Черная

Зенон Тезарх
Чёрная

«Ничто так не противно спасению, и велико бывает торжество дьявола, когда ему удается оплести сердце монаха острой и безысходной тоской.»
Анатоль Франс.

Местные наглухо заколотили двери, но оторванные доски валялись рядом. Я открыл дверь и шагнул внутрь. В потолке храма зияла дыра, откуда за мной наблюдало осеннее небо. Вдали каркнул ворон.
Ступеньки наверх прогнулись, как пластилин, и несли на себе отпечатки тысячи ног. Ободранные стены разного оттенка – здесь торчит кирпичная кладка, здесь остатки штукатурки, правее – какая-то позолоченная стойка, за ней икона. На стенах кое-где сохранилась роспись. Странно, почему храм не разграблен полностью. Кое-где даже видна позолота.
Благоговения в этих святых стенах я не чувствовал – лишь впитавшийся в стены запах ладана, плесени и сухого камня...

***

Старушка, увидев фото Константина забеспокоилась. Видела, мол, его здесь два месяца назад – красная бандана с черепами, молодая самоуверенность, зеркальный фотоаппарат на шее. Он интересовался старым храмом на окраине деревни. С ним был худой паренек, от истощенного вида которого у нее появилось желание накормить его пирожками. Старушка отговаривала парней от посещения покинутой обители, и судя по тому, что меня наняли, безуспешно.
Говорит больше не видела их с тех пор, как напоила чаем, дала приют на ночь. На утро оба ушли, оставив на столе в благодарность записку и немного денег.

Я изучил профили Кости в соцсетях. Парень вёл канал на Ютубе. Тематика своеобразная: сверхъестественное, необъяснимое, диггерство, оккультизм, легенды.
Истории про оборотней, призраков, фотографии пещер и заброшенных станций метро.
Друг его вращался в похожих кругах – в профиле статьи по каббале, таро, астрологии. Заброшенные места, видимо, интересовали его меньше. Но все же он тоже был здесь. Его имя затерялось в заметках, не помню, как его звали: семья «худого» не платила мне за поиски.

Давно я хотел взяться за нечто необычное. Жены в поисках любовниц, сбор компромата, составление досье, генеалогические древа – все смешалось в ком горькой тошнотворной рутины. Возникали мысли пройти курсы бухгалтера или, может, сисадмина, чтобы сменить специальность. Сменить шило на мыло, возможно, но душа требовала перемен.
Детектив – образ романтический, но реальность всегда вульгарна. Похожие друг на друга дела, счета за коммуналку, продукты, еда для кота, засорившаяся раковина…
Никто из нас не живет в волшебном мире. Даже самый романтический образ блекнет, засаливается под натиском неурядиц и бытовых обязанностей.

И тут это дело. Интересное, прибыльное.
Не нужно было быть Шерлоком, чтобы понять где их искать. Взлом переписки через старые связи, бурное обсуждение деревеньки. Храм, который местные жители избегают как чумы. Если твои родители обеспечены, ты можешь позволить себе странные хобби. И детектива, если пропадешь без вести.
Восемь часов на машине, и я на месте.
Местные смотрели с недоверием. Когда показывал фото Константина, кто-то игнорировал, кто-то пожимал плечами, мол ничего не знает. Кто-то спешно уходил в дом, закрывая передо мной дверь. Старушку, приютившую «искателей», выдала крупная тётка за пятьдесят. Когда я поблагодарил её, она улыбнулась, блеснув стальным зубом.
 
Как житель мегаполиса, я понимал насколько чужд этой местности, кожей чувствовал подозрительные взгляды. Хотелось поскорее проверить зацепку, вернуться домой. Монотонная дорога и холодный прием - и первоначальный энтузиазм потихоньку выветривался.

О храме на окраине, люди говорить отказывались. Разрушили, мол, его большевики еще после революции, да что-то дело до конца не довели, так и остались руины.

Темнело. Я достал фонарь. Под ногами хрустели мелкие камешки.

