Клетка с канарейками. 1886 1897 гг

Случаются такие октябри, что стирают лето одним взмахом – всего за несколько промозглых дней от него остается даже не воспоминание, а смутная надежда, что оно все-таки было, а не привиделось или не приснилось… Какая там еще золотая осень? Будто цыганкина разноцветная юбка взлетела в диком танце, заслонила на миг небо золотым и алым, прошелестела осыпающимися листьями, да и довольно с вас. А теперь будьте любезны получить и расписаться – мокрый снег, ложащийся серыми кляксами на поникшую траву, ледяной ветер, темные вязкие тучи. И совсем было бы невесело, кабы не светящиеся теплым золотом окна в домах, не кипящий на столе самовар с горячими медными боками, или, например, уютное купе курьерского поезда Харьков – Москва.

Мария Ивановна уселась возле окошка, поставила рядом с собою немалых размеров кубический предмет, накрытый пуховой шалью, положила на колени сумочку, поверх нее – свои небольшие пухленькие ладони и взглянула на другого пассажира, пришедшего чуть раньше нее. Респектабельного вида немолодой господин приподнял шляпу, сопроводив это действие вежливым наклоном головы и полуулыбкой. Он, видимо, собирался встать, когда вошла дама, но в этот момент поезд тронулся, и светское побуждение незнакомца было прервано в самом начале, хотя ни у кого не возникло бы ни малейшего сомнения, что перед Мариею Ивановной находится человек, безупречно воспитанный. Мария Ивановна, никогда не испытывавшая неловкости и робости перед незнакомцами, тоже любезно улыбнулась, посмотрев на господина открыто и дружелюбно. Господин уже успел снять свою бобровую шубу, и теперь она висела на крючке у двери, поблескивая капельками растаявшего снега. Там же находились его шляпа и тяжелая трость черного дерева с костяной рукояткой.  Одет был господин добротно и скромно, опытным глазом Мария Ивановна моментально оценила тонкое дорогое сукно сюртука и некоторые мелочи, выдающие руку штучного портного.

Господин был сед, борода и усы аккуратны без щеголеватости, лицо благообразно, но о возрасте на первый взгляд ничего сказать нельзя было – такая седина и такие морщины могут быть и в пятьдесят и в семьдесят лет, а держался господин весьма прямо и бодро. Других пассажиров в купе не было, поэтому, исполнив принятые формальности, незнакомец и Мария Ивановна занялись каждый своим делом: господин нацепил на нос очки и взялся за газету, а Мария Ивановна стала смотреть в окно, за которым в утренних сумерках окутанный дождевой пылью знакомый Харьковский перрон дрогнул и медленно поплыл назад.

Мария Ивановна, приказавшая было себе не грустить, все ж затуманилась, провожая взглядом удалявшиеся очертания вокзала. Вот опять расставание с дочкой, недавно вышедшей замуж, с милыми сестрами, братьями, племянниками, со всей этой любимой взбалмошной родней, и неизвестно, когда теперь увидятся – Иван Адольфович с каждым разом все неохотнее отпускает в Харьков. А нынешний раз она и вовсе провинилась – поддалась на уговоры сестер и задержалась на целую неделю, чтобы погостить подольше и сходить в театр, верно теперь он сердит на нее как никогда. Боже, театр, какое это счастье! И эти посиделки за самоваром до поздней ночи, и каждый день друг у друга в гостях, и пересуды про общих знакомых… И недавнее прощание на вокзале… Поцелуи вперемежку со слезами до сих пор не высохли на щеках.

Тут в таинственном коробе, накрытом платком, кто-то тихо чирикнул и завозился. Мария Ивановна вынырнула из своих мыслей и заметила, что господин напротив уже некоторое время наблюдает за ней, приподняв одну бровь насмешливо и добродушно. Знала она за собой такой грех – задумавшись крепко, могла и всплакнуть, и рассмеяться, в общем все, о чем думала, тут же отражалось на ее лице, не составляя никакой тайны для окружающих. Мария Ивановна строго выпрямилась, на всякий случай провела носовым платочком по щекам и приподняла угол шали, чтобы посмотреть, кто там шуршит в темноте Господина визави это тоже, видимо, заинтересовало, он даже вытянул шею, упакованную в теплое шерстяное кашне, чтобы из-под руки Марии Ивановны разглядеть беспокойного обитателя коробки.

Под шалью оказалась добротная деревянная птичья клетка, где на перекладинах сидели желтенькие пичужки, нахохлившиеся и испуганные, а одна, видимо посмелее остальных, расхаживала по дну клетки, усыпанному семечками, и тем производила шуршанье, отвлекшее Марию Ивановну от ее мыслей.

– Какой только клади не увидишь у пассажиров на железной дороге! – воскликнул попутчик Марии Ивановны,

– должен вам сказать, мадам, что путешествую я довольно много, повидал и болонок, и котят, но даму с птичками вижу впервые!
Мария Ивановна, - как уже было отмечено, натура неробкая и общительная; к тому же ехать предстоит почти сутки, и надо же о чем-то беседовать все это время, - взглянула на собеседника доброжелательно.

– Это канарейки. Подарок одной моей пожилой родственницы.

– Как это, должно быть, приятно, сударыня, получить такой милый презент!

– О, мой господин, если б Вы были знакомы со свекровью моей младшей сестры, Елизаветой Дмитриевной, то Вы бы поняли, что увернуться от ее подарков положительно невозможно, никогда и ни при каких обстоятельствах. Увидевши однажды канареек у кого-то в гостях, она была так восхищена ими, что немедленно приобрела таких же. Все поступки нашей бабы Лизы происходят либо от восхищения, либо от отчаяния, иного не бывает. Целую неделю она не могла на них наглядеться, проводила все дни у окна рядом с ними, угощала их то сахаром, то булкой, а потом внезапно поняла, что не может более выносить их свиста и чириканья. Надо согласиться, что производимый ими шум действительно громок и, начавшись с рассветом, не смолкает до самого заката. Вот она и подарила их мне. У меня ж при доме всегда жила домашняя птица: и куры, и утки, и гуси, так что эти свиристелки меня никак не обеспокоят.

За стеной было слышно, как гремят печною дверцею, как постукивают поленья, и от этих звуков стало еще покойнее и теплее. Немного погодя в дверь постучали и служитель внес на железном поддоне горячий кирпич, который задвинул под сиденье, и тепло, исходящее от него, медленно стало растекаться по помещению, одновременно сообщая его обитателям благодушие и расслабленность. Попутчик Марии Ивановны вынул из кармана монетку, которую служитель принял, низко поклонившись.

 Мария Ивановна подумала, что поездка до Тулы не будет, скорее всего, чересчур утомительной. Попутчик ее, по всей видимости, человек приятный, с хорошими манерами. К сожалению – мужчина, и нельзя будет ни прилечь, ни расстегнуть пару пуговиц на жакетке, но она покамест и не чувствует в этом необходимости. Столько недель до сих пор она только и делала, что отдыхала и развлекалась, можно и потерпеть немного.

Господин тем временем рассматривал канареек, которые от тепла немного повеселели и теперь чистили свои перышки, время от времени встряхиваясь и становясь похожими на комочки золотистого войлока.

– А позвольте поинтересоваться, мадам, сложно ли обеспечивать таких малюток? Уж очень они хрупки и слабы на вид!

– Насколько мне известно, сударь, уход за ними весьма прост: следить за чистотой, наполнять кормушку зернами, а блюдце – свежей водой, ну и держать кошку подальше – вот и вся работа.

Господин покивал, продолжая наблюдать за прихорашивающимися птичками.

– Как и вся женская жизнь, мадам, да… Наполнять тарелки, подавать чистые рубашки, следить, чтоб ничто стороннее не угрожало домочадцам… Если б только можно было в действительности держать неприятности подальше от своих деток, не правда ли, мадам? Да ведь предвидишь ли все?

– На то воля Божья, сударь, мы все в его руках…

– Это верно, мадам, это верно.

Разговор затих, Мария Ивановна, глядя в окно, вновь углубилась в свои мысли. Правда, теперь на смену приятным воспоминаниям явились мысли о том, что вскоре ждало ее дома. Хозяйство, оставленное на попечение прислуги, разумеется потребует немалых сил для наведения порядка. Вряд ли Иван Адольфович много спрашивает с горничных и кухарки, за ними всегда следила Мария Ивановна, с нее и был спрос. За такое длительное отсутствие накопилось безусловно у мужа довольно причин поворчать и посетовать не нее. Мальчики уж наверное расшалились без присмотра – Софья Григорьевна никогда не была способна их унять. Сонечка и Зинуша – как они там? Верно папа донимает их своим брюзжаньем…

Тут она обнаружила, что попутчик уже какое-то время обращается к ней.

– Любезнейшая Мария Ивановна, я вижу, что мыслями своими вы уже дома, среди близких, которые верно вас уже заждались.

– (Мария Ивановна? Не припомню, чтобы я называла ему свое имя, так же как и он, мне кажется, не представлялся… возможно, я забыла, или не расслышала)

– Смею предположить, что семья Ваша велика, и круг домашней деятельности весьма широк? И детки Ваши, конечно, уж в том возрасте, который приносит наибольшее беспокойство родителям. И заботы по обеспечению благополучия такого большого семейства, верно, немало гнетут Вашего уважаемого супруга.

Мария Ивановна уже не отвлекалась на виды, мелькавшие за окном вагона, она удивленно глядела на своего собеседника, который, в свою очередь, не отрываясь смотрел на нее. Это бесцеремонное разглядывание не так обеспокоило Марию Ивановну, как его удивительная осведомленность о ее, Марии Ивановны, личных фактах. Откуда он узнал ее имя? Какой-то дальний знакомый из прошлого? Но не в ее манере забывать людей… Уж не фокусник ли он, или, скажем, гипнотизер и прорицатель? Она ведь не может быть в курсе всех светских событий, возможно она пропустила новости о какой-то заезжей знаменитости, а вот теперь он оказался с ней вместе в одном купе и подшучивает над нею… "Гипнотизер и прорицатель" тем временем продолжал.

– Не покажется ли Вам бесцеремонной, уважаемая Мария Ивановна, моя просьба продать мне этих птичек? Ну на что они Вам, скажите на милость? Лишние хлопоты, и только. Мало Вам шуму от Ваших мальчиков? А ведь они с каждым годом все беспокойнее! Я Вам дам за них пять рублей, это не такие уж плохие деньги, не так ли?

– Видите ли, милостивый государь, я не торгую птицами. Ступайте на птичий базар, там вы найдете себе забаву, а мне эти канарейки нужны и самой! И супруг мой будет доволен, он ведь так устает и нервничает на службе, а певчие птицы - это отдых душе и глазам…

– Надеетесь, что он будет на них отвлекаться и поменьше ворчать на Вас и на дочерей?

Мария Ивановна похолодела. Ну, точно – гипнотизер! Как, откуда?.. А может – шпион??? Господи, помилуй…

– Как же Вы… И нисколько он не ворчлив! Он хороший и заботливый супруг, все, что он делает – для нашего же блага, он…

- Сударыня, вижу, я имел несчастье задеть Вас, прошу прощения! Я ничего плохого не имел в виду! Разумеется, ваш супруг – достойнейший и прекраснейший человек, уважаемый гражданин! Простите меня, Бога ради, я хотел лишь заметить, что жизнь Ваша не так легка и уж вовсе не такова, каковую Вы чаяли себе в юности.

Господин смотрел на Марию Ивановну пристально, спокойно и ласково, как на ребенка, и она успокоилась; его бестактные замечания уже не казались ей такими уж вопиюще невежливыми. "Все же он гипнотизер" – подумала Мария Ивановна, - "Иначе почему у меня чувство, как будто я знаю его вечность, и мы просто болтаем и сплетничаем об общих знакомых, не переходя никаких границ…"

– Позвольте мне напомнить вам одно событие, которое произошло… произошло… Да! Четверть века назад, в Екатеринославе, 30 сентября одна тысяча восемьсот пятьдесят девятого года, в доме купца второй гильдии Ивана Демьяновича Киселева. Молодой штабс-капитан, ротный командир Иван Адольфович Мейнандер, бывавший до того в доме всего несколько раз, вдруг с экспромту подсел к семнадцатилетней дочери Ивана Демьяновича Марии и, волнуясь, произнес следующее: " Мария Ивановна, с первого раза, как только я вас увидел, вы мне понравились. Познакомившись же с вами, и узнавши вас короче, я вас полюбил. Знаю и вполне уверен, что высшее счастие будет для меня лишь с вами. Я не из тех, которые избирают женщину для себя, не заботясь об ее судьбе и счастии. Я предлагаю вам союз, основанный на страстной с моей стороны любви и уважении к вам и прошу вас только позволить мне любить вас. Я уверен, что в будущем я заслужу любовь вашу. Я бы желал знать, на что я могу надеяться: подумайте и дайте мне ответ, если не теперь, то хотя чрез несколько дней. Мне кажется, что в этом случае сердце ваше – ваш лучший руководитель, и если вы никого не любите, то отдайте мне судьбу Вашу, и Вы не будете раскаиваться! Как бы то ни было, но дайте мне ответ." Этим предложением он привел Вас (это ведь были вы – та испуганная девочка) в совершенное смущение. Вы покраснели и даже задрожали, едва сумев ответить: "Благодарю вас за честь, вы мне также нравитесь, но я никак не ожидала такого объяснения. Я вам не могу дать слова, потому что все зависит от моих родителей." Должен отметить то, что красноречивый молодой офицер – тот самый зануда, что нынче чехвостит Вас за каждую лишнюю копейку, кричит по любому поводу и уверяет, что Вы дурно воспитываете своих детей.

Мария Ивановна уже не отвечала и не возражала, лишь смотрела во все глаза на своего собеседника, который меж тем продолжал свой рассказ, как будто читая книгу, видимую только ему одному.

– Произнеся свою речь, молодой офицер откланялся и покинул ваш дом, а Вы, смущенная и растерянная, бросились в кабинет своего папеньки. Для любой семнадцатилетней девицы такое предложение весьма ожидаемо и лестно, но у Вас впервые в жизни произошел подобный разговор, да еще с человеком почти незнакомым. И папенька, и маменька сочли данную партию вполне приемлемой для своей Маши, и уже на следующий день Иван Адольфович был приглашен в дом для обсуждения деталей свадьбы и приданого.

Восьмого ноября, в воскресенье, в Успенском соборе города Екатеринослава вас обвенчали, и за все последующие годы вашего брака Иван Адольфович ни разу не раскаялся в своем решении. Обряд совершал протоиерей Иосиф. Свадьба проходила в доме родителей невесты, была очень веселая, с музыкою, танцевали много, и шафер жениха отлично всем распоряжался. После ужина гости разъехались. Потом молодых проводили во флигель. Почти все бывшие на свадьбе гости приехали утром поздравить молодых. Был обед, на который были приглашены все родные, после обеда танцевали, а потом пошли гулять. Вечером молодая ушла спать раньше, а Иван Адольфович играл в преферанс с тестем до одиннадцати часов. Десятого ноября вы делали визиты. Двенадцатого ноября, в четверг, после обеда, Вы с супругом выехали в село Волоское в 18 верстах от города, в расположение его роты. Вы очень плакали, когда прощалась с родителями и родными.

