждут. Пришлось на последние деньги заказывать билеты в Энкхейзен.
Не успел он запереть квартиру, как за спиной услышал коронное «И снова привет!» от Линды. Мазель ответил как обычно: «И снова до встречи!». Затем немного помедлив, добавил еще: «Теперь уже навсегда».

Часть 4. Найти
Найти дядю Ханса было непростой задачей, но Мазель с ней неплохо справился – через пару суток он уже был на месте. Дядя много расспрашивал его о планах на жизнь, о том, чем Мазелю не угодила «славная столица», и о том, почему он намерен бросить писать картины. А потом они долго говорили о Нидерландах, тюльпанах и о том, почему дядя Ханс захотел здесь задержаться.
– Найти что-то более прекрасное, чем тюльпанная лихорадка в Нидерландах, очень проблематично – поверь заядлому бродяге! – объяснил дядя Ханс.
«Найти дорогу к такой жизни, чтобы радоваться одним лишь тюльпанчикам, тоже проблематично», – подумал Мазель. Но весной здесь вырастает тюльпанов больше, чем воды в мировом океане – это твердый факт. Нидерланды такие маленькие, а цветочные поля здесь очень большие. Будто от радуги откололся осколок и угодил прямо в это пятно на карте Европы. Перед Мазелем вдруг всплыл образ его бабушки, которая последние годы своей жизни решила доживать в Париже. Сколько он ее помнит, она вечно что-то вяжет, а в детстве даже представлял, что родилась она со спицами в руках. Наверное, только его бабуля смогла бы за всю жизнь связать столько пряжи, сколько было там этих тюльпанов...
Найти что-то более мимолетное, чем жизнь этих несчастных растений, было чертовски трудно – по крайней мере, так утверждал дядя Ханс. Эти цветы очень непостоянные: цветут раз в год и тут же погибают. Сегодня Мазель узнал, что происходит с этими бедолагами, когда они впервые за год являют миру свою изысканную красоту. На пестрые ковры полей выезжает оперативная колонна уборочных машин с огромными острыми лезвиями. Они плывут вдоль красной колеи, и она снова становится зеленой. Нидерландские тюльпаны убивают на самом пике цветения. Раскрывшиеся бутоны обрубаются большой механической газонокосилкой.
«Найти что-то более чудовищное, чем такой вандализм, тоже весьма проблематично», – подумал Мазель. Сначала это показалось ему отвратительным, и он готов был уже уничтожить всех этих кровожадных нидерландцев, но потом оказалось, что искалеченные цветы становятся сильнее. Вне земли такие луковицы могут жить целых два месяца, а значит, получают бесценную возможность пережить путешествие. Их выкапывают и транспортируют в другие страны, чтобы не только маленький кусочек вселенной на окраине Европы мог любоваться этой красотой, но и весь мир.
Найти себе применение в жизни Мазелю было так же трудно, как принять все то, что он понял за один лишь вечер, разговаривая с дядей о тюльпанах: чтобы подарить красоту, нужно сначала ее уничтожить. Ужасный нидерландский парадокс.

январь 2021