Как я относился к мистике? Как обыватель иногда любил посмотреть ужастики, чтобы пощекотать нервы, в юности любил почитать что-нибудь из Кинга, Дина Кунца, По, Лавкрафта. Но чтобы вести блог и ездить на охоту за необъяснимым… Перебор. Ребячество.
В конечном счете, суровая реальность оказалась страшнее ужастиков, интересы мои изменились, стали более прагматичными.

Я поднялся по ступеням, и оказался в коридоре, если можно так выразиться, с высоким мозаичным потолком и украшенными стенами. Святые с хрупкими лицами тянулись к ангелам, держали книги с писаниями в тонких пальцах. Тут наверно рассказаны целые истории. Истории о святых, истории о грехе и искуплении.
Фонарь был излишним, еще было достаточно светло, но его луч успокаивал. Вокруг ничего особенного, руины. Храм будто был закрыт на реставрацию, но так и не открылся. Где-то не хватало стен, вместо очередной фрески взгляд падал на березы, терзаемые осенним ветром.

Начало казаться, что это пустая затея и пора было возвращаться. Свернув в очередной арочный проём, я уловил трупный запах разложения.

Я почувствовал собственное сердцебиение, зрение сфокусировалось, ладони вспотели. Адреналин. На меня не похоже. Гнетущая заброшенность этого места, следы истлевшей торжественности и значимости – мои нервы начали шалить. Услышь я сейчас пение псалмов и хора служителей в этих черных залах – это было бы хорошим испытанием для моей силы воли. Но кругом тишина – и пылинки кружащиеся в воздухе.

Покойник лежал лицом вниз у подножия мраморной лестницы. Я узнал красную бандану с черепами. Зацепка сработала. Либо у местных была мода на такие банданы, либо это - мой клиент. Осталось разобраться, как всё произошло.

Все было как-то слишком просто.

Тряпка на голове, рубашка в сине-желтую клетку, темно-бежевый рюкзак за спиной. Голова под неестественным к телу углом. Сломанная шея.

Прикинув положение тела и характер травм, нетрудно было догадаться, что парень упал с лестницы. Ступеньки были гладкие, отполированные посетителями, потерявшие первоначальную форму. Как и те, что у входа. В целом безопасная: чтобы слететь с такой и убиться, нужно нестись по ней, не глядя под ноги. Спина тоже под странным углом, выгнута – я перевернул покойника. Зеркальный фотоаппарат принял удар – пластик и стекло треснули. Фотоаппарат цифровой, фотографии я просмотрю позже.

Я надел одноразовые перчатки, перевернул тело, сравнил лицо с фотографией. Крысы объели уши, затылок, погрызли красную тряпку с черепками, но лицо осталось почти нетронутым. Следы разложения характерны для трупа полутора-двух месячной давности. Запах почти сбивал с ног.
Вид трупа меня не особо впечатлил. Обычно, правда, мне встречались куда свежее.

Я сделал фотографии тела в том виде в котором его нашел. Вряд ли местная полиция будет расследовать произошедшее, но мне не стоило оставлять лишних следов. Копы и детективные агентства не очень-то ладили. Даже сейчас была вероятность, что этот «глухарь» повесят на меня.

Сфотографировал лицо мертвеца, удерживая его за подбородок, принялся обшаривать карманы. Водительское удостоверение категории «B> на имя Зимина Константина, брелок от «Шкоды», электронная сигарета, паспорт. Пожалуй, будет что показать родственникам.

Не знал, что «искатели» приехали на машине.

Я бы уже мог повернуться к выходу, покинуть темные залы, пропахшие смертью. Сядь я в машину, через восемь изнурительных часов, я бы уже был дома, гладил кота…
Того, что я нашел достаточно, чтобы считать дело закрытым. Дело переставало быть интригующим, после такой-то легкой разгадки.

Планшет, бутылка минеральной воды, зарядки для электроники – этот хлам не вызывал интереса. Коробочка с надписью «Olympus», круглые кнопки «Stop», «Rec» и громкость.
Убрав остальные вещи в рюкзак, я сел на скамью у стены и повертел диктофон в руках.
Батарейка или аккумулятор, заряд внутри еще оставался. Я включил последнюю запись.