Вскоре Ваш муж подал в отставку и нанялся управляющим в имение князя Барятинского в местечке Драбов Золотоношского уезда Полтавской губернии. Вы уже носили под сердцем Вашу дочь Катю, ту самую, которую вы навещали нынче в Харькове. Она появилась на свет в Екатеринославе, роды были мучительные, но обе вы выжили и поправились, хотя Вы пролежали два месяца, прежде чем доктора позволили Вам встать с постели. И хоть Вы еще не совсем окрепли, муж забрал Вас в Драбов, поскольку не мог более оставаться в разлуке с Вами. Дорогу Вы перенесли тяжело, да еще коляска сломалась и вам пришлось останавливаться для ее починки.

С тех пор Ваша жизнь проходила в постоянных родах и путешествиях. В Драбове вы прожили недолго, муж оставил там свою должность ввиду нечистоплотности двух других управляющих. Вскоре его наняли управлять имением малолетних графинь Бобринских, где он и служит по сию пору. Графини выросли, повыходили замуж, одна теперь – баронесса Мейндорф, другая – графиня Бутурлина. Роды Ваши были все тяжелейшие, одни хуже других, двое сыновей подряд умерли, не прожив и месяца, вы заболели – и так и не можете по сей день оправиться от последствий, лихорадки и мигреней. Это ли то счастие, которое обещал вам молодой ротный тогда, в Екатеринославе?.. А Вас заботит его покой и развлечение, и Вы везете ему для того канареек в подарок!

– Мой долг жены – служить мужу, во всем повиноваться и следовать за ним.
Мария Ивановна чувствовала себя как во сне, она проговорила эти слова и не поняла – она ли их произнесла, или какая-то другая женщина из ее наваждения…

– Муж всегда заботился обо мне, достойно ли осуждать его за то, что он желал иметь супругу всегда подле себя? И Бог, видимо, не зря посылал мне испытания и болезни, я молюсь, чтобы…
– Да-да, простите меня, Мария Ивановна, разумеется, все, что происходит с Вами – не просто так, законы Божии и человеческие предписывают то, что Вы делаете, разумеется… Я, собственно, о канарейках. Ведь это – еще одна обуза. И весьма неблагодарная! Как ни заботишься о них, как ни пестуешь, но хрупкость и уязвимость этих крошечных созданий не позволяет быть уверенными в их благополучии. Вот Вам еще поводы для беспокойства, мало разве их у Вас?

Тут они оба перевели взгляд на клетку и увидели, что одна из птичек, та, что резвее других прыгала и клевала зернышки, неподвижно лежит в углу тусклым комочком. Мария Ивановна ахнула и склонилась над нею. Птичка была мертвым-мертва… Господин тоже склонился над клеткой и вид имел огорченный.

– Ах, сударыня, если б я мог предположить…

Мария Ивановна, ничего не отвечая, смотрела на мертвую канарейку.

– И все же мое предложение остается в силе, милейшая Мария Ивановна. Я предлагаю вам семь рублей, семь! И морока снята с Ваших плеч. А Елизавете Дмитриевне Вы можете ничего не рассказывать.

Мария Ивановна молча покачала головой.

– Что ж, как Вам будет угодно, не смею более настаивать. Однако, я вижу, мы подъезжаем к станции. Не угодно ли, чтобы я сопроводил Вас в буфет? Быть может, Вам принести чего-нибудь? Сельтерской воды, фруктов?
Мария Ивановна вновь покачала головой.

– Ну, как желаете.

Господин встал и потянулся за своей шубою.

Посидев некоторое время после его ухода, Мария Ивановна тоже стала одеваться. Осторожно, чтобы не выпустить остальных, достала мертвую птичку из клетки и вышла на перрон. Оказывается, уже начало темнеть, день незаметно заканчивался, ветер стих и дождь прекратился. Мария Ивановна сошла по лестнице к растущим неподалеку от рельсов деревьям и бережно положила мертвую канарейку на пожухлую траву подле одного из них. Постояла, удивляясь тому, что столь незначительное происшествие вызывает у нее такую сильную грусть. У нее даже подозрительно защипало в глазах, и она поспешно вытерла их платочком – не дай Бог кто-то увидит взрослую приличную даму, плачущую из-за канарейки! Медленно пошла обратно к поезду, и постепенно мысли ее обратились на другие предметы, как окружающие ее в данную минуту, так и отстоящие далеко и от нее и от птички, лежащей на траве под деревом. Когда она подошла к своему вагону, она уже почти не думала ни о птичке, ни о странном пассажире, в голове был привычный хоровод будничных мыслей.

Она так и не обернулась, иначе она бы увидела, как от здания станционного буфета отделилась крупная фигура в бобровой шубе и направилась к тому месту, которое она только что покинула. Господин попутчик, а это был он, нагнулся и посмотрел на оставленную Марией Ивановной птичку. Горестно и досадливо крякнув, он зажал под мышкой свою черную трость, обеими руками осторожно поднял крошечный желтый комок и пошел медленно  в сторону от вокзала. Он так и шел, с тростью под мышкою, держа перед собой ладони, и даже, кажется, что-то бормотал себе под нос… Но слышно уже ничего не было, он удалялся, и по мере этого очертания его фигуры размывались, светлели, и если бы Мария Ивановна все же обернулась, взойдя на перрон, она бы уже ничего не увидела, кроме низеньких домов маленького пристанционного города, сходившихся в одну точку вдалеке, в том месте, где только что был странный господин с маленькой птичкой в ладонях.

И.А. Мейнандер - дочери Екатерине в Харьков
Кузовка, 1 марта 1886 года
Милая и дорогая дочь Катя!
Возвратившись домой из последней моей поездки, я по приезде сюда был занят разными не терпящими отлагательства делами, так что только сегодня собрался отвечать Константину Алексеевичу на его письмо. Чувства, которые он в нем выражает, весьма лестны для тебя. Давая Константину Алексеевичу согласие, я сообразовался с твоим желанием. Опроси свое сердце, если оно не имеет предубеждения в чью-либо пользу, отвечает на его любовь и говорит тебе, что он может сделать тебя счастливою, то с моей стороны нет и не будет препятствия, и да благословит вас Бог.
Передай мой сердечный привет всем родным. Искренно любящий тебя отец
Иван Мейнандер

Мария Ивановна Мейнандер - дочери Екатерине в Харьков
Кузовка, 9 марта 1886 года
Писала тебе и спрашивала, моя дорогая, кое-что относительно твоего желания как  метить белье, но ты теперь, моя голубка, занята только своим счастием. Вы, верно, с Константином Алексеевичем только бы и желали скрыться от людей куда-нибудь подальше, и ничего вам теперь не нужно.
Я, видя, что от тебя толку не добьешься, обратилась к Паше и Лизе, и прошу их совета и содействия, но уж ты-таки и свое мнение выскажи, ведь это все для тебя. Я бы желала, чтоб добро и утварь, нами купленные, были бы кстати, и не было бы чего лишнего, а в другом недостатка.
Если будет на то возможность и твое желание, пришли кружева на дюжину панталон. Да, еще нужно кружева, чтобы обшивать те вышитые гладью накидки на подушки, что я купила для тебя в Харькове, без этого они теряют вид. Для всего нужно 25 аршин. Можно взять бумажного, поуже, но только тонкого. Все кружева ты сама купи в Харькове из тех денег, что папа тебе оставил. Да пиши - купишь ли, а то я сама куплю, когда буду в Туле, но у нас оно дороже, и почти нет выбора в наших магазинах, только у Ионова да у Сушкина и найдешь, а у вас можно и дешево купить и разного. Завтра я поеду в город за пухом и, когда куплю, можно набивать наперники. Отвечай на мои вопросы немедленно.
 Папа приехал в пятницу, и Шкленник с ним. Он стороною услышал об нашей новости и не хотел верить, до того был расстроен. Сказал мне: "Вот это тяжелый сюрприз, какого я никогда не желал и не ожидал. Зачем же так быстро, хотя бы подождали с решением! Я сам имею серьезные чувства к Екатерине Ивановне,  да не решался высказаться, думая, что теперь, когда я без места, вы откажетесь со мною сродниться, и Екатерина Ивановна всегда как будто уклонялась от разговора. Вот я все и выжидал случая, и желал более заслужить ее любви, ее расположения."
Вообще он, бедняга, был такой жалкий, все спрашивал меня, нельзя ли приостановить это дело. Я  засмеялась и говорю: "Нет, Екатерину Ивановну теперь жених ни за что не уступит. Да и она не согласится, она его давно любит, мне это известно." Говорил еще какие-то невероятные вещи, но я не принимала всерьез, так как видела, что он совершенно убит и, как говорят, хватается за соломинку. Впрочем, он сказал: "Я напишу ей, поздравлю, если вы позволите". Не знаю, что он будет писать, но ты отвечай ему немедленно и поделикатнее; видно, что он тебя искренно любит. Что уж поделать,  если нерешительность и неумение взяться за дело, а, может, и неуверенность в себе, помешали ему довести свое дело до конца. А теперь горько кается и сожалеет о потерянном счастии, как он сам выразился. Ну, да Бог с ним, нам жалеть не о чем,  буду молить Всевышнего лишь о вашем благополучии, мои дорогие.
Недавно Саша мне писал очень длинное письмо и, между прочим, говорил, что он очень радуется, видя, как ты весела и довольна. Сказал только, что ему бывает очень досадно, потому что "она с ним все говорит, а со мной ни слова". Так ревнует тебя к жениху. Но он просил ничего тебе об этом не писать, и ты не показывай вида, что я тебе сказала, а все ж будь с ним поласковее. Особенно Лизе не говори, а то она в шутку может ему при случае рассказать, и он обидится. Он со мною откровенен, и не надо этого портить. Купи ему три воротника; почему он тебе не сказал, что они ему давно уж необходимы, ведь они недорого стоят.
Папа тебя целует и просит, чтобы ты была покойна, он все купит, что нужно. Притом настаивает, чтоб непременно брать все в самом лучшем магазине.
Вчера папа получил известие, что брат его, Казимир Адольфович, умер от чахотки. Он с декабря месяца уже был болен и жил в Орловской губернии в уездном городе Севск, где и его двое детей живут. В начале февраля уехал на службу в Пограничную Стражу, где-то недалеко от Вильны, и умер в конце февраля. Ты его, конечно, помнишь и пожалеешь, а главное, жаль круглых сирот, оставшихся без средств и родителей, но что же делать, на все воля Божья!
Твоя мама.

Мария Ивановна Мейнандер - дочери Екатерине в Харьков
Кузовка, 20 марта 1886 года
Вчера папа был в городе и привез твое письмо, которое меня очень интересовало. В соответствии с ним я составила записку, и, если ты ничего не отменишь, то папа все купит в Москве; он туда поедет в среду на пятой неделе Поста, и к этому времени, если еще тебе что-нибудь нужно, то пиши, моя дорогая. Метки я делаю на белье из красной бумажной нити, а на платках будут белые, шелком, по образцу тех, что в Институте метили.
Вчера у меня очень болела голова, и я даже не читала твоего письма, а сегодня прочла и тотчас села отвечать. Папа просит, чтобы ты покупала Саше только самое необходимое, а то нынче и так много расходов. Прими теперь меры насчет его определения. Надо, я думаю, сначала съездить к директору и узнать, когда он должен явиться к экзаменам, и у кого он там будет жить в продолжение оных. Когда все узнаешь - напиши непременно.
 Напрасно ты, моя милая, так себя тревожишь насчет дяди Казимира - его жизнь была невеселая. Всегда один, дети от него вдали, и жениться ему нельзя было ввиду семьи, а сам еще молод, что же его ожидало в будущем? Теперь его дети хорошо оставлены у брата покойной жены, доктора: Вячеслав в юнкерском училище в Одессе (хотя плохо учится, едва ли скоро попадет в офицеры), Эмилия в Виленском институте. Папа писал этому доктору и просил его быть их опекуном. Они будут получать пенсион и эмеритуру  по заслугам отца, да воспитание на казенный счет.
Пожалуйста, Катичка, если что нужно тебе прибавить или изменить, пиши скорей. Мне очень жаль, что так много ушло денег на столовое серебро, но папа говорит, что эти вещи - те же деньги, и без свадебного подарка нельзя. Он заказал все у Хлебникова. Один ящик стоит тридцать пять рублей! Я бы ни за что не дала таких денег за ящик, можно и в лубочный все уложить, или в чемодан; а то лишь потому, что будет изящно и красиво, платить такие деньги. Но у него другой взгляд. Может, он и прав; впрочем, дело сделано, и жалеть уже не об чем. Две дюжины платков я отдала наметить, а ту дюжину, что у тебя, ты привези, и мы отдадим в монастырь метить для Константина Алексеевича, ведь платки всегда нужны и они часто теряются.
Папа тебя целует. Он теперь очень занят в конторе и все вздыхает, что мужики денег не платят, и с имением до сих пор дело не кончит. У нас пошла вода, и сообщения прекратились, только на станцию и можно еще проехать на санях. Погода стоит тихая и солнечная, но утрами все подмерзает и пешком можно переходить.
Я всегда помню и молюсь о вас, и Володю заставляю. Как вспомню об Мари, так и вас вспоминаю на молитве.
Хотела бы еще написать об Володиной гувернантке Софье Григорьевне, да неприятно даже вспоминать. Скажу только, что она просится, чтобы ее и Володю отпустить в Тулу жить на квартиру. Там, она надеется, он ее будет лучше слушать и заниматься, а здесь это невозможно, потому что мы ей мешаем. Суди сама, с чем это сообразно? А она настаивает, иначе не ручается за успех. Еще если б он мог держать экзамен в гимназии в мае, то, возможно, мы бы и решились, но Зина уже узнавала, ей сказали, что нельзя. Софья Григорьевна же очень капризничает и все напирает, что она здесь ничего с ним не сделает, а в Туле бы было другое. Сегодня совсем не хочет заниматься, не знаю, что она себе думает? У нее ведь своих денег ни копейки, и, если бы пришлось с ней расстаться, то ей и выехать не на что, но ее это, видимо, мало беспокоит.
Обнимаю тебя крепко, поцелуй Константина Алексеевича и всем родным кланяйся. Любящая тебя мама.

Константин Андреев - невесте Екатерине Мейнандер
Москва, 7 апреля 1886 года, 9 часов утра
Дорогая, милая, как Вы доехали домой? Здоровы ли? Не грустите ли? Это мысли, которые занимают теперь почти исключительно мою голову. Что касается меня, то я благополучнейшим образом приехал в Москву, и теперь уже успел отдохнуть. Вполне здоров, совершенно бодр и приуныл только немного оттого, что нахожусь в неведении, что теперь происходит с моей дорогой Катичкой, здорова ли она и что обо мне думает.
Дорогой я сперва долго о Вас думал, потом мало-помалу заснул, а проснувшись, вдруг вообразил себе: а что если в Туле, пока мы с Вами прощались, Ваш мешочек был похищен из дамской комнаты? Это так меня расстроило, что я уже не мог больше заснуть.
В Москве меня встретили радостно и дружески поздравляли. Сестра была очень удивлена сообщением о предстоящей нашей свадьбе, но, конечно, счастлива за меня, так же, как и отец.
Теперь я буду ждать с нетерпением Вашей весточки, мой ангел. Буду стараться воображать Вас себе веселой, бодрой и довольной. Надеюсь, что это исполнится, и не обман только моего воображения.
Сейчас пойду в город исправлять свои дела; прежде всего за кольцами, потом к своему портному, потом буду отыскивать зонтик, который был бы по вкусу и по желанию моей ненаглядной, и постоянно буду думать о ней. Берегите себя, моя дорогая, не дай Бог, чтобы у Вас заболел опять зуб. Пишите мне хотя коротенькие словечки, но почаще. Берегите себя, моя голубочка, мое счастье, мое сокровище, овладевшее всеми моими помыслами! Буду с нетерпением ждать радостного дня, когда мы увидимся. Думаю, что под конец нестерпимо по Вам соскучусь. Уже и теперь начинает что-то в этом роде чувствоваться.
Кланяйтесь папе и маме, подарите и им частицу Вашей любви ко мне, этого моего небесного света, который призывает меня к жизни и к добру. Целую Ваши пальчики. Ваш Константин Андреев.

