Запах сети

     Сеть не пахнет – никто не знал этого лучше, чем он.
     Ещё в юности, ныряя в то, что он называл тогда «супом» (в длинные сопли жалости к себе, в сгустки неприязни к другим и сахариновую пену лицемерия), он думал: как хорошо, что всё это ещё и не воняет!
     Со временем комковатый суп превратился во взвесь, потом в путаницу частот, в пульсацию, единение и отталкивание, но одно осталось как было – полное отсутствие запаха. Он вторгался в это мутное варево, как половник вторгается в настоящий суп, и уносил с собой порции – всегда разного, всегда ласкавшего его жаждущие виртуальные рецепторы.

     *

     Пир, который еженощно совершался в его жизни, он разделял на блюда.
     Например, искал острую закуску там, где ботали на блоггерской фене, с наслаждением гурмана вкушая затравленность, которая притворялась жестью.
     Затем шло блюдо основное. Самым сытным был сетевой секс. Там вспучивались и сплетались густые и примитивные эмоции, и хотя блюдо это было простецким и всегда одинаковым, им без труда можно было насытиться до отвала.
     Мужской напор и ярость битвы с жизнью напоминали бифштекс с кровью (она лилась тут в изобилии, невозможном в реале).
     Плач по погибшей любви он пробовал, когда хотел чего-нибудь полегче, и безошибочно вытягивал тоску из-под вечного «не путать автора с ЛГ». Это было что-то вроде каши, разжиженной невидимыми слезами. 
     К зовам о любви он не притрагивался – они лишь увеличивали жажду, потому что взывали к невозможному, забытому и отброшенному людьми за ненадобностью.
     Тем более к добру. Оно слишком часто бывало замешано на покаянии, скрытых умыслах или на морали, вкус у него был прогорклый, и он вычеркнул добро из своего рациона.


     Иногда по ночам он спал.
     Такое случалось редко, потому что он почти никогда не уставал. Стоило войти... нет ещё при самОм приближении сеть вспучивалась навстречу волной жизненной силы, которую требовалось только впитать. Все, кто болел и плакал в ней, кто содрогался от мимолётного экстаза, кто алчно тянул руки и кто злобно отталкивал – ненамеренно кормили его до отвала.
     С тех первых юных пор сеть стала полней, живее. Она ветвилась, распадалась и собиралась, обтекала, проникала, и пока вне её бродили оболочки людей, она жила у них в руках, поглощала их сердца, души и мысли. Отдавала всё это бесчисленным косякам мелких паразитов. И среди этого электронного рыбьего царства он царил. Властвовал им.
     Он пировал среди блюд, лакомых каждое по-своему, и было громадным облегчением то, что у них нет запаха. Ни застарелого пота, ни противного запашка заношенной одежды, ни вони ног в старых тапках или полу-гнилых кроссовках, ни газов, вольно испускаемых в замкнутом жилье, в одиночестве.
     Было только общее что-то, вроде дымки испарений от деградирующих мозгов, но она не пахла – то была дымка обнищания, упрощения, безысходности.


     *

     Когда появился запах, он ощутил себя дико и странно. Словно его предали. Словно он шёл по пустыне, доверяя её пустоте и бесплодию – и вдруг уткнулся в цветущую изгородь.
     Только цветов не было. Была тончайшая нить аромата. Было ощущение грани между детством и юностью, аромат кожи после долгого купания в реке, запах волос в каплях дождя или девичьих ладоней, где час назад лежала долька арбуза.
     Это не просто было новшество – запах сети, - поразительным казалось, что первым запахом, который в ней объявился, был дивный аромат. А может и не было ничего странного. Ведь порой на куче отбросов, на свалке, раскрывается прекрасный цветок.
     Так он подумал позже, а в тот момент (неосознанно, забыв все предосторожности) открылся для тончайшей нити. А она не рванулась к нему, не впилась, как пытался впиться любой чужеродный, хищный вкус. Она едва заметно коснулась – и тут же застенчиво отпрянула. Исчезла.

     Он точно не спал, а наяву такого случиться не могло. Ведь сеть не пахла!
     Но в нём длился отпечаток – едва ощутимое прикосновение, в котором он краткий миг парил без жажды и голода, без потребности в запросе и поиске, полностью завершённый. Это был... покой. Отдохновение. Счастье. Никогда прежде он не знал покоя. В сети нужно было постоянно оставаться начеку, и разве не учили нас, что жизнь – это вечный бой, что уж если кто решил отдохнуть и сошёл с дистанции – тот слабак?
     Он следовал этому правилу и засчитывал себе победы в схватках за место в сети. Они призовыми кубками стояли на полочке в его памяти. И он всерьёз считал себя счастливым.
     А теперь был сбит с толку, поражён тем, что есть иное, чего можно возжаждать, что показалось бОльшим, несравненно бОльшим счастьем.

     В тот первый раз он решил, что это сущность, сгусток неприкаянных крупиц чистоты. Сеть любила чистоту, но по-своему. Для неё это было, как «свежее мясцо» для матёрых зэков. Она шла на всё, чтобы доказать, что никакой чистоты на самом деле не существует, что всё и вся по сути грязно, как она сама. А те крупицы, что устояли, собирались вместе и робко блуждали в поисках того, кто верит в чистоту.
     Однако ж чистая сущность, уловив интерес, тянулась к нему, прилипала - и питалась иллюзией, пока та не исчезнет.
     Здесь было что-то иное.

     Наконец, после недели преследования, после десятков мимолётных касаний, он уверился в том, что это реальное существо. Совсем юная девушка, или даже девочка-подросток. Юная... и не от мира сего. Быть может, она жила со своей роднёй где-то вдали от «большого мира», и виртуальная жизнь ей была не положена, но она как-то ухитрялась пробираться в сеть по ночам. Плотно размышлять об этом не хотелось. Хватало того, что от неё исходил аромат чистоты и юной прелести – что-то совершенно не похожее на тех, кто мог похвастать только своими червоточинами.
     Так у него появилась цель: выяснить всё до конца, подобраться очень близко и... нет, никакого «и». Просто испытать это.

     *

     Он прекратил погоню. Выпускал собственную нить и позволял ей плыть куда угодно по виртуальным волнам. Он стал приманкой.

     Когда она наконец обратила на него внимание, он не подал и виду, что заметил. Небрежный, рассеянный, ничего не домогавшийся, ничего не обещавший – просто островок жизни, вроде дрейфующего клубочка водорослей. Маленькая птичка могла без опаски передохнуть на нём, маленькая рыбка могла в нём укрыться.
     Приблизившись, нить впервые не отпрянула, а осталась, дыша своим чудным ароматом. И впервые стало можно не изворачиваться, не юлить, а поддаться.
     И он поддался.
     Всё новые нити тянулись к нему, обвивали, кутали, баюкали. Полностью обвитый, он испытал несказанное довольство, не похожее ни на сытость, ни на удовлетворённое желание. То была капитуляция всего тёмного в нём, всего эгоистичного, а когда объятие стало полным, постепенно не осталось вообще ничего, кроме биения сердца, которое потихоньку угасало, угасало... и было всё равно...

     *

     Он очнулся выброшенным на берег. Сеть плескалась рядом, как холодное море, и нырять туда не было смысла, ведь ничего было не достичь, кроме пустого дна.
     Но он был жив и помнил, что случилось.
     Она пощадила его. Он купился, тёртый калач. Но почему же она его пощадила?