Голос не принадлежал покойному. Запись была сделана 14 августа, сегодня 10 октября. Наверное, это голос «худого».

Невыразительный голос повествовал о попытках парней разузнать побольше о разрушенном храме и том, почему местные его избегали.
Все, кого они встречали до того, как проникнуть внутрь отказывались обсуждать его историю. Поверхностный осмотр полуразрушенных зданий показал, что храм не один, а является частью монастырского комплекса. Экскурс в историю показал, что волна большевицких репрессий докатилась до этих мест, чему монастырь и  обязан своим нынешним плачевным состоянием.
Нудноватая манера речи и тон парня напомнили голос лектора в университете. Я вспомнил голос Зимина на видео – звонкий, увлеченный, живой. Парни дополняли друг друга.
Напарник Зимина рассказал о местном алкаше, который якобы бывал внутри. После небольшого вливания алкоголя – дед стал более сговорчив.
Храм принадлежал к женскому монастырю, находившемуся поблизости. Красные взрывали его, репрессировали монахинь, грабили – наводили коммунизм. Во время Второй Мировой здесь располагалась база партизан. Когда Советы еще не начали наступать после Курской Битвы, только ополченцы давали отпор нацистам.
Дед не упоминал о своей роли в происходящем, но говорил так будто видел всё своими глазами. Партизаны скрывались в храме, в подвалах монастыря хранили оружие и припасы.
Несмотря на все предосторожности сопротивление было сломлено, а его участники казнены. Может дело в предательстве, может в расторопности нацистких ищеек, может колхозники просто не умели воевать и скрываться.

Святые стены снова пришли в упадок и забвение. И может местные бы все же заняли руины или приспособили их для своих нужд, да только после казни и зверств в его стенах поселилось необъяснимое.
Любопытствующие заходили внутрь, чтобы обнаружить мертвецов, заходивших до них. Покойников забирали, хоронили, число желающих исследовать храм стремительно сокращалось.
Дед рассказывал и опустошая подаренную бутылку портвейна. Чтобы продолжать историю, он потребовал еще. Сказал, что без добавки не сможет уснуть сегодня.
Почти осушив первую бутылку, спрятав вторую за пазуху, он продолжил.
Он был одним из тех, вытаскивал мертвых из храма. Ну, пару-тройку точно вытащил. Пройдя вглубь храма, где находилось место для основного богослужения, где стоял амвон и расписные врата когда-то выпускали служителей во время церемонии, он увидел нечто такое, что и сделало его пьяницей до конца жизни.
Он замолчал, а потом пялился в пустоту добрую минуту.
(Костя, пожелал худому доброй ночи. Раздался щелчок, повествование прервалось). Запись была сделана за день до их визита, понял я. За день до их гибели. Они записали её в доме у бабки.

Белый шум говорил о том, что запись шла, но голоса не было. Раздался пластиковый треск, парень решил промочить горло.

Напарник Зимина прокашлялся.
Старик увидел там повешенную на балке монахиню в черном одеянии. Рядом с ней лежала не то книга, не то альбом, он не разглядел, не то дневник. Нательное распятие было вложено за форзац наподобие закладки.
Сказав это дед, сделал пару добрых глотков и снова замолчал. Взгляд стал пустым. После этого, схватил тело несчастного мальчишки, который лежал рядом и поволок его к выходу.
По словам деда, мать искала пацана второй день. Тот шальной был, то в огород чужой залезет, то подерется. Старик по дружбе помочь ей решил, да и заглянул в храм.

Он не стал разбираться в чем дело и от чего парень помер. На плечо и побежал. Чуть не убился на лестнице говорит, так испугался, что дороги не чуял. После этого и начались кошмары, пить начал. А местные по его настоянию, да после истории с пацаном заколотили все входы в старое здание.