Екатерина Мейнандер - жениху Константину Андрееву в Москву
7 апреля 1886 года
Мой дорогой, доехала я очень хорошо и благополучно, в вагоне даже немного уснула. За мною выслали на станцию пароконную бричку. Дорога здесь очень плоха, особенно на переездах, около шлагбаума, где снег еще не растаял, и мы два раза рисковали перевернуться. Если до семнадцатого числа снег не пропадет, то я собираюсь отправиться расчищать его, чтобы моему дорогому хорошо можно было проехать. Беспокоюсь, чтобы Вы не простудились в Москве, пожалуйста, носите шубу. Когда мы ехали от станции, было очень холодно, ветер сильнейший, и я не озябла только благодаря присланной Вами меховой ротонде. Сегодня мы ходили гулять по своему саду, но еще очень сыро и кое-где снег - большая разница с Харьковом. Хотя бы к Вашему приезду просохло! С нетерпением жду, милый, от Вас весточки. Мама и сестры шлют Вам самые искренние приветы и благопожелания. Не беспокойтесь обо мне и будьте совершенно здоровы. Крепко Вас целую, мой голубчик, и прошу не забывать горячо любящую Вас Катю.

Москва, 9 апреля 1886 года, 9 часов утра
Дорогая моя, милая моя, жестокосердная Катичка! Когда, побывавши в городе и исправивши разные свои дела, я возвратился, то получил Ваше письмо и был им чрезвычайно обрадован. Через полчаса я отправился в Лоскутную  гостиницу, чтобы повидаться с Вашим папой. Его еще не было дома, и я его подождал, а затем просидел у него целый вечер, но, кажется, сделал это совершенно напрасно, потому что своим присутствием только мешал деловым переговорам, которые было нужно вести папе.
Вчера вечером я был у Цингера, от которого я узнал, что возможность перехода моего в Московский университет уничтожилась по крайней мере на ближайшее будущее, и сделалось это совершенно неожиданным и каким-то коварным образом вопреки желаниям и даже стараниям большинства членов факультета. Дело в том, что и Цингер, и остальные желали именно меня, и попечитель обещал им, что министр предоставит выбор факультету. Если бы так и было сделано, то весьма вероятно, что в факультете я был бы избран. Но случилось совершенно иначе. Министр вовсе не спросил мнения факультета, а, пользуясь правом, предоставляемым ему новым уставом, назначил экстраординарным профессором математики некоего Некрасова, бывшего здесь приват-доцентом, только в феврале защитившего диссертацию на доктора. Кто обратил внимание министра на Некрасова и кто попросил его об этом назначении, пока неизвестно. Есть догадка, что против моего перехода был Бугаев, который будто бы имеет против меня горечь на сердце из-за моего избрания корреспондентом в Академии. Это меня даже рассмешило. Я сообщил папе об этой новости, и от него Вы, конечно, ее уже узнали. Вы не сожалейте об этом, моя дорогая. Бог даст, мы хорошо устроимся и в Харькове. Я склонен думать, и Ваш папа со мною согласен, что все устраивается к лучшему. Во всяком случае, такого положения в факультете, в какое теперь попал Некрасов, я бы себе не желал. Зато как искренне и дружески радовался Цингер, когда я ему сообщил о нашей помолвке и, между прочим, тому, что моя невеста некоторым образом его землячка, так как он тоже тульский. Сегодня я несколько раз уже был в церкви и исповедовался. Завтра, если Бог даст, буду причащаться.
Постараюсь непременно выехать к Вам в среду. Берегите себя, моя голубочка, мое счастье! Буду с нетерпением ждать радостного дня, когда мы увидимся. Что же Вас отклонило от намерения приехать с папой в Москву?
Задушевные мои, самые искренние приветствия папе, маме и сестрам. Дай Бог всем вам самым радостным и приятным образом встретить Светлый праздник, а затем и я присоединюсь к Вам.
Здоровье мое очень хорошо, и я совершенно бодр. Зонтик купил, но боюсь, что немного не угодил и жду наказания. Надеюсь только, что для первого раза мне будет оказано некоторое снисхождение. Кольцо для Вас также готово, а мое еще нет. На такие уродские руки скоро ничего сделать нельзя.
Теперь позвольте пояснить Вам, моя драгоценность, за что я Вас в начале письма называю жестокосердною. Это за то, что Вы просите не забывать мою Катю. Мое сокровище, овладевшее всеми моими помыслами, забываемо теперь мною быть не может, а потому и просьба такая совершенно напрасна. Если же на этот счет у Вас есть сомнение, то оно - жестокость. Целую мои небесные глазки. Ваш Константин.

Мария Ивановна – дочери Екатерине в Харьков
Кузовка, 1 мая 1886 года
Дорогая моя, хорошая, сегодня последние гости уехали, но я уже не стала их провожать, а с ними поехал Безсалов. Я, распрощавшись с вами вчера, была здорова, и мы с детьми целый вечер толковали и вспоминали вас. Мы все полюбили твоего милого, любезного Константина Алексеевича, я как-то особенно ему верю и покойна насчёт твоего счастия. На душе моей нет той тяжести и сердечной боли, происходящей при расставании, так как я уверена, что для тебя наступает счастливое и лучшее время твоей юной жизни, и все это благодаря любимому тобою человеку! Ну дай же Бог ему полного и совершенного здоровья, теперь это всегдашняя будет моя молитва. Поцелуй его от всех нас крепко-крепко.
Вчера мы с папой долго за полночь сидели и все толковали о свадьбе; время идет быстро, и надо об этом серьезно подумать. Мы решили вам написать следующее: так как вы желаете, чтобы было все утром, и надо поспеть на поезд, то папа говорит, что венчаться необходимо в 9 часов утра, не позднее. В 11 часов садиться за стол, за которым просидим не менее 2-х часов, а там и на станцию. Потом, не приглашать никого из соседей вовсе никак нельзя, поскольку все они тебя уважали и принимали с особенным вниманьем. Да и не очень много у нас знакомых, чтобы никого не звать. Вот так мы предлагаем, но если вы найдете это для себя неудобным – так рано венчаться и звать знакомых, - то, во избежание всего этого, только одно можно сделать – венчаться в Туле, хотя мне это никак не нравится, и я всё отстаивала, чтобы дома. Вы обсудите это и скорей нам напишите.
Есть еще один план: венчаться четвертого вечером, в 9 часов, ночевать, и на другой день утром с поездом уехать, что вы скажете на это? Тогда удобно погулять вечер, повеселиться до двух часов ночи, а затем отдохнуть хотя до 10 часов утра, позавтракать – и на поезд. По-моему, это покойнее: без горячки, без торопливости, а то папа ужасно боится, что будет суета и ему предстоит много хлопот, чтобы вы не опоздали и все было вовремя сделано. Он враг всякой спешки и даже теряется от нее.
Я знаю, что для вас этого ничего не нужно, но нам все же хочется запомнить свадьбу; да уж и знакомые наши такие все невзыскательные люди, им лишь бы попрыгать.
Папа поручил сказать, что в хлопотах совсем забыл поговорить с тобою об Саше; теперь же он передает свою просьбу, чтобы ты обязательно похлопотала устроить его получше для того, чтобы он учился; но только он тебе объявляет, чтоб на его воспитание тратить не более 350 рублей, притом это полное его содержание, и одежда тут же. Больше этой суммы он не может ему определить.
Сейчас ушел священник, которого мы просили с завтрашнего дня начать занятия с Володей. Платы за уроки он еще не объявил, так как желает сперва посмотреть, как пойдут дела, и тогда уже скажет. Лишь бы пошло хорошо, а то уж очень надоело смотреть на занятия Софьи Григорьевны. Если же отец Владимир за Володю возьмется, и дело успешно пойдет, то пригласим его на все лето, а Софье Григорьевне наконец откажем. Еще папа намерен взять на лето француженку для уроков языка и практики к Саше и Зине, и это было бы очень хорошо. Если б я была всегда в состоянии быть с Володей, и не так часто болела, то, кажется, я уже теперь бы решилась написать Софье Григорьевне отказ, но боюсь, что мальчик разбегается и во время моих головных болей будет совершенно предоставлен своей воле.
Пиши, моя дорогая, как вы доехали и как после дороги себя чувствовали, здоров ли Константин Алексеевич? Лошадь наша поправляется, у нее оказался не сап, а что-то другое, может оттого, что долго стоит.
Ну, что ж, пора спать, уже десять часов и у нас все спят, завтра папа едет в город.
Поцелуй Сашу, пусть мне пишет. Безсалову очень понравился Константин Алексеевич, и он сказал, что если свадьба будет у нас, то он явится без приглашения и будет готовить салат к столу, как его научил папа.
Целую тебя, твоя мама.
P.S. Как ты довезла поросят и кому отдала?

Кузовка, 5 мая 1886 года
Милая, хорошая моя, опять по настоянию папы сажусь тебе писать об свадьбе. Дело в том, что сегодня он вернулся из Тулы и говорит, что после долгого размышления он все-таки остается при своем мнении, что венчаться в Кузовке неудобно, и, как бы ни желательно было проводить молодых в церковь из дома, но, при нашей жизни и деревенской обстановке во всем этом возникает множество затруднений. Главное же неудобство папа находит в том, что поезд отходит рано, и вся забота и боязнь, чтобы вовремя кончить и не опоздать, будет его тревожить в продолжение всего обеда, и это отравит то расположение духа, какое он бы желал иметь в этот торжественный для всей нашей семьи день. Он хочет, чтобы все были веселы, покойны и беззаботны; не испытывали бы ничего, кроме радости и душевного приятного настроения, что немыслимо при тех условиях, какие будут у нас. На свадьбу звать необходимо соседей, да если даже и без них, то и тогда надо встать очень рано; в этот день толкотня и торопливость будут все время, а он этого не может выносить, а потому предлагает вам следующее. Он, бывши в Туле, говорил с Чернышовым, и тот сказал – если папа желает, чтобы свадьба была у него, то он уступает весь свой дом, в котором сам живет, и что все будет устроено в большом порядке, карета и все прочее в лучшем виде к нашим услугам, при том, что плату за все возьмет самую умеренную. Папа его предупредил, чтобы все было прилично и как можно домашнее и уютнее. К поезду он обещал выслать ландо, и мы одни будем ехать. Приехать же в Тулу надо накануне, т.е. 3-го числа, переночевать и на другой день в 12 венчаться. В городе это все удобно, и певчие, и церковь близко, и притом гораздо дешевле все будет стоить, хоть папа говорит, что он готов и дороже заплатить, лишь бы быть душевно покойным в этот день. Ты у нас старшая дочь, и такая золотая, что хотелось бы, чтобы ничто не омрачало наши сердца; дома же не обойдется без неприятностей: нет никаких удобств к такому торжеству, а тревог и хлопот масса. Так вот, обсуди все с своим Костенькой, и решите этот вопрос. Мы вам представили свое мнение и желание, но папа сказал, что без вашего добровольного согласия он ничего не будет предпринимать.
Папа и я просим вас - как только вы с Константином Алексеевичем освободитесь от занятий, приезжайте к нам пораньше в Кузовку, чтобы провести последние дни возможно долее с любящими вас родителями, а затем мы все выедем накануне свадьбы в Тулу, наутро пойдем в монастырь отстоять обедню и молебен, а в 12 часов венчаться. За обед сядем в 3 часа; после обеда, если пожелаете - можно гулять или так, в своем кругу провести время до вечера, а затем проводим вас на поезд.
Пожалуйста, Катичка, когда вы решите, немедленно пиши. Папа не желал бы выехать в Тулу до полного с вашей стороны решения.
Платья детям верно не будем делать: будут в белых, что в прошлом году пошили, а кушаки из лент можно в Туле купить, что ты думаешь об этом?
Белье твое все перемыто и уложено, и жду твоего письма – начинать ли мне шить твои панталоны? Салфетки и скатерти все уж с метками; если хочешь, я отрежу несколько чайных полотенец от того полосатого холста, что у тебя в сундуке, и обошью их кружевами. На днях буду набивать подушки пухом.
За тем крепко обнимаю и целую тебя и жду с нетерпением ответа. Любящая тебя мама.

Кузовка, 12 мая 1886 года
Вчера папа вернулся из Москвы, и я прочла ему твое письмо. Он сказал – ну, если так, пусть будет по их желанию, а я же хотел как лучше. Вообще, как прежде он горячо стоял за свои планы, так теперь скоро согласился с вами. Он иногда бывает очень странный и упрямый, но это проходит у него очень скоро. Он, кстати, всё привез, о чем ты просила и всё очень хорошенькое.
Дети тоже верно будут рады, что свадьба в Кузовке – им не хотелось в Туле. Я тоже была против, но с моим податливым характером меня легко убедить во всем, даже против моего желания. Радуюсь, что вы будете с нами до последней минуты расставания, и не будет этой глупой ломки и переездов, только пораньше приезжайте, чтобы подольше побыть с нами.
Саша пусть остается у дяди Мити и ездит на экзамены в Дергачи, а когда кончатся практические экзамены, и если он поступит, то тогда приедет к нам в Кузовку на полтора месяца, только надо его как следует определить, чтобы он от нас поехал прямо в заведение. Если в корпусе хорошо и есть место, то лучше всего там его и устроить. Лишь бы он только учился; а то ведь он мне писал, что в корпусе ему будут мешать заниматься товарищи, как это было в пансионе. Но я думаю, от него самого зависит – учиться или не учиться, а в корпусе будет дешевле стоить содержание, и папе платить меньше. Но если он ничего не будет там делать, то, конечно, будет неприятно. Вот ты ему и скажи все это. Главное, чтобы он учился и не засел, как в гимназии.
Целую тебя крепко-крепко. Папа и Володя тебя целуют. Володя занимается охотнее.  Хотя иногда поленивается, но нет прежнего упрямства и дерзости. Любящая тебя мама.
Что же ты ничего не пишешь, приедет ли к нам Лиза? Я ей писала и не получила ответа. Она могла бы приехать и с девочками, мы были бы очень рады; но только без Коли, а то у нас Володя такой же сорванец, и с ними наверняка будут неприятности. Еще раз целую тебя. Твоя мама.

Александр Соловьев - Екатерине Мейнандер
31 мая 1886 года
Мне хочется, чтобы мое письмо получено было Вами, многоуважаемая Екатерина Ивановна, в день Вашей свадьбы, чтобы передать Вам от меня самые теплые, искренние поздравления и пожелания всего того, чем только щедрая судьба может наделить человека. Сердечно приветствую Ваше вступление в новую жизнь. Желаю Вам столько счастья, сколько могу пожелать самому дорогому мне человеку, и сколько Вы его заслуживаете.
Да ниспошлет Вам Господь счастье и мир. Константину Алексеевичу прошу передать сердечные поздравления,  пожелания и дружеский take hands.
Истинно преданный Вам А.С.
P.S. Четвертого мне придется быть на свадьбе у соседей. Признаюсь, во время церковного обряда я буду молиться более о Вас, чем о соседке.

Из памятной книжки Ивана Адольфовича Мейнандера
Четвертого июня состоялось венчание старшей дочери Екатерины со статским советником Константином Алексеевичем Андреевым, тридцати восьми лет. Обряд венчания совершен в селе Кузовка Богородицкого уезда Тульской губернии священником Иоанном Ждановым.
Из родственников Константин Алексеевич имеет отца, Андреева Алексея Никитича, замужнюю сестру Елену Алексеевну с мужем, Дмитрием Алексеевичем Серебряковым, а также незамужнюю сестру Раису. Все они проживают в настоящее время в Москве.

Зинаида Мейнандер – сестре Екатерине Андреевой
17 июля 1886 года
Милая и дорогая Катечка!
Письмо твое из Бенигена мы получили вчера. Очень радуемся за тебя, что ты видела все те чудеса, о которых мы только слышали. Вот если бы мы с тобой скоро увиделись, ты бы нам много порассказала.
Папа, вернувшись из Богородицка, сказал, что Крушинский приглашает нас к себе на домашний спектакль, после которого будут танцы. Я сразу ответила, что мне совсем не хочется туда ехать, потому что будет очень много народу (теперь в Богородицке Мировой съезд), а у меня нет платья, да я и не знаю там никого. Из барышень никого не будет, я одна между дамами. Папе самому очень хочется ехать, а меня он зовет для компании, хотя и говорит, что делает это для моего удовольствия.
Будут представлять "Женитьбу Бальзаминова" и "Не зная броду, не суйся в воду", участвует сама Крушинская; Алексей Ипполитович  играет Бальзаминова, и, говорят, очень даже хорошо. Папа, конечно, засядет за карты. В общем он, невзирая на все мои доводы, велел мне собираться. И вот, вчера мы целый день провели в суете. Надо было вымыть белое платье и погладить и юбку и верх. Мама лежала все это время больная (у нее были "обстоятельства"), а Авдотья ушла в город, так что нам с Соней пришлось все самим делать. Но если сегодня пойдет дождь, то мы, может быть, не поедем.
Папа недавно ездил в Москву, я его провожала на лошадях до Богородицка. На другой день мы поехали с Алексеем Ипполитовичем на мельницу. Катались часа три на лодке и вернулись поздно вечером. Саша брал с собой ружье, но ничего не застрелил, хотя дичи было очень много. У мамы разболелась голова, и она с нами не поехала, так как ей сырость при лихорадке вредна. Недавно я писала тете Лизе и описывала ей эту поездку.
Баронесса Дюркгейм прислала тебе хорошенькую брошку в виде подковы, на ней очень крупная бирюза, а кругом бирюзы в два ряда мелкие бриллиантики, так что они, хоть и не бросаются в глаза, но блестят замечательно.
Бутурлин презентовал вам серебряный сервиз с дворянским гербом: чайник, молочник, сахарница и дюжина ложек; все очень массивное.
Присланные книжки папа получил, но они ни к чему, так как его поездка на воды отложена. Бутурлины соглашались его отпустить, и даже просили, чтобы он ехал полечиться, но он так и не выбрался, говорит, что дел много.
 Ну, Катечка, хотя и очень мне скучно без тебя, но я рада, что тебя нет с нами, потому что у нас ужас что делается и ты бы совсем замучилась. Занятия Софьи Григорьевны с Володей совсем не идут на лад. Она, по ее словам "для большей пользы", пригласила Саньку заниматься вместе с Володей. Стало не только не лучше, а совсем хуже. Очень, очень часто повторяется такая история: она с утра садится за занятиями писать письма или вышивать, Володя ничего не делает, она на него кричит, потом его оставляет и начинает заниматься с одним Санькой. Один раз она бросила их одних, а сама в дождь пошла гулять до самого обеда (это было без папы). После обеда снова начинает с Володей занятия, которые кончаются тем, что она бежит к маме жаловаться - требует, чтобы его наказали - и начинается битьё, хоть беги из дома.
А дня два тому назад до того довели маму, что с ней сделалось что-то вроде истерики: она расплакалась и ее стошнило. Я чуть-чуть не вышла из себя и не наговорила Софье Григорьевне дерзостей. Она это поняла и присмирела; сейчас же взяла Володю и стала с ним заниматься.
Мама придумала взять священника заниматься с Володей, а Софья Григорьевна репетировала бы с ним уроки, но она так не хочет. И совсем уезжать она тоже не хочет. Если бы ты была у нас, то посоветовала бы наверно что-нибудь, но, конечно, хорошо, что тебя здесь нет и ты не видишь все это безобразие.
У нас десять дней подряд шли непрерывные дожди, настоящий потоп; сено все пропало, теперь боимся за рожь и остальной хлеб. Маме от этой дурной погоды стало совсем худо, приступы лихорадки следовали один за другим, но теперь уже прошли. Нынче с ней новая беда -  тело все чешется, невзирая на то, что мама пользуется советами трех докторов: дядя Митя велел пить соду и кислоту три раза в день; Алексей Ипполитович – хинин и какие-то капли; и от дьячихи рецепт – отвар крапивы, ужасная гадость, так что мама выпила только три чайника и бросила.
В Харьков к вам мама собирается выехать не позже двадцать восьмого. Ей очень не терпится повидать тебя и всех родных, лишь бы нездоровье не помешало. Папа просил передать, чтобы ты написала поточнее, когда вы думаете вернуться, чтобы к тому времени выслать вам ваши вещи.
Папе все как-то нездоровится, руки, ноги и спина болят, нет никакого аппетита, все время жалуется на страшную усталость. Несмотря на это приходится ему, бедному, ездить по делам то в Тулу, то в Богородицк, то в Топлинку, где Шкленник строит козни новому управляющему Елагину.
Купаться мы еще не начинали.
Прощай, дорогая Катечка, целую крепко тебя и Константина Алексеевича и желаю вам быть здоровыми. Соня, Саша и Володя тоже крепко целуют и кланяются. Любящая тебя Зина.

Иван Адольфович Мейнандер – дочери Екатерине Андреевой в Харьков
Кузовка, 10 октября 1886 года
Милая дочь Катя! Мама писала мне, что возвратится из Харькова пятого или шестого октября. Каждый день жду ее и посылаю на станцию лошадей, так как более никаких известий и писем не получал. Ужасно неприятно быть в такой ситуации, и маме следовало бы мне написать, поскольку она должна хорошо понимать, что такая продолжительная неизвестность не может не беспокоить меня. Вчера телеграфировал Константину Алексеевичу, а сегодня пишу тебе, не зная, находится ли еще мама в Харькове или уже выехала оттуда.
В Москве, куда я ездил по делам имения, доктор Порцевский осмотрел меня самым возможно тщательным образом: осмотр его продолжался более часа. Он нашел, что я в своей жизни очень много трудился и что мне необходим с мая будущего года полный отдых, по крайней мере на два или три месяца, а также пользование в водолечебном заведении в Москве либо другом подобном месте. Карлсбадские воды, что я пил летом, по его мнению принесли мне пользу, и состояние моего здоровья он находит лучше, чем оно было весною. Теперь Порцевский прописал мне порошки и пилюли, а с ноября вновь ждет у себя.
С самого приезда домой у меня было множество разных хлопот и дел, и каждый день был занят до часу ночи, да при этом погода все время стояла настолько ужасная, что жаль было посылать на почту человека и лошадь. Каждый день дождь, а сегодня утром всю землю покрыло снегом.
В Москве Саша у меня был два раза и оба раза ночевал. Он начинает привыкать к новой обстановке и занятиям.
Целую крепко маму, если она в Харькове, тебя и Константина Алексеевича. Искренний мой привет всем родным. Душевно любящий тебя отец Иван Мейнандер.

Мария Ивановна Мейнандер – дочери Екатерине
13 октября 1886 года
Милые мои дорогие Катичка и Константин Алексеевич.  Спешу прежде всего принести вам сердечную благодарность за ваше радушие и заботы обо мне. Вот я уже и дома, и так много хлопот, что целый день я сегодня возилась: все запущено и в беспорядке, в буфете пыль. Устала, даже рада, что села писать. Доехала я хорошо, хотя ужасные были последние три версты на лошадях. Дорога здесь мерзкая, сплошные кочки: морозы были, и после них еще не накатали. Я везла в руках канареек и всё боялась, что они зябнут – погода скверная, холодно, снег и ветер, но, слава Богу, добрались-таки. Сегодня же я устроила в комнате дерево и выпустила птичек. Папа очень рад им и чуть ли не чаще меня бегает и смотрит, как они летают; то булки им принесет, то сахару, я очень рада, что имею это развлечение. Представь, дорогою один господин пристал и просил продать ему их! Давал семь рублей, но я сказала, что везу для себя и не продам ни за что. Не забудь, душечка, отдать бабе Лизе двадцать пять копеек за клетку.
Когда я сказала папе, что осталась во вторник в Харькове для театра, то он мне сказал: "Все женщины – эгоистки". Я засмеялась и говорю: " Ну, это название ты впервые в жизни мне приписываешь, так что я и не спорю, да, я эгоистка теперь". Ох, и разворчался он: "Ну долго же тебя не было! А я шесть дней подряд высылал лошадей на станцию и заказывал обеды для тебя".
Как видно из всего, папа уже согласен, чтобы Зина ехала к Рождеству в Харьков, хотя я даже почти не говорила об этом, не успела еще. А уж как Зина счастлива! Живет надеждою, что это осуществится.
Прощайте, мои милые, пора, устала. Любящая мать М. Мейнандер. Папа целует вас обоих.
29 октября 1886 года
Дорогая моя хорошая Катичка. Письмо твое доставило мне большое удовольствие, я уже начинала бояться за Володю и беспокоиться, что зря отправила его к тебе. Разные дурные мысли, что он никогда и нигде не будет учиться, и что он уже совсем пропащий ребенок, начали тревожить меня. Но теперь ты написала, что довольна им, что он лучше начал успевать, и я немного успокоилась. На тебя одну только надеюсь и думаю, что с твоим уменьем может что-нибудь выйдет из Володи. Если б он хоть немного полюбил учиться и не делал это только по принуждению, как до сих пор было!
Сегодня я проводила папу в Топлинку, куда его вызвали телеграммой. Елагин, который поехал туда принять должность от Шкленника, прислал несколько писем, что Шкленник не хочет сдавать эту должность, запутал дела и притесняет его. Папа все отписывался, очень ему, бедному, не хотелось ехать. И правда - даль такая, и здесь дела очень много, да еще и нездоровится ему все это время. Просиживал эти дни в конторе до поздней ночи, но так и не кончил всего, а тут - ехать. Нечего делать, скрепя сердце отправился. Видя его расстроенное лицо и усталость, очень жаль было его провожать в такой далекий путь, уж очень он тяжел на подъем … но могут быть большие неприятности со Шкленником. Он человек угрюмый, не вышло бы чего! Очень все это меня тревожит. Который раз говорит: "В последний раз еду!", и опять нельзя отказаться. Вернется он не ранее понедельника, а там вскоре ехать в Москву на торги.
Взяла я к себе недавно в помощницы  девочку Машу, а через день приводит старуха и другую. "Возьмите", – говорит, – "она уж очень скучает". Я говорю: "Двух мне нельзя держать, но оставьте ее переночевать". Девочка вечером увидела, что Маша читает, и говорит мне: "Что же вы Машу учите, а меня нет? Так я и не буду уметь читать!" Я говорю: "Ты еще мала". Она говорит: "Что же это, всё мала да мала, разве я никогда не вырасту?" А сама утирает слезки. Говорит: "Дайте, я вам прочту, я тоже знаю немного". Взяла книгу и долго читала вслух, весьма верно, только медленно и слова не все выговаривает. С каким желанием и старанием она читала, ужасно даже жалко было смотреть. Есть ведь такие дети - никто их не заставляет, а они даже и сами напоминают, если я забуду; вот, как Маша: "Я еще не писала сегодня!" – и вечером возьмется писать". Чулки Маша тоже вяжет порядочно, но не с такой охотой, как читает и пишет. За канарейками очень любит смотреть: как только они зайдут в клетку на ночь, она мне говорит, и я их запираю. Теперь тоже сидит возле меня и вяжет.
Сожалею о тебе, милочка, что ты так надолго захворала. Эта болезнь не важная, но в твоем положении очень скучная и неприятная. Тебе бы надо укрепляться, а твои нервы, как видно, очень расстроены. Жалко и твоего милого мужа, он, думаю, тоже изрядно переживает за тебя. Если бы хотя это было при мне, я бы и почитала тебе, да и так чем-нибудь развлекла, всё б ты развеялась немного. Береги себя, моя милая, и не волнуйся по-пустому, для ребенка это не здорово; тебе не об одной себе теперь надо думать, но и о нем. Надеюсь, что всё неприятное пройдет после первой половины.
Крепко обнимаю тебя и Костиньку и желаю вам полного здоровья и счастья. Любящая всей душой мать ваша М. Мейнандер.
Когда вернется папа, я напишу тебе. А теперь я очень беспокоюсь об нем и боюсь, обойдется ли все благополучно. Шкленник не получит места в Симбирском имении и, кажется, поэтому злится и мстит. Впрочем, еще не известно, кто прав, может и Елагин не умеет с ним вести дело. Папа Елагиным недоволен, что тот беспокоит и сам не в состоянии управиться. Я просила папу привезти мне образцы детского белья, и хочу начать обшивать будущего внука или внучку.

Кузовка, 18 декабря 1886 года
Милая моя, дорогая Катюша!
Вчера приехал к нам Алексей Ипполитович и, так как мне нужно было писать много писем, то я его посадила за работу, и он прямо-таки заправски на машинке строчил пеленки для твоего будущего наследника. Я сказала, что напишу тебе об этом, на что он ответил, что весьма даже рад для милой Екатерины Ивановны хотя в этом услужить, так как и он некоторым образом состоит в родстве по случаю шаферства. Я получила письма - твое и Володи, он ничего не пишет, обещает ли быть прилежным. Скажи ему, что я тогда только буду ему писать, если он начнет хорошо учиться.
Погода у нас ужасная, вчера проливной дождь шел всю ночь, снегу еще не видали. Я уже более двух недель не выхожу на воздух, и, хотя лихорадка у меня редко проявляется, и вообще это время была здорова, да мое здоровье известно - серьезного ничего вроде бы и нет, а только очень все же надо остерегаться.
Алексей Ипполитович уже обрубил дюжину простынок и теперь играет песенки, которые ты пела, помнишь, моя золотая? Скоро ли опять услышу тебя? Я тебе сделаю еще шесть пеленок побольше, но не пришлю, а буду тебя ждать летом, а до тех пор они тебе не нужны. Детское белье я тоже шью понемногу, но всего не успею к празднику и не пришлю с Зиной. Напиши мне, моя дорогая, когда ты думаешь приблизительно обрадовать нас?
Целую тебя крепко-крепко, будь здорова, береги себя, мужа твоего обнимаю и желаю здоровья. Любящая тебя мама.