Старик сказал, что узнал в монахине настоятельницу. Она его яблоками угощала когда тот сам мальчишкой был. Серафима Андреевна. Еще когда монастырь не был осквернен коммунистами, руководила монахинями. После разграбления, она тайком служила, несла Слово Божие, вопреки преследованиям.
Костя спросил, как он узнал её, ведь столько времени прошло. Дед ответил, что никак, просто знал это. На вопрос, что за кошмары его мучали, ответа не дал. Он допил бутылку, сказал, что ему пора и ушел в свой приземистый ветхий дом.


(В диктофоне что-то щелкнуло, запись закончилась).

Я поежился. Стало темно. Посмотрев на часы увидел 21.20. Возможно, пора возвращаться.

Я направил луч фонаря на труп.
Смерть забирает у человека всё достоинство, которое он имеет при жизни. Шея Кости несуразно выгнута, руки нелепо раскинуты в стороны. Не о таком, наверное, конце своих приключений ты мечтал. Смерть – твой последний подписчик.
Разглядывая Зимина, я вновь почувствовал трупную вонь. Видимо, отвлекшись на запись, утратил чувствительность. Забыл где нахожусь.

Я посмотрел на лестницу, с которой упал Константин. Ступеньки и правда гладкие, светло-серые. В детстве я всегда боялся ступенек с острыми краями. Думал, что оступлюсь, упаду на них спиной и сломаю себе позвоночник.
Сверху от лестницы было небольшое помещение, которое сворачивало куда-то направо. Вероятно, Зимин убегал оттуда.

За разбитой рамой вспорхнул ворон.
Сердце заколотилось сильнее. Вдруг осознание места, где я нахожусь ударило по всем моим чувствам: мрак, ветер гуляющий по залам через трещины в стенах, запах гниющего трупа, камня, кротость праведников, запечатленных в мозаике на потолке. Я вдруг осознал, что нахожусь в месте культа, которому тысячи лет. Культа построенного на смерти и воскресении её основателя. Разрушение и упадок не смогли уничтожить одухотворенной торжественности этих стен, но я почувствовал пальцы страха перебирающие мои нервы.
Я переложил фонарь из одной руки в другую. Посмотрел на них: под одноразовыми перчатками они вспотели и стали будто вареными.
Сначала люди находили здесь спасение души, а потом погибель. Война испачкала святые стены безысходностью, отчаянием, смертью.
Вопреки всему, я улыбнулся. Как же я любил свою работу.
Я искал интересного дела, искал спасения от прогорклой рутины, искал вызова. Если сейчас я развернусь и уйду, возможно буду жалеть об этом до конца жизни.

Перешагнув через мертвое тело, я начал подниматься вверх по лестнице.

                * * *


Я поднялся и потянул ручку тяжелой двери на себя. Со скрипом она поддалась.


Горло сдавило и сделалось сухим. Я проморгался и нервно сглотнул. Темнота вдруг стала чем-то большим чем простое отсутствие света. Стала живой, с жадностью черной пасти всасывала свет. В зале холодно; ветер проникал через бреши в стенах, гулял в помещении и выгонял остатки тепла и решимости из моего тела.

Луч фонаря осветил просторный зал с колоннами. Вдоль стен – массивные деревянные скамейки. В детстве, когда я ходил в церковь, основные проповеди велись в месте похожим на это – на возвышении над полом стояла подставка для книг, откуда батюшка звучным низким голосом читал Святое Писание и проповеди. Помню, что было скучно - я не понимал сути происходящего. Мама ругала меня, требовала вести себя прилично.


Свет выхватил черную фигуру над потолком. Складки черной ткани покрывали истлевшее тело, одетое в монашеское одеяние. Останки монахини покачивались на веревке. Строгие черные туфли, будто выточенные из куска угля, висели над землей. Я взглянул туда где должно было быть лицо. Под головным платком покрытым пылью, блестел череп.

Мне захотелось подойти поближе, я запнулся обо что-то и вздрогнул. Свет фонаря осветил тело на полу.
С трудом узнал его. Второй «искатель», чьего имени я не помнил, ведь он был неважен. Его я слышал на записи.
Парень лежал навзничь, сжимал в руках прямоугольный плоский предмет. Что-то блеснуло на свету.
Гниющее лицо выражало ужас, челюсть навыкате. Умирая парень кричал так сильно, что даже сейчас, казалось, будто челюсть была готова отделиться.
Я вспомнил старика, который попросил вторую бутылку для крепкого сна. Кошмары, которые породило это место…

Черные пальцы сжали мой рассудок крепче. Рассудок подводил, а сердце бешено колотилось. Я чувствовал его биение в горле. Похоже я все же не такой смелый, как мне казалось. Мысли о «стоящем деле» казались бредом, захотелось домой, потискать кота Макса, выпить виски, забыть… Забыть это гнилое лицо застывшее в ужасе.

«... боже мой, вручаю душу и тело мое, чувства и глаголы моя, дела моя и вся тела и души моея движения. Вход и исход мой, веру и жительство мое, течение и кончину живота моего…»

Внутри что-то оборвалось. Я поднял глаза. Перед алтарем на коленях сидела женщина, уткнувшись лицом в икону.

…«день и час издыхания моего, преставление мое, упокоение души и тела моего. Ты же, о Премилосерде Боже, всего мира грехами непреодолеваемая Благосте, Незлобиве Господи, мене, паче всех человеков грешнейшаго…»

Реальность поплыла перед глазами. Давящее ощущение в районе пупка, такое будто падаешь во сне…

Я узнал её одеяние. Секунду назад, когда я вошел её не было.

Я нагнулся, разжал мертвые пальцы «искателя» и схватил книжицу с чем-то блестящим. Заберу и бегом отсюда.

Она стояла прямо передо мной.
Лицо цвета мела, испещренное глубокими морщинами похожие на порезы. Вместо глаз зияющие колодцы тьмы. Она парила над землей, кончики строгих черных туфель едва касались каменного пола.


Издала крик. Провал рта исторг вопль, в котором  слились осенний холод, рыдания детей, волчий вой и замогильная ненависть. Холод не из этого мира. Агония.

Сердце моё стукнуло словно в последний раз. Стараясь находиться в сознании, я стиснул зубы и фонарь так сильно, что почувствовал боль.

Ударив дверь плечом, я вырвался наружу и побежал. Лестница, непрошибаемая темнота кругом, лишь чудом я не выронил фонарь и дневник.
Ступенька раскрошилась под ногой, я кубарем свалился вниз, больно стукнувшись спиной, как всегда и мечтал. Внутри рюкзака за моей спиной что-то хрустнуло.
Я потерял равновесие и едва успел выпрямить руки, чтобы защитить голову от встречи с каменным полом - точь в точь наверное, как делал Константин. Плечом я влетел в сине-зеленую клетку рубахи Зимина, поднялся. Труп смягчил падение.
Не помню, как оказался в своей машине, я бросил рукопись на заднее сидение и дал газу, оставляя проклятую деревню позади.

Я гнал несколько часов подряд. Пока было темно, я боялся увидеть её лицо в зеркале заднего вида, что её пальцы коснутся меня, что снова услышу раздирающий сознание крик.
Так это была молитва о прощении, - подумал я, вспомнив бормотание женщины – Плачущий и глухой, исступленно молящий Господа о прощении. Молитва о прощении, длиною в вечность. Я вспомнил её лицо, и от страха заслезились глаза.

Проехав десяток километров, я припарковался у обочины, и утомленный, уснул прямо на руле.

Я проснулся, было уже светло. Руки онемели и гудели от недостатка крови. Храбрый от дневного света, я обернулся на заднее сидение – дневник в изодранной обложке лежал там где я его бросил. С форзаца рукописи свисало распятье почерневшее от времени.

Мне хотелось взять в руки древнюю книжицу и пробежаться по её страницам, узнать, зачем «худой» так уцепился за нее, но воспоминание о вчерашнем дне заставили меня подождать до дома.