Кузовка, Рождество, 25 декабря 1886 года
Милые и дорогие мои Константин Алексеевич и Катичка, поздравляю вас с праздником и наступающим Новым годом, от души желаю встретить и провести его в полном здоровьи, счастии и радости. Мы ждем с большим нетерпением письма от Зины, в котором она опишет свое путешествие и приезд в Харьков.
Сегодня первый день праздника, провели его тихо и скромно. Папа весь день был весел и покоен, что не всегда с ним теперь бывает. Я думаю, приятнее всего на него влияет то, что он видит меня здоровою. Я, как всегда, перед Рождеством, делала постные пироги и розанки. Сегодня же целый день сижу и раскладываю пасiансъ, а Соня и Саша читают по очереди вслух. Они ездили на станцию и возили письма, которые папа писал, а завтра, верно, и мои повезут - это единственное для них удовольствие. Впрочем, они не скучают, только Соня сказала: "Я если и завидую Зине, так только в том, что она видит Катю и Константина Алексеевича, а более ни в чем".
Мы никого к себе не ждем и сами никуда не думаем ехать. Никольский, и тот едва ли приедет к нам на праздник, так как у него отец умер двадцатого декабря. Вся семья теперь осталась на руках старшего брата, т.е. Алексея Ипполитовича. Он получил место уездного врача в Богородицке и писал мне, что теперь ему серьезно надо подумать о семействе: средства небольшие, да к тому же мать больна. Он благодарит тебя за приписку (я ему послала то, что его касалось) и говорит, что очень ценит твое расположение.
 Священники наши все между собою перессорились  и сегодня даже не служили вместе обедни, а у нас был только о. Иван.
Очень, моя дорогая, радуюсь я вашему намерению провести лето в Кузовке. Об помещении не думай, в доме все есть для вас, дети устроятся прекрасно в конторе или флигеле. А если папа уедет, так все и в доме поместятся. Он тоже рад вашему приезду и мечтает вас видеть, но я бы желала лучше, чтобы он уехал лечиться на лето. Сашу мы думаем отправить на лето в Топлинку к Елагину под руку. Раз уж с ученьем у него никак ничего не выходит, может здесь что-то из него получится.
Теперь только надо молить Бога, чтобы он устроил все так, как мы мечтаем, мы с Соней уже теперь строим разные планы. Прислугу ты не вози с собой, у нас будут и Степанида, и Авдотья, а белье можно будет отдавать к прачке в город.
Поцелуй Зину и Володю, жду от них писем. Спасибо тебе, моя голубка, что ты так обо мне заботишься. Ваша мама.
У нас очень грустно и как-то пасмурно в доме.

Кузовка, 4 января 1887 года
Милая моя Катичка, давно нет от тебя писем, а я так желала бы иметь о тебе частые и подробные известия. Вот, соскучившись, сама хочу побеседовать с тобой, моя дорогая. Зина - и та увлеклась, ни слова не пишет, мы ее за то очень браним: за все время одно письмо и ничего подробно о своем пребывании!
У нас же все праздники тишина, с четвертого дня обедаем в 5 часов. Папа был очень занят до сегодняшнего вечера, в конторе по целым дням; придет усталый, пообедаем, ложимся спать, а позднее встаем, пьем чай и сидим до двенадцати. Саша читает в моей комнате громко, а папа у себя в кабинете записывает и проверяет счета. Сегодня Саша и Соня весь день и вечер помогали разбирать денежные бумаги, как прежде это делали вы все вместе. Marie всегда так смешила нас, и было занятие это не в скуку; теперь же оно очень надоело Саше и Соне, и они говорят – скучнее этого дела ничего не может быть. Да, мы с Соней часто вспоминали дорогую нашу крошку, и она рассказывала не раз о том, как ее все любили в гимназии, и какая она была веселая и находчивая девочка. Теперь же время тянется как-то особенно долго, может потому, что уж очень пусто, даже работы нет спешной, только сшила капот Соне (сегодня кончила), и больше ничего.
Саше, как видно, очень тяжело в школе и он не раз заводил речь о том, как бы он был счастлив, если б его перевели из пансиона на квартиру, и даже говорил, что уже нашел себе что-то. Я же, зная его легкомыслие и неспособность к самостоятельным занятиям, ему сказала, что пока нечего и думать об этом, и пусть уж он терпит до конца года эту "тяжелую жизнь". Саша стал очень нервен теперь и все просит не говорить и не напоминать ему о школе, почти ничего не ест, и жаль его, и помочь нет возможности; хотя он говорит, что сам бы устроился, лишь бы ему дали деньги.
Пришли, Катичка, чемодан, в котором было уложено белье, и ключ, а то папа об нем спрашивает. И напиши, голубка, что еще сработать тебе из детского; проводивши Соню с Сашей, я смогу опять шить и делать все, что нужно.
Целую всех вас, мои дорогие. Дай вам Бог здоровья и счастья, береги себя, моя хорошая, ходи побольше, это полезно теперь. Твоя мама.
Папа и дети всех вас целуют, поцелуй Зину и Володю, папа ворчит: "Вот, как харьковцы заленились!" – из-за того, что они не пишут совсем.
Кузовка, 14 января 1887 года
– – –  Зина еще не говорила ничего о своем пребывании в Харькове, но, как видно, танцевать, и вообще, веселиться ей не пришлось, да она сама, верно, уклонялась от веселья. Из письма ее видно, что даже в тот же большой вечер, который устраивался у тети Лизы во вторник, она не была у них. Понятно, что с первого разу каждый всегда конфузится и неловко, а потом ничего, сойдется, и, если все веселятся, то и ей бы было весело. У нас все праздники никого не было, мы тоже никуда не ездили, но Соня очень приятно провела время и не скучала, Саша тоже, и мы все были вместе, а сегодня Саша едет в Москву.
Я удивляюсь, отчего ты, моя дорогая, такая беспокойная, отчего все тебя тревожит. Надо бы тебе больше гулять по воздуху, и тогда ты лучше будешь спать, и не будешь тревожиться по пустому.
У нас два дня была такая мятель, что никуда нельзя было выйти – всё занесло; но сегодня уже тихо. Погода сразу сделалась хорошая и мягкая, а то были морозы до шестнадцати градусов.
Маша до сих пор со мною, и всегда возле меня - читает или вяжет чулок. Я ею довольна, очень скромная девочка и услужливая, всегда за любую малость благодарит, и, как видно, очень довольна и счастлива, что я ее учу всему.
Целую тебя, моя хорошая, будь здорова и покойна, не следует тревожить себя пустяками.

Александр Мейнандер – кузине Лёле в Харьков
Москва, 26 января 1887 года
Вчера вечером, я получил от тебя, моя дорогая Леличка, письмо и очень тебя благодарю за него. Я приехал в Москву еще 16 января и теперь живу не в пансионе, а в меблированных комнатах "Столица", но как только найду квартиру, так и съеду отсюда, потому что здесь и плохо, и дорого. Я плачу 11 рублей за комнату, а можно найти за 8 или за 9 рублей, так что теперь в свободное время хожу и отыскиваю квартиру.
Ты пишешь хорошо бы было, если бы я к вам в деревню приехал. Что ж, очень может быть, что и приеду, так как я после экзаменов поеду в Топлинку, Белгородского уезда, и проживу там 2 месяца, а за это время можно побывать и у вас, так как Белгород недалеко от Харькова. Мне так хочется вас всех видеть, а особенно тебя, моя милая, дорогая Леличка, ты наверное уж за это время много выросла.
Мы провели Рождество хоть не особенно весело, но приятно, были только мы двое с Соней. Ездили кататься, по вечерам читали или играли в карты. Соня привозила с собой Байрона, и я им каждый вечер читал вслух. В Москве тоже не скучно жить: после классов хожу в кухмистерскую пообедать, потом занимаюсь уроками, а от семи до девяти часов вечера я постоянно хожу в библиотеку. Там получают все журналы и газеты, так что можно, не выписывая ничего, следить за новостями, кроме того в этой библиотеке большой выбор книг по сельскохозяйственному отделу.
Погода у нас в Москве стоит скверная, то снег, то дождь, то оттепель. Вот сегодня снег весь сбили, и он представляет собой какую-то черную массу, Когда приходится переходить улицу, то всегда калошью черпаешь эту грязь.
Как поживает там Володя, я получил от него письмо на Рождество, но ему не писал. Часто ли ты бываешь у Кати? Пиши мне, моя милая, дорогая Леличка, я очень рад бываю, когда получаю от тебя письма. Поцелуй за меня маму, Колю и бабу Лизу, кланяйся всем родным.  Крепко целую тебя, моя дорогая Леличка и остаюсь любящий тебя А. Мейнандер.

Мария Ивановна – Кате,
Кузовка, 28 января 1887 года
<…>  об Володе очень грустные слухи, что делать с ним, не знаю. Буду ему опять писать. А тут еще от Саши из Москвы тоже невеселые известия. Он все еще настаивает перейти на квартиру. Не буду тебе подробно писать, некогда, до следующего раза.
Сегодня у нас в доме панихида по Marie, вот уж год, как мы ее потеряли. Священники будут обедать, надо приготовиться, а тут еще и нездоровится, и от известий "приятных" всю ночь не спала.
Прощай, моя дорогая, целую вас обоих крепко и желаю здоровья.
Зина написала, что ей очень хорошо и приятно было у вас. Благодарю, мои хорошие, за ваши ласки и радушие, а также и за деньги, которые по случаю ей выдали; это было очень предусмотрительно. Еще раз обнимаю вас. Ваша мама.

Катя – мужу Константину Алексеевичу
Харьков, 6 февраля 1887 года, 7;  часов утра
Только что проснулась, и, конечно, первая мысль при пробуждении, как и последняя перед сном – о тебе, мой дорогой. Пишу тебе, лежа в постели, так как вставать еще рано; я собираюсь к обедне и велела вчера Мавруше разбудить себя в 8 ;, но сама проснулась на целый час раньше и могу сейчас с тобой поболтать. Спала я эту ночь великолепно, благодаря полученной вчера, в 11; часов вечера телеграмме, за которую крепко тебя целую; она ночевала со мной под подушкой. Погода сегодняшняя действует на меня также успокоительно: идет сильный и ровный снег, и стих ветер, так беспокоивший меня вчера. Думаю, что и в Москве погода приблизительно такова. Всю ночь во сне и при пробуждении ты был со мной, но мысли о тебе все были спокойные, хорошие, и я скоро снова засыпала. Лампадка горела, и слышна была непрерывная езда извощиков, так как Радецкая устраивала бал с большими затеями в пользу Красного креста.
Вчера завтракала я у тети Лизы и пробыла там до двух часов; а перед уходом вдруг расплакалась - и не от беспокойства, а оттого, что тяжело и тоскливо было без тебя; но эти слезы скорее облегчили меня, чем расстроили. Володя обедал у меня (я посылала за ним в пансион Маврушу), а после обеда ушел к Щелковым, где его пришлось оставить, так как он чуть не с девяти часов заснул на диване у Лёли и так разоспался, что я боялась вести его к нам. Вернувшись домой, застали мы твою телеграмму, за которую еще раз крепко целую, мой милый дружочек. Однако, надо вставать и собираться в церковь, после обедни кончу.
1 час пополудни
Была с Маврушей в церкви, и пришли к самому началу, как раз к словам "Благословен Бог наш…" Вернувшись домой, застали тетю Лизу и Сашу, которые у нас завтракали. Потом еще приходили меня проведать разные знакомые, но сидели недолго и не утомили. Костюня, если будет случай, попроси кого-нибудь опытного, Доброва или Рота, порекомендовать популярную физиологию рождения человека или, вообще, брака, а также физическое воспитание ребенка. Если подскажут порядочные и заслуживающие внимания книги, то привези мне.
Доканчиваю это письмо у тети Лизы, где буду обедать, а у нас сегодня готовится обед только для людей. Завтра думаю устроить блины и позвать Сашу, Лёлю и Катю Львову.
Вчера очень меня смешили дети Щелковы, рассказывая, как баба Лиза всякий раз, как бывает у нас, два дня потом передает с мельчайшими подробностями о том, что она у нас делала, говорила и ела. Сегодня ты должен быть доволен этим письмом, мой голубчик, да и вообще настроение у меня хорошее. Может, тебе надоест читать каждый день такие длинные послания, а я с таким удовольствием пишу и мне хочется говорить с тобой без конца, хотя о самых неинтересных предметах. Крепко, крепко тебя целую и молю Бога, чтобы ты был здоров и благополучно вернулся домой. Еще раз целую тебя, мое золото, мое счастье, моя радость, не забывай своей Кати.

Катя – мужу Константину Алексеевичу
Харьков, 8 февраля 1889 года, 11 часов
Вот, мой дорогой, я уже начинаю писать тебе по два раза в день! Только что вернулась с Маврушей от тети Лизы, где провела целые полдня, как ты, впрочем, знаешь из письма, отправленного сегодня от них же. Как только я остаюсь одна, то у меня сейчас является желание писать тебе, чтобы хотя письменно говорить с тобою. А больше писать верно не придется: если ты здоров, и все благополучно, и тебе удастся выехать, как предполагал, в четверг с почтовым, то письмо, отправленное отсюда в среду, уже не застанет тебя в Москве. Только, голубчик, пожалуйста, если не успеешь повидаться, с кем хотел, или сделать какого-нибудь предполагаемого дела – не тормошись слишком много и не стесняйся остаться на лишний день – считай, что я повторила это несколько раз! Предпринять теперь поездку в Москву для тебя вовсе не так легко, как было прежде (сколько времени ты ее откладывал), да и когда еще удастся снова там побывать. Я здорова, спокойна и обладаю достаточным запасом благоразумия; только бы погода простояла хорошая. Сегодня здесь тепло, тихо и выпал снег, так что в городе уже появились сани. Завтра льщу себя надеждой получить твое письмо с дороги, и, если это желание исполнится, то и настроение мое будет хорошее. Я рада, что повесила ту картину с девочками; вид их очень веселит, и я с удовольствием смотрю на них, особенно когда бываю одна. Вспоминаю, как ты, стоя перед кроватью, говорил с ними нашим милым нежным языком. Однако, пора уже спать, и опять возьму с собою твою телеграмму; Мавруша уже снимает с меня чулки.

Зинаида Мейнандер – Кате
Тула, 9 февраля 1887 года
Дорогая Катечка!
Сегодня получила твое письмо, и оно так меня поразило, что я даже не знаю, что и сказать на все это. Чего угодно я могла ожидать от Володи, даже что он останется на второй год в классе, а такого уж точно нет! По-моему, его совсем не следует пускать из пансиона никуда, кроме как к вам.
Конечно, дорогая Катечка, тебе это все должно быть очень тяжело; если даже слышишь, что кто-то чужой сделал что-нибудь подобное - и то неприятно, а тут свой брат, да еще на глазах у тебя, да после всех твоих ради него хлопот. Маме ничего об этом не написала, потому что это ее только расстроит, а что она может сделать? Это такой поступок, что его уже никак не поправишь. Я даже не могу представить, как на него будут смотреть все родные теперь, и как тебе тяжело его будет видеть. Дай только Бог, чтобы сознание всей гадости поступка произвело на него должное впечатление, и подобные вещи более не повторялись. И хорошо, что все открылось, а не прошло незамеченным, а то Бог знает, что бы он еще мог натворить. Теперь хотя бы опасение последствий удержит его в другой раз. Напиши мне, чем это кончилось, раскаялся ли он. Но, дорогая моя Катечка, постарайся не очень расстраиваться, ведь ты должна теперь беречь себя и все эти волнения для тебя – яд.
Сегодня получила от мамы письмо. Саша уже дома, бросил учиться и мечтает о поступлении в Тульскую оружейную школу. Теперь он еще больше обленится и совершенно перестанет заботиться о своей судьбе. Бедный папа еще ничего об этом не знает. Не знаю, что будет с нашими братцами, что им предстоит в жизни с таким образованием и нравственностью?..
Прощай, дорогая Катечка, целую крепко тебя и Константина Алексеевича, как теперь его здоровье?

Мария Ивановна – Кате
Кузовка, 17 февраля
Милая моя, Зина собирается опять к вам. Я все обдумываю, как бы с ней переслать все, о чем ты меня просила. Эта поездка Зинина как всегда долго решалась и перерешалась с папой, но последнее время он уже и не протестовал, хотя сказал мне: "Теперь уж я не пущу тебя летом в Харьков". А я говорю: "Если Катя с Константином Алексеевичем будут жить лето у нас, то я и сама не поеду".
Я всё понемногу работаю, а эти дни прихворнула - "дамские обстоятельства" и при этом головные боли. Два дня пролежала в постели - тоска ужасная, да еще папа был в отъезде, так что некому ни попить подать, ни слова сказать; ну да что толковать, тебе самой невесело. Теперь я почти здорова, но лихорадка с сыпью нет-нет да появляется; малейший ветерок или минуту лишнюю на воздухе – сейчас чешется и высыпает, а все остальное хорошо.
Завтра непременно опять возьмусь за работу, я ведь не люблю сидеть сложа руки. Если я без работы, то лезут в голову такие дурные мысли, что даже делается страшно; то об Володе думаю, а то Marie часто приходит в голову, и я ее вижу как живую. Хуже всего, когда ночью не спишь и вспоминаешь обо всем, что случилось с бедной моей девочкой.
Ты ничего не пишешь о том, получила ли мое письмо. Я и Володе там немного приписала. Сегодня опять буду ему писать в гимназию Знаешь, Катичка, как часто и с каким тяжелым чувством я об нем думаю? Он не исправляется, и что же с ним делать, я и сама не знаю. Как бы я ни была покойна духом и в каком бы хорошем расположении ни находилась, стоит только его вспомнить, и сейчас тяжесть душевная и скука одолевает. Я не скучаю по нём и не жалею, а напротив, как-то огорчаюсь и томлюсь, что он такой дурной, упрямый и ленивый. Ах, Володя, Володя, что же это с ним будет! Неужели с ним то же придется испытать, что с Сашей? Видно нам не видеть счастия от сыновей.
Крепко целую твоего дорогого муженька, дай Бог ему здоровья. Молюсь давно об нем и усердно, с первого дня, когда ты мне написала, что любима им и сама его любишь. Теперь же, когда я узнала его ближе и оценила, и вижу вашу счастливую жизнь, только вами и утешаюсь. Кажется - не вынесла бы того тяжелого состояния, какое я испытываю в в последнее время – больная, одна, ни души близкой; но раздумаюсь об вас и утешусь.
Папа привез мне работу: холста и разного материалу на детское белье. И вещи все отличные, одеяльца хорошенькие, и всё белое, цветного ничего. Именно так я и просила папу, потому что для ребенка цветное нельзя – сейчас смочит и полиняет. Я буду шить, а что останется – пришлю в кусках. Например, самые маленькие рубашечки из такого холста добротного шить не стоит, лучше потом сама нашьешь, а нынче из старых папиных рубашек будет нужнее и удобнее. Я рада, что у меня есть теперь занятие, а главное, что все это для своего будущего внука или внучки, дай Бог, что бы твое здоровье укрепилось, и недомогание не повлияло на ребенка.
Я очень рада, что у тебя прислуга порядочная, хоть в этом нет тебе беспокойства. А у нас опять Авдотья пьяная, держу ее лишь потому, что хорошо гладит. Наняла ее на год, но не знаю – выслужит ли? На кухне другая Авдотья, та, что в комнатах прежде была. Очень хорошо печет ситные и хлебы, и, вообще, очень старается - боится, как бы не прогнали, потому что очень привязалась к Николаю, а он к ней.
Я слышала, что ты, моя милая, очень толста. А помнишь, я тебе говорила, что все юбки придется распустить? Ты тогда обиделась и заявила, что никогда не будешь толстая и у тебя ничего не будет заметно. Ну, дай тебе Бог, моя хорошая, здоровья и силы перенести все, что предстоит, и обрадовать нас скорей. Крепко тебя целую, а также Лизу и всех родных. Володю же и вспоминать не хочется.
Сегодня очень холодно и ветер, начинается снег, так что может-таки будет зима. У нас не привыкли к такой гнилой погоде, и все очень ропщут.

Мария Ивановна – зятю Константину Андрееву в Харьков
Кузовка, 17 февраля 1887 года
Дорогой мой Константин Алексеевич, вчера мы получили письмо, где вы, добрейший, описали все подробно о деле Саши. Мы  безмерно Вас благодарим за ваши старания помочь нашему горю, но, верно, Саше не суждено уже продолжать учиться. Мы теперь видим, что он сам того не желает, и куда бы он ни поступил – нигде не будет заниматься.
Когда он приехал на Рождество, то привез порядочные отметки, и мы до получения вашего письма и представления не имели об настоящем положении вещей. После прочтения ему Вашего письма он признался, что товарищи ему посоветовали подделать баллы для успокоения родителей. Это открытие нас очень возмутило; выходит, он с самого начала года ничего не делал, нам же все время говорил, что учится хорошо и перейти из пансиона на квартиру хочет только для того, чтобы кончить по первому разряду, то есть по всем предметам на отлично. Теперь все стало ясно.
Сердечно вас благодарим за ваше предложение прислать его к вам, но этого никогда бы мы не решились сделать. Папа еще ранее, не зная истинного положения дел, думал попробовать помесить его  в Харьковское земское училище, на квартире у какого-нибудь учителя, с тем, чтобы он в мае держал там экзамен с учениками хотя бы во второй класс, но теперь ясно, что это будет новая пустая трата денег, а на него уж и так (муж недавно считал) истрачено 3800 рублей. Одно определение в школу 400 рублей стоит, а пользы никакой.
Теперь мы серьезно подумываем узнать в  Тульском оружейном заводе, нельзя ли его туда определить в ученики, там тоже есть школа, и курс учения 3 года. По истечении этого срока окончивших посылают на казенный счет куда-нибудь в западные губернии, дают жалованье, и после определенного времени есть возможность выбрать себе службу, какую захочется. Саша говорит, что на все согласен и будет рад уехать куда-нибудь подальше, где бы никто об нем ничего не знал. Он теперь очень уничтожен, наконец понял свое горькое положение, даже говорит, что если б можно было – переменил бы фамилию, чтобы не страмить своего отца, так как он не достоин ее носить и никуда не годный человек.
Целую вас, добрый и достойный сын, дай вам Бог здоровья и счастья. М. Мейнандер.

Мария Ивановна – Кате
Кузовка, 2 марта 1887 года
Дорогая моя, получила твое письмо, и в нем так верно сказано об Саше, что я сейчас же прочла ему. Накануне этого письма я говорила с ним, и он мне сказал, что влюбился в одну барышню, и потому еще до Рождества бросил учиться. Хлопотал стать на квартиру к этой же барышне, чтобы тогда уже начать заниматься со всей силы и стать первым учеником. По своему малоумию он думал, что все хорошо и легко сбудется, как он желает. Вот причина всех его обманов, подделки баллов и нежелания идти в школу; а потом уже хозяйка не пускала его из глаз, боясь, что пропадет за ним долг, зажитой за квартиру. Вот видишь, какой он. Вещи свои все растерял: плед, галоши, пальто, циркуль и рубаху хорошую, которую взял у него товарищ, да так и не отдал. И этот человек собирался жить самостоятельно на квартире и так настойчиво требовал это от нас! Ужасно, как подумаешь! Теперь он сделался такой грустный, жалкий, что больно на него смотреть. Говорит, что имеет одно лишь желание - уехать куда-нибудь подальше и до тех пор не показываться на глаза, пока не станет человеком. Обещал больше никогда не просить у отца денег и жить на то содержание, какое будет получать. Папа писал в Москву одному директору банка с просьбой о месте для Саши хоть на 5 рублей в месяц, но ответа еще не получил. В оружейной школе, я думаю, ему трудно будет выучиться делу: он ленив и неловок, смекалки никакой, а чтобы быть мастером нужно дарование и искусство, чего совсем нет в нем. Разве только место писца более всего ему подходит.
Мы думаем ехать в Тулу не позднее четвертой недели поста, но не знаю, состоится ли моя поездка: опять лихорадка с сыпью усилилась, всю прошлую неделю болела, теперь как будто лучше. Я бы и тебе, Катичка, советовала поговеть и причаститься, я надеюсь, что от этого тебе легче будет все перенести, и Господь укрепит тебя для предстоящей трудности. Пиши мне, дорогая, как самочувствие твое и твоего милого мужа. Я тревожусь за него, он у тебя слабенький, и надо беречь его дорогое для всех нас здоровье. Желаю от всей души, чтобы вы оба были совершенно здоровы и веселы, я сегодня тебя видела во сне не очень хорошо и боюсь, здорова ли ты? Перед своею болезнью я видела себя, будто бы я кормила грудью девочку, еще подумала - не заболеть бы, и, точно, заболела. Видишь, какая я теперь стала, верю снам и тревожусь ими, а прежде даже никогда не помнила, что мне снилось.
Скажи Лизеньке, что мои канарейки всё таскают шишки и тряпки, верно хотят гнезда. Я не знаю, что для этого нужно; в корзинке ли, в ящичке можно его сделать? И что туда кладется? Они у меня на воле летают, в клетке только ночуют. Я иногда даю им маку, спроси у Лизы, хорошо ли это? Они его очень любят, а еще купаются каждый день в блюдечке.
Передай привет всем родным, я никому теперь не пишу - близким хочется писать только то, что на душе, а там так тяжело, что не всегда в состоянии говорить об этом. Целую крепко и обнимаю вас, мои дорогие детки, дай вам Бог всего хорошего.
P.S. У меня опоросились две свиньи, и я поручила Саше кормить их и смотреть за ними. Пожалуйста, не говори нашим об этом, а то очень уж стыдно мне за Сашу, и только тебе пишу это. Он же это охотно исполняет, ему лишь бы шляться и не быть на глазах у нас.

Из памятной книжки Ивана Адольфовича Мейнандера
12 марта в 11 часов вечера у дочери Кати родился сын Алексей, которого окрестили 22 марта.

Мария Ивановна – Кате
Москва, 14 марта 1887 года
Милые мои дорогие,
Поздравляю вас от всего сердца с сыном, а нашим внуком, дай Бог, чтобы он рос и укреплялся. Радость эту я узнала от Елены Алексеевны; приехала к ним в воскресенье утром, и после первого приветствия она вдруг говорит: "А вас с внуком надо поздравить!" Я не сразу даже поняла, что она говорит? С каким? У кого? А уж на тебя, моя дорогая Катичка, никак не подумала, что ты так скоро нас порадуешь, я даже заплакала и перекрестилась от радости. Ну, слава Богу, моя дорогая, пошли тебе Господь силы и здоровья скорей поправиться, но не спеши вставать с постели рано, лучше лишний день полежать и потом быть здоровой. Вернувшись от Серебряковых, мы с папой поехали на телеграф и подали вам поздравление.
Надеюсь, что ты кормить будешь сама хотя первое время. Я не думаю, чтобы это повредило тебе, а для ребенка гораздо полезнее молоко матери, чем самой здоровой кормилицы. Может, без привычки трудно покажется тебе самой кормить, но со временем гораздо будет легче. Если ребенок здоров, то ночью можно только раз кормить. Пока мал – его можно приучить ко всему, только свет не показывай ночью, а то он так и будет искать его, разгуляется и не захочет спать.
Когда-то я дождусь, чтобы увидеть вас всех трех, обнять и прижать к своему сердцу? Будем надеяться на Всемогущего, что придет для нас это счастливое время, а пока надо молиться об вашем благополучии.
Я приехала в Москву в четверг, думая пробыть не более двух дней, но в пятницу пошла к доктору, и он, осмотревши меня, сказал, что я должна остаться на неделю, так как мне надо полечиться, и назначил быть у него в четверг на будущей неделе. Он нашел у меня внутреннюю болезнь, сделал надрезы, и сказал, что нужно сделать то же еще через шесть дней, наши домашние доктора вряд ли смогут это сделать. Очень возможно, что это мое недомогание является причиною лихорадки, которая вот уже год как меня мучает. Доктор сказал, что серьезного ничего нет, но оставлять меня без лечения нельзя, могут быть дурные последствия, - и вот я неожиданно должна жить в Москве более недели. Я выхожу на воздух каждый день и к радости моей мне удалось принять Святые Тайны, да еще у того же священника и в той же церкви, что говела года три тому назад. Теперь куплю себе шёлку и буду вязать носки твоему муженьку, чтобы быть занятой; так и время пройдет скорей.
Саша теперь дома хозяйничает. Я успела побывать в Туле в аптеке Белявского и просила самого хозяина взять Сашу в ученики, но он отказал, говоря, что у него нет вакансий: одна будет в июне месяце, и та уже обещана. Вот как все плохо, куда ни сунься – везде неудача. А Саша уже собрался рецепты писать, он все думает, что так легко определиться куда бы то ни было, стоит только пожелать; и ничем не разубедишь его ложные понятия.
Передай Лизочке, что я ее крепко целую и жду, что она мне все опишет, какой мой внук, на кого похож? Здоров ли? Большой ли? Паша верно тоже навещает тебя, и прабабка - целую всех, и да будет над вами благословение Божие! Мать ваша М. Мейнандер.

Мария Ивановна - Кате
Кузовка, 2 апреля 1887 года
Христос Воскресе! Милая моя Катичка, поздравляю вас с праздниками и желаю провести их в счастии и здоровьи.
Накануне 1-го числа у нас в доме была Всенощная и молебен, и мы молились обо всех вас, и в день имянин я получила много поздравлений письмами от наших добрых знакомых, а больше всех было посетителей из наших служащих. Мне очень было приятно, что все они пришли ко мне: кто принес просфору, кто полотенце; никто не забыл меня. Девочки мои целый день окружали меня, были очень добры и ласковы.
Как же вы думаете, мои дорогие, устроить свой приезд к нам? Кого хочешь взять с собою? Надо сделать это поудобнее для вас, и чтобы это не обошлось дорого, поэтому я хочу тебе предложить следующую комбинацию, если это для вас удобно. У нас на лето еще не приискали хорошего повара, а ваша кухарка, кажется, знает свое дело, так нельзя ли ее вам взять с собою, а проезд и жалованье будет на наш счет. Настасья же и в дороге присмотрит за Алешей, а Марфушу оставь в доме, если ты не думаешь ее отпускать.
 Я уже писала тебе, что Степанида очень желает поступить к ребенку, и если вы еще не нашли хорошей няни, то, может, так и сделаем.
Пиши же, моя золотая, как мой внук? Я слышала, он уж очень тебя тревожит и не дает спать, но со временем он, Бог даст, поумнеет и после шести недель будет покойнее. Не изнуряй себя очень и береги свое здоровье.
Для Саши всё так же ничего не имеем в виду; в Туле кое-где была, да ничего не сделала. Писала дяде Ване по настоянию папы, хотя и не хотелось этого. Не знаю уж, что он ответит. Этот мальчик много сам виноват, что так несчастлив.
Папа был у нотариуса и говорил об Саше, но туда только без жалованья можно приходить и писать целый день, а содержать надо отцу; да еще хорошо, если опять какая-нибудь барышня не собьет его с пути. Вот ты, Катичка, советуешь мне быть покойной - да где же тут покой с такими сыновьями.
Целую тебя и твоего Костиньку, внука обнимаю и желаю скорей расти. Любящая тебя мама твоя М.М.