Машины изредка пролетали мимо, с деревьев уже вовсю спадала листва.
При свете дня было легче смотреть на позитивную сторону вещей. Я выполнил работу, моя зацепка привела к результату. Осталось приехать домой, привести себя в порядок и покончить с делом Константина. Пожалуй, пока с меня хватит «интересных» дел.
Я включил радио, чтобы рассеять мрачные мысли.
Сельская местность сменилась городской. При виде суеты большого города, снующих автомобилей, заправок и магазинов, я почувствовал спокойствие.
«Такая ты сучка», - подумал я. – «Бежал от рутины, а теперь -  подай двойную порцию. Не угодить тебе.»

Хе-хе. И что-то там чирикает певичка по радио, огоньки светофоров – запрещают, разрешают. Пешеходы, переходящие дорогу там где придется, таксисты подрезающие где ни попадя, пробки.
«Дорогая, я дома», - я улыбнулся и добавил громкости радио.


***
Приехал я под вечер, уставший и голодный.
Я повернул ключ и открыл дверь. Черный кот Макс, мяукая бросился бодаться об мои ноги.
- Кто у нас тут такой жирненький? – я взял его на руки, прижал к себе и посадил лапками на плечо. Кот бодался об мои небритые щеки и агрессивно мурчал. – Соскучился, значит. Кушать хочешь?

Макс утвердительно мяукнул.
Я схватил его за толстое шерстяное брюшко, начал тискать и гладить. Он мурчал и едва слышно кряхтел. Воплощение домашнего уюта.

Домашнее окружение отогревало душу от ужасов прошлой ночи. Рутина – лучшее средство от сверхъествественного.

Покормив ненасытное черное чудовище, я привел себя в порядок, и, включив настольную лампу, принялся за чтение дневника.
Аккуратно сняв распятье, я положил его рядом с рукописью.

Дневник хорошо сохранился, учитывая сколько времени прошло. Почему никто не смог вынести его из храма, я убедился сам.
Почерк разборчивый с закругленными буквами. Рецепты блюд, салатов, способов консервирования. Старушечьи заметки. Молитвы о здравии, пометки на полях и списки дел. Все записи казались обычными, но контекст всей истории с этим дневником придавал им драматический оттенок.
В смерти больше всего шокировала её неожиданность. Вспомнить Константина, встретившего свою смерть черт знает где, на холодному полу. Надевая рубашку в сине-зеленую клетку, рюкзак, заряжая смартфон – он не мог предполагать, что делает это напрасно, в последний раз.
Каждый раз делая что-либо, думаем, что это навечно, что так будет всегда. Пока внезапно не настает конец всему.
А потом какой-нибудь мужик посмотрит на твой труп, и спросит себя – догадывался ли ты, что умрешь в тот день, когда как обычно встал и надел свою любимую рубашку?
Помимо вышеупомянутых рецептов солений и молитв, исторические сведения в дневнике все же были. Вот матушка описывает людей в коричнево-зеленых мундирах и красными звездами на фуражках, от которых приходится скрывать свою принадлежность к церкви. Как они устанавливают заряды и разрушают монастырь. Молитвы её услышаны: они не закончив дело уезжают в столицу – у них более важные дела. Храм поврежден, но не уничтожен, что же касается келейных помещений, врат монастыря и мастерских…
Несколько лет, спокойной жизни. Удается вести службы. От столицы они далеко, и хоть деревня становится колхозом и порядки меняются, службы проводить удается тайно. Господь хранит от безбожников.
Снова пометки на полях, рецепты, рассуждения о религии, греховности человека. Тоска по былым временам. Текст песни о любви. Много бывших монахинь уезжает из деревни в город. Есть и те, кто вообще отказался от веры.

Наступает война. С соседних деревень прибывают беженцы. С Запада идёт Сатана, уничтожает всё, что не добили большевики. Только эти страшнее, забирают тысячи жизней. А армия Красных бежит. Остается уповать на Господа.

Появились партизаны, кто из местных, кто из вояк, которые своими силами дают отпор. Скрываются кто в руинах монастыря, кто в домах односельчан.