Зинаида Мейнандер – Кате
Кузовка, 2 апреля 1887 года
Дорогие Константин Алексеевич и Катечка!
Завтра пошлют на почту, и мы все сели сегодня вечером писать письма. Именины мамы мы провели очень тихо. Утром пришли поздравлять и есть пирог Алена, Михаил и дьячиха, которая подарила маме синюю с розами чашку и всё извинялась, что позолота внутри доходит не до половины чашки, а только до четверти. Приходили поздравлять Афанасий, Шуваловы, которые принесли десяток яиц в подарок. Накануне у нас в доме была Всенощная и молебен до 9 часов вечера.
Саша наш ничего не делает и вполне, как мне кажется, доволен своей судьбой; а так как ему скучно все-таки совсем ничего не делать, то он придумывает себе самые пустяшные и бесполезные занятия, например убрать кладовую или стоять и смотреть, как работают в парниках. Воображает, что делает дело, и всё твердит, что встает раньше всех. Заметила я только, что он стал посмирнее и менее самонадеян: прежде, бывало, обижался на каждое мамино слово, а теперь помалкивает.
Очень я рада, что ты, Катечка, здорова. Выходишь ли ты уже на воздух? Где спит ваш малютка? И в чем?
Прощайте, милые и дорогие, больше писать нечего, мама, верно, уже обо всем написала вам. Печешь ли ты, Катечка, сама куличи, красишь ли яйца? Убираешь ли стол? Вероятно, вы это письмо получили уже на Святой, поэтому - Христос Воскресе, тысяча раз вас целую и желаю вам быть здоровыми. Праздниками напишите нам еще письмо, вместо красного яичка. Любящая вас Зина.

Мария Ивановна – зятю Константину Алексеевичу
Кузовка, 10 апреля 1887 года
Милый и дорогой Константин Алексеевич, вчера мы получили ваши поздравительные карточки и горячо целуем вас всех; но лучше бы было письмо, которое я и дети ждали с нетерпением. Из него мы бы узнали, как Вы поживаете, как здоровье дорогой Катюши и внука, успокоился ли он или все еще тревожит свою добрую маму. Мы все очень, очень сожалеем об Катичке, что ей так трудно первое время, не имея помощи, возиться с непокойным ребенком, и молим Бога, чтобы она была здорова. Нашли ли няню? Вот когда мне душевно жалко, что меня нет в Харькове, но надеюсь, что после шести недель ребенок успокоится и больше будет спать. Это обыкновенно так и бывает: желудок и силы окрепнут и дитя успокоится.
Вот вы, дорогой мой, говорите об Володе, что ему нужно строгий надзор и строгого руководителя. Я вполне согласна с вами, но где найти такового? Как и куда его устроить? Вот вопрос, над которым мы с папой не перестаем ломать голову. Если укажете нам путь - куда обратиться, что делать - мы очень будем рады. Мы всегда готовы были сделать все, что нужно, лишь бы они учились. Вот, с Сашей ничего путного не вышло, а Катичка знает, что у него были всегда репетиторы, и на это никогда не жалели денег. Вы верно уже слышали от Лизы, что мы думаем определить Сашу в Палату, где мой брат обещает ему место писца. Совестно опять показывать его на глаза родным, которые были об нем хорошего мнения, а он сам все испортил своими дурными и неправдивыми поступками; много надо времени и безукоризненного поведения, чтобы опять восстановить себя в хорошем мнении. Папа очень много сердится и даже бранится на Сашу, но проку из этого очень мало: Саша всегда молчит, но что он думает в это время? Я думаю, что и половину не слышит, что ему говорят.
Теперь с Володей та же история. Папа говорит, что он заплотит хоть 400 рублей и даже более за год, лишь был бы толк из этого. Мы теперь в большом затруднении, взять ли его из классической гимназии и отдать в Корпус, но кто возьмет его под строгий   присмотр? Я давно ему не писала, да и что ему писать, если он не исполняет того, что обещает? Даже и охоты нет одно и то же повторять, сознавая, что все равно не послушает, ведь ко всему можно привыкнуть, также и к наставлению и к  распеканции, что мы и видим на них.
Характер у папы стал совсем не покойный. Последнее время он очень кашляет и всё кряхтит, ночью почти не спит и жалуется на боль сердца, иногда даже вздыхать свободно не может. Хочет начать пить воды и затем ехать купаться, но куда – еще не знает, да и едва ли выберется. По-моему, ему это необходимо, у него весь организм расстроен, и водяное лечение будет полезно; всю зиму он принимал то пилюли, то капли, а теперь кашель и другие болезни стали еще хуже, но уговорить его лечиться очень трудно, одно повторяет: "На кого я оставлю все дела?" Говоря откровенно, я мало верю докторам, вот уж сколько он лечится, а облегчения не чувствует. Желала бы я очень, чтобы вы, мои дорогие, скорей собрались к нам, и серьезно поговорили бы с ним об лечении.
У нас тепло, из парников уже вчера приносили редис и салат.
Кузьма и Саша смотрят за овощами. Пока все растет лишь в парниках, на грядах только-только посеяли. Евсеич наш умер на страстной неделе, с тех пор ищем садовника, но до сих пор не нашли.
Итак, до свидания, мои дорогие, если еще что-нибудь нужно приготовить для вас, то пишите заранее, и не говорите, что вы можете нас стеснить - кроме радости и удовольствия быть ничего не может, ведь вы у нас дорогие гости, и то уедете и не увидишь вас опять год целый.
Кланяйтесь родным. Любящая вас мать М. Мейнандер.

Мария Ивановна – Кате
Кузовка, 26 апреля
Милая моя, дорогая Катичка! Очень обрадовало меня последнее письмо твое, теперь уже верю, что вы, мои хорошие, собираетесь к нам. Я все боялась, что вы не приедете, а мне так хочется скорей обнять всех вас. Все устроим, как ты желаешь, помещение будет отдельно, если не в конторе, то во флигеле, где, по нашему мнению, вам будет покойнее. Горничную уже наняла, девочку, а прачкой будет Авдотья. Все ждем тебя и радуемся, и прислуга тоже.
У нас в Богородицке была ярмарка, и я посылала купить корыто и горшочков, варить каши Алеше - понемногу приготовляемся принять дорогого гостя. Кроватка есть для него очень хорошая, в которой еще ты спала, когда мы приехали в Кузовку. Папа говорит: "Дай только Бог, чтобы у нас им понравилось и было покойно, а остальное все будет".
Катичка, когда будете ехать, то я не советовала бы много набирать вещей. Постели у нас довольно, перинки и подушки есть, с прислугой тоже я устроилась, прачка главное есть. Напиши, моя милая, которого числа вы намерены выехать, и приедет ли с вами Володя? Может быть ему нужно взять на лето гимназиста? Я нарочно поеду в Тулу и побываю в гимназии, а то после будет поздно, все разъедутся или будут заняты.
До скорого и приятного свидания, мои дорогие. Целую крепко всех вас. Как здоровье нашего милого внука? Берегите его дорогою. Любящая вас мать М. Мейнандер.

Константин Алексеевич Андреев - Кате
Тула, Ряжско-Вяземская ж/д, 10 июня 1887 года
Милая моя голубочка, бесценная Катюничка! Вот я и доехал до Тулы. Здесь поезд стоит 30 минут, но я не хочу выходить из вагона, а лучше побеседую с тобою. Чувствую я себя очень хорошо, всякие недуги прекратились, и в желудке нет ни малейшей боли. Объясняю я это просто тем, что, видимо, стала улучшаться погода.
 Дорогою я занимался тем, что припоминал расходы, сделанные в последнее время пребывания в Харькове, и записывал в свою книжку. Может быть не все записал, ты мне после попомнишь. Ночью всё буду думать, как спит без меня моя милюка с моим малюкой. Да сохранит вас Господь. Из Москвы буду писать. Напиши и ты мне хоть две строчки как твое здоровье и как Алексейкино. Кланяюсь маме, папе, Зине, Соне, Саше, Володе. Всех крепко целую. Твой, твой, твой К.
P.S. Начал в Туле Ряжско-Вяземской, а кончил в Протопоповке.

Катя - Константину Алексеевичу в Москву
Кузовка, 11 июня 1887 года
Дорогой мой, ты теперь уже в Москве, а я только что вернулась из дома, куда ходила чай пить - не хотелось для одной себя здесь ставить самовар. Спали мы с Алексейкой хорошо: кормила его только два раза через четыре часа, легли вчера рано, в десятом часу, а теперь он гуляет один на моей кровати и глубокомысленно занимается рассматриванием рук.
После твоего отъезда я сейчас же ушла во флигель и пробыла там до самого ужина с Соней и Зиной: я работала и рассказывала им про наши путешествия. Скучаю по тебе меньше, чем думала, и меньше, чем тогда в Харькове, верно оттого, что ты ближе теперь от меня и дорога короче; знаю, что ты уже на месте и у родных. Поцелуй покрепче от меня дорогую Елену Алексеевну и кланяйся всем.
Алеше привили оспу, и с этой ночи начнутся боли у него и мои мучения. Дай Бог, чтобы все прошло скорее и благополучно.
Голубчик мой, еще поручение. Не забудь привезти далматского порошку  или еще чего-нибудь посильнее для уничтожения блох,  спроси в аптекарском магазине; а также чего-нибудь от мух.
Сейчас буду кормить Алёшу. Крепко тебя целую, дорогой мой голубчик, будь здоров, береги себя и поскорее пришли нам весточку.

Константин Алексеевич - Кате
Москва, 12 июня 1887 года
Милая голубка Катюша, вчера я прибыл в Москву в 8 часов утра и сразу поехал к папаше. Нашел его в очень плохом состоянии. Болезнь его состоит в том, что у него открылось сильное кровохарканье, и доктор, приняв это за острое воспаление легких, предсказал ему не более четырех дней жизни. Быстро приведя себя в порядок после дороги, я поехал разыскивать доктора Рота. Застал его дома, но у него был прием больных, так что пришлось прождать от 2-х до 4-х часов. Потом он поехал со мной и подробно исследовал папашу, найдя у больного значительное разрушение легких. Делать какие-либо прогнозы Рот отказался, порекомендовал определенные средства для остановки кровохаркания. Сказал, что, если бы это был молодой человек, то наверное можно было б сказать, что он уже не встанет с постели, а про такого старика ничего предполагать нельзя. Если остановится кровотечение, то, может быть, он опять встанет и некоторое время будет поправляться. Вот всё, что пока можно сказать о состоянии здоровья моего отца. Теперь он постоянно лежит, температура повышена.
Сейчас я пойду справлять разные дела. Прежде всего за мясным соком для отца, а потом к Дитягиновым и Хлебникову, а там что Бог даст. Здоровье мое в отличном состоянии. Как ты-то себя чувствуешь, мое сокровище? Что там Алеша? Привилась ли у него оспа и как он это переносит? Дай Бог, чтобы все было с вами хорошо. Благословляю вас, мои милые, мои дорогие. Твой Костяй.

Катя - Константину Алексеевичу в Москву
Кузовка, 12 июня 1887 года
Милый мой, завтра папа собирается в Богородицк, и  я пользуюсь случаем, чтобы написать тебе, моя радость. Завтра же жду и от тебя письма из Москвы, из которого узнаю, когда ты предполагаешь вернуться к нам. Очень я сегодня о тебе соскучилась и жду с нетерпением твоего возвращения. Алексейкина оспа, должно быть, не привьется: прошел четвертый день, а красноты совсем не видно. Но все же, когда я его перед ужином закачивала, он долго плакал, вероятно от болей в желудке, и один раз даже закатился без всякой видимой причины. Я ему растерла животик бобковой мазью  и положила вату; теперь он спит. В такие минуты мне очень недостает твоих разумных советов, и твое отсутствие еще ощутительнее. И все это противное холодное лето. Мы верно не дождемся здесь тепла. Я боюсь, как бы и ты в Москве не простудился: носи, пожалуйста, шелковые носки (куда их беречь?) и вязаную жакетку, да не ходи в баню, а то я беспокоюсь, что простудишься. На извозчиках укрывайся плэдом, я очень рада, что ты его с собой взял. Крепко, крепко тебя целую, дорогой мой, бесценный светик и жду с нетерпением. Будь здоров и береги себя для нас. Катя и Алёша.

Катя - Константину Алексеевичу в Москву
Харьков, 14 июня 1887 года
Голубчик мой дорогой Костюня, вот уже третье письмо посылаю тебе, а от тебя до сих пор из Москвы нет известий. очень меня это беспокоит: ночь плохо спала, думая о тебе, и даже принимала валерьяновые капли. Пришло мне в голову, что вдруг ты простудился по этому отвратительному холоду и заболел, а мне и поехать к тебе нельзя, потому что у Алексейки оспа все же прививается, образовались нарывы по одному на каждой ручке - очень тяжело.
Пожалуйста, голубчик, одевайся потеплее, и надевай плэд или попроси у Елены Алексеевны теплое пальто. Может быть, я надоедаю тебе напоминанием об этих предосторожностях, но ты именно такой, что тебе надо напоминать, а то начинаешь остерегаться, когда уже схватишь простуду. Извести, пожалуйста, хотя приблизительно, когда думаешь вернуться - всё лучше, если я буду знать. Когда будешь ездить к знакомым, надевай под сюртук вязаную жакетку и носи набрюшник, а то эти длинные концы по Москве так ужасны. Да не торопись очень, часть поручений можешь не исполнять: не покупай серег, платья, холста тоже, всё это не к спеху.
У нас вчера два раза топили русскую печь, и то не было жарко. Я была уверена, что папа привезет мне твое письмо вчера, и вдруг такое разочарование. Это письмо ты должен получить завтра, 15 июня, вечером, и ответь мне завтра же телеграммой, здоров ли ты и как себя чувствуешь. Сам не езди на телеграф, а пошли человека. Крепко, крепко тебя целую, мое сокровище, и не перестаю думать о тебе. Катя.

Елена Алексеевна Серебрякова - К. А. Андрееву в Богородицк
1 июля 1887 года, ночь
Милый брат Костя!
Состояние папаши после твоего отъезда сначала улучшилось, но через день после того, как я тебе писала, пошла кровь. Вначале немного, а к вечеру кровотечение усилилось, и в крови было много кусков легких, как сказал доктор Борисовский. С двух часов ночи и весь день папаша не мог лежать. Его выводили в гостиную часа на два и растворяли все окна, чтобы он мог надышаться воздухом. Борисовский говорит, что ему остается жить несколько дней.
Нынче ночью у него было дерганье головы, плечей и всего корпуса.
Сейчас папаша исповедовался и причастился Св. Хр. тайн.
Поклон сестрице Екатерине Ивановне, Алешеньку целую. Искренно любящая вас всех троих вместе. Глаза слипаются, мало спали. Е. Серебрякова.