На мои колени упала черная тень. Макс требовал внимания, заглядывая золотыми глазами мне в душу. А может снова захотел есть. Если удовлетворять нужду этого кота в еде, по первому его требованию – либо мой бюджет прикажет долго жить, либо его шерстяное брюшко треснет от переедания. Я погладил его, почесал за ушком. Кот ласке порадовался, но сообразив, что кормить его не собираются спрыгнул на пол и ушел по своим делам.

Дальше рецептов не было. Записи стали обрывочные. Люди прибывали. С соседних деревень – страшные новости, настоящие кошмары наяву – колодцы заполненные человеческими телами, расстрелянные семьи, повешенные дети. Лагеря смерти. Пытки и казни. Говорят, вся Европа пылает. Судный День. В такое время нельзя отворачиваться от учения Христа, ведь грядет час воздаяния.

Тяжело было нерелигиозному человеку читать пространные размышления на тему спасения души, греха и страшного суда. Я отложил дневник и сделал кофе.

Но это было не всё. Я взял в руки потемневшее распятье.  Потёр ногтем, оно заблестело. Серебро. И цепочка тоже. Кто же носил его, и почему оно здесь? Я пролистал вперед – до конца дневника оставалось не так много страниц. Значит разгадка близка.
Почерк стал дерганым, угловатым, края у последних страниц надорваны.
Наконец «они» пришли в деревню. Серая форма, но теперь на фуражках орлы. Вид у гордый, надменный. Ведут себя как хозяева. Ищут партизан. Соседку изнасиловали, детей её утопили в колодце. Мужиков убивают почти сразу. Службы вести некогда, все заняты выживанием. Из Москвы новостей нет. Неужели про нас забыли?

Я перевернул страницу. Дневник подошел к концу.

Последняя запись 17 ноября 1941. Почерк размашистый, небрежный, фразы отрывистые.
«Согрешила. Плоть оказалась слаба. Схватили. Господь Всемогущий, плоть слаба. Пытали, терзали, противится нельзя было… молитвы не помогли, смирение не помогло. Господи, почему допустил? Стыд, стыд, грешница, проклятая. Страшная боль, виновата, виновата. Помилуй Господи рабу твою Серафиму…»
Из отрывков беспорядочных мыслей, стало понятно, что её схватили немцы и пытали несколько дней, меняясь, не давая её передохнуть, не давая времени на даже на молитву. Каким-то образом они узнали, что она была настоятельницей, после этого пытка стала для них игрой. В конце концов обезумевшая от агонии Серафима выдала место где партизаны хранили оружие, а заодно и их самих. Её отпустили, в насмешку над её верой. Так она и сделала последнюю запись

«Видела как убивают их всех, тела жгут.. Плоть слаба, Боже мой, вручаю душу и тело мое, чувства и глаголы моя, дела моя и вся тела и души моея движения. Вход и исход мой, веру и жительство мое, течение и кончину живота моего, день и час издыхания моего, преставление мое, упокоение души и тела моего…»

Я ведь слышал текст этой молитвы. Вспомнил плачущий голос во мраке молящий о прощении, которое так и не снизошло.


Все стало ясным. Всё, что видел я в темном покинутом зале. Повешенный труп, дневник, снятое с шеи распятье.

Приглушенный шепот в пустой комнате вырвал меня из размышлений.
«Очисти многое множество беззаконий моих, подаждь, исправление злому и окаянному моему житию, и от грядущих грехопадений лютых всегда восхищая мя, да ни в чем же когда прогневают Твоё Человеколюбие, им же покрывай немощь мою от бесов, страстей и злых человеков.»

Обернулся и увидел Макса. Кот выгнул черную спину и распушил хвост. Он застыл, как изваяние и смотрел куда-то на стену.

Я резко вскочил, опрокинув стул, разлив кофе. Потемневшее от времени распятье выпало из рук.

Я увидел. Сердце моё стукнуло в последний раз и остановилось.



«Ноябрь 2020».