Мария Ивановна – Кате в Харьков
Севастополь, 6 сентября 1887 года
Милая Катичка и дорогой Константин Алексеевич. Приехали мы благополучно в Севастополь и поселились в отличные номера. Я все время здорова, голова не болела ни разу, даже в дороге, при всей жаре и бессонной ночи. Город прелестный, можно каждый день куда-нибудь ходить. Отстояли с Зиной обедню и слушали прекрасный хор певчих. Церковь военная, пели матросы, голоса превосходные, и мы с удовольствием помолились. Но папа, как всегда, ворчит, недоволен, что весь Севастополь лишен растительности, на бульварах зелень или слишком молодая, или чахлая, бедная, акации покрыты пылью, зеленых листьев мало. И хоть на главных улицах, Екатерининской и Морской, возведено много хороших построек, прочие улицы видимо меньше застраиваются и поражают еще своим печальным видом, много домов без крыш, с пробитыми окнами.
Здесь такая жара, что я себе купила на одно платье ситцу и сама шью. Зине купила зонтик, потому что без зонта никуда нельзя выйти. Виноград дорог: десять - пятнадцать копеек за фунт, а есть в двадцать. В саду по вечерам музыка, тоже военная, и прекрасно играют из опер кое-что, мне очень понравилось из "Жизни за царя" (песнь Вани и другие места).
Купанье превосходное, вода теплая, и вначале мы купались каждый день, я по одному разу, а папа и Зина даже по два, но потом все отменили, потому что папа стал жаловаться на лихорадочное состояние и ломоту в ногах. Пришедши домой, он лег в постель и даже не мог с нами чай пить, а я его поила в постели. Он лежал и всё ахал, и спать не мог. Слава Богу, сегодня немного лучше, но он еще охает, не знаю, что дальше будет. Мы очень боимся, чтобы папа не расхворался здесь. Он тоже обескуражен, что купанье надо прекратить, в таком состоянии об этом и речи быть не может. И прогулки наши с Зиной, конечно, тоже прекращены.
Номера здесь очень дороги, мы за два платим четыре рубля и стоит найти квартиру подешевле, но папа как всегда тяжелый на подъем, говорит, что в неизвестные комнаты меблированные не пойдет. В Ялте и Гурзуфе, говорят, тоже очень дорого; каждый пароход везет в Ялту пропасть пассажиров.
До свидания, мои милые, целую вас и Алешу, завтра напишу, как папа проведет ночь, а теперь прощайте.

Из памятной книжки Ивана Адольфовича Мейнандера
18 октября 1887 года в 6 часов 40 минут вечера получил телеграмму из Москвы от директора Московского кадетского корпуса А.Н. Хотина касательно болезни сына нашего Владимира, воспитывавшегося в том корпусе: "Сын ваш болен скарлатиною очень серьезно". 19-го октября в ответ на мою получил следующую вторую телеграмму: "Лучший детский врач Вечеровский признает больного опасным, но дает надежду". 21 октября в 9 часов вечера директор телеграфировал: "Сын ваш очень тяжел". 22 октября в 1 ; часа дня получил последнюю грустную телеграмму: "Сын ваш скончался сегодня ночью, подробности письмом". В тот же день отслужил панихиду и на другой день выехал в Москву, куда приехал 24-го утром. По прибытии в Москву пошел в Кадетский корпус, и по справкам у директора, старшего, врача, воспитателя и ротного командира оказалось, что наш бедный сын заболел 16 октября, на другой день оказалось, что у него скарлатина, затем дифтерит, причем в самой сильной степени тяжести. Володя находился все время болезни в полусознательном и бессознательном состоянии, по собственному желанию он исповедался и приобщился Святых тайн за три дня до смерти. Смерть последовала 21 октября в 11 часов ночи. Похороны состоялись 23 октября, похоронен наш бедный Володя в Москве на Семеновском кладбище в 6-м разряде. На могиле поставлен металлический крест с надписью на белой дощечке: Кадет 1-го Московского кадетского корпуса Владимир Мейнандер, родился 23 августа 1876 года, скончался 21 октября 1887 года.

Мария Ивановна – Кате
Кузовка, ноябрь 1887 года
Милая моя Катичка, сейчас получила твое письмо, благодарю вас, мои дорогие, за ваши заботы обо мне. Мы доехали хорошо, хотя место было неудобное, и всю дорогу было очень тесно, но Зина исхитрилась завоевать мне одну лавочку. Мы с ней чередовались: то я полежу, то ей скажу, чтобы она легла - так и прибыли в Тулу. А вот зонтики наши постигла жалкая участь: один из них сломался; а под Тулой, в ночь, какой-то мошенник унес их оба, предполагая видимо, что это хорошие вещи и можно их хоть за стакан вина сбыть. Осталась у нас одна черная ручка от зонтика, сохраним ее для памяти о Севастополе.
Об Володичке я не сообщала, думая, что папа все вам описал. Серебряковы говорили, что наш мальчик у них гостил 11-го, и 12-го октября и ушел совсем здоровый. Правда, будучи у них, говорил няне: "Я умру, подле меня в корпусе сидит дифтеритный!", на что няня сказала ему: "Вы, Володичка, не говорите такое, да еще при барыне!" Так он и ушел, а дорогою говорил дворнику, который его провожал: "Мне хорошо в корпусе, и учиться легко, если б папа и мама жили в Москве, я был бы совсем счастлив". Воспитатель говорит, что они все любили Володю, это был способный, ловкий и симпатичный ребенок. Уже начал учиться хорошо, а когда пришел из отпуска, то все дни получал по 12 баллов и хорошо себя вел. Шестнадцатого октября очень много бегал и играл с товарищами, а потом сказал, что у него заболела голова. Воспитатель говорит: "Зачем же ты бегаешь?" Володичка отвечал -"Да все бегают, отчего ж мне сидеть?" И сейчас же отправился в больницу.
Когда пришло мое письмо, Володичка уже был без памяти, так его и не прочитали ему. Говорили, что было умилительно видеть, как он исповедовался и причащался, с каким чувством. Даже доктор плакал. Бедный ребенок, как видно, сознавал все дурные свои поступки и раскаивался в них перед смертию. Он был умненький и соображал, что хорошо, а что плохо, но по своему живому характеру не мог удержаться от дурного. Я верно никогда не смогу успокоиться, всё ропщу на то, что он легко был одет и простудился, когда ходил в отпуск.
Теперь я немного поправилась, но взялась за работу только на днях¬ - занята шитьем желтого халата для папы. Зина не скучает, но бесконечная воркотня и придирки папы ее раздражают. Иногда я ему говорю, чтобы он сдерживал себя, но не всегда это бывает удобно сказать. Он стал чаще жаловаться на ломоту в ногах и все кашляет. 30 ноября собирается в Тулу и там верно еще больше простудится.
Саша теперь работает в конторе. Папа решил продержать его при себе до марта, а там отправить к Елагину, пока у того ведется полное хозяйство и Саша может приучиться к делу. Бог даст, может и усвоит себе эти занятия.
Прощай, моя дорогая, крепко вас целую, Алешечку в особенности. Радуюсь, что у него есть зубы и что он здоров.

Зинаида Мейнандер – Кате
Кузовка, ноябрь 1887 года
Дорогая Катечка!
Письмо твое я получила и очень рада, что у вас все благополучно и вы все здоровы. Ты, верно, уже получила наше поздравление, которое мы послали гораздо раньше твоих именин. Если теперь будешь писать нам, опиши свои именины и кто у вас был вечером? Капризничал ли Алеша?  Помогал ли кто тебе готовить закуску и десерт? Хорошо ли справлялась твоя девочка?
Наша новая горничная очень старательная, но почти ничего не умеет делать: ни комнаты убирать, ни столы накрывать, ни гладить крахмальное, только шьет хорошо и помогает в этом маме. Она нас иногда очень смешит: раз, боясь проспать, встала убирать комнаты в час ночи, когда папа еще не ложился. Он, конечно, на нее накинулся, а она так растерялась, что не могла ничего ответить. Я все это слышала и едва удерживалась от смеха. А вчера иду зачем-то к маме в комнату, а внизу она стоит перед мамой на коленях. Я скорей туда – оказывается, она разбила стекло и пришла извиняться.
Саша с мамой теперь все толкуют о военной службе. Маме почему-то пришло в голову, что Саша к ней более всего пригоден. Саша, конечно, немедленно и вполне с этим согласился и в своих мечтах пошел даже далее, говоря, что сам давно уж об том думал, но не решался высказаться. Результатом всех разговоров было письмо мамы и Саши к дяде Коле с просьбою дать совет по этому делу. Я, однако, успела немного охладить маму, говоря, что Саша не способен долго задерживаться на чем-либо одном, а военная служба от него никуда не уйдет.
Саше от папы очень достается, так что и по утрам, и за столом постоянные шум и крики. Конечно хорошо, что у Саши есть теперь постоянное занятие, но будет ли из этого прок при папином характере – трудно сказать, он и без причины-то часто выходит из себя и ворчит неизвестно за что.
Мама говорит, что здорова, хотя я вижу, что после обеда ее всегда знобит. Папа сегодня, придя из конторы, пожаловался что плохо действует рука. После чаю Дарья его разотрет спиртом. Он эти два дня долго занимался в конторе и считает, что ему надуло из окна. А еще он все толкуется, что у него аппетита совсем нет, хоть бы и целый день ничего не есть. Погода стоит отвратительная: сырость, ветер, снег и дождь почти каждый день, и простудиться не очень мудрено. Воображаю, что у вас делается.
Комнатой своей я была бы очень довольна, если бы не папины громогласные чтения Библии, которые продолжаются иногда до часу ночи, а так как через стену мне слышно все от слова до слова, то я долго не могу уснуть.
Завтра утром у нас будет панихида – 40 дней Володе, а потом папа, вероятно, уедет в Тулу на торги.
Прощай, дорогая Катечка, целую крепко тебя и Алешечку. Целую крепко также Константина Алексеевича и желаю ему здоровья и поменьше занятий, чтобы он не засиживался по ночам. Любящая вас Зина.

Мария Ивановна Мейнандер – Кате
Кузовка, 22 декабря 1887 года
Милые мои, дорогие Катичка и Константин Алексеевич, поздравляю вас с праздником Рождества Христова, крепко целую и желаю счастия и здоровья. Внука моего дорогого обнимаю и целую, живо представляю себе его милое веселое личико, дай Бог ему расти и радовать вас. Пиши, Катичка, что еще нового проявил он? Скоро ли будет стоять на ножках? Говорит ли "мама"?
Ты Катичка писала мне об Алешечке, что он ночью часто тебя беспокоит. Я хочу тебе дать совет, а именно: не кормить его вовсе ночью. Для этого нужно немного позднее, ну хоть на один час, укладывать его с вечера. Потом первую ночь тебе следует лечь спать в столовой на диване и не показываться ему. Он увидит, что тебя нет в комнате, поплачет и уснет. Ты не бойся что он будет плакать - без этого нельзя. Когда отнимают от груди, то всегда дети плачут. Много зависит от самого ребенка: один скоро забывает а другой дольше помнит и скучает за грудью, но я думаю, что Алеша к груди не очень привязан, и если ты две-три ночи не будешь ему показываться, он скоро отстанет. Говорят, что детей часто отнимают от груди в 9 месяцев, но в этом я не буду советовать ничего, вы можете спросить у дяди Мити, да и в книге у тебя верно есть об этом, а ночью попробуй. Ты даже можешь в ванную пойти на две ночи, если только там не замерзнешь. Это, конечно, для того, чтобы ты не слышала плача Алеши и была покойна. Степанида ничего дурного ему не сделает, а будет для себя же стараться утешить и укачать его скорей, зная что тебя нет близко. У меня кормилицы сами отнимали детей от груди - вот Федосья, та, что в Москве теперь, - отнимет, и, когда ребенок уже привыкнет, тогда уезжает.
Мы, слава Богу, все здоровы и ждем праздника, но нет того радостного чувства, которое я всегда испытывала об эту пору, видя всех своих дорогих деток. Хорошее то было время, а теперь как вспомню, что кого-то больше никогда не увижу - тяжело и больно!
Я получила твое письмо, где ты говоришь о волнениях среди студентов. Видно, что ты очень расстроена, и мы с папой даже беспокоились об вас. Папа же поручил тебе передать, чтобы вы были осторожны и не высказывали своего мнения без разбора каждому; если вы сочувствуете молодежи, то незачем везде об этом говорить! Времена теперь тяжелые, много есть несправедливого, но, все-таки сильные останутся на месте, а бедные, ничем не повинные, страдают. Уверена, что ты всегда будешь благоразумна.
У нас очень холодно, морозы -20;, и при этом ветер, поезда опаздывают. Мы топим в день по два раза и у нас очень тепло.
Ты, Катичка, очень редко пишешь, побольше пиши об Алёше. Здоровье папы всё по-старому: кашель, спит очень плохо, но, впрочем, всё не очень дурно. Я тоже не особенно хороша, но работаю, обшиваю всех по мере возможности. Кажется, никогда не сижу без работы, а ее все не убывает, не успеваю даже Алешечке навязать чулочков.
Целую вас мои хорошие будьте здоровы и веселы.
Любящая вас всей душой мать ваша М. Мейнандер

Зинаида Мейнандер - Кате
30 декабря 1887 года, Кузовка
Вчера, дорогая Катичка, получили твое письмо, а ты уже, верно, получила наше поздравление, хотя все это время, вследствие глубоких снегов и метели, поезда часто опаздывают, а иногда даже вовсе не приходят.
Праздники проводим мы тихо, но стараемся разнообразить их катаньем, гаданьем и игрою в винт (партнеры: мама, Соня, дьяконова Анюта и я). Кататься ездим каждый день перед обедом и заезжаем за Анютой, которая на праздниках уже два раза была у нас. На второй день она у нас обедала, а вечером мы гадали, но уже в восьмом часу гаданье было прервано приездом нотариуса и Алексея Ипполитовича. Они пробыли у нас до шести часов утра - играли в карты. Мы были недовольны, что Алексея Ипполитовича засадили за карты - мало ему пришлось посмешить нас, но он обещал приехать еще раз после Крещенья.
Мама все праздники здорова и раз ездила кататься, а иногда выходит гулять. У нас уже месяц нет совсем горничной, и мы многое делаем сами с помощью Маши и Дарьи. Белье, например, мне приходится самой гладить.
Очень сочувствую вам, что у вас такая холодная квартира! Вот ведь несчастье - весной опять, верно, менять придется. Когда мы у вас были - и морозов-то не было, а как было холодно! Теперь и из полов дует должно быть.
Пиши нам побольше об Алёше - может ли он уже ползать? Как бы я желала на одну минуточку перенестись к вам, чтобы взглянуть на него! Он теперь все забавнее делается и очень, верно, вырос.
Прощай, Катичка, целую вас всех очень крепко, и желаю здоровья и спокойно встретить Новый год. Любящая вас Зина.

Мария Ивановна Мейнандер – Кате
Кузовка, 7 января 1888 года
Дорогие мои Катичка и Костинька, благодарю вас за поздравления, и дай Бог, чтобы в этом году мы устроили свою жизнь лучше и приятнее, главное поближе к вам, мои бесценные.
Получив сегодня твое, Катичка, письмо, мы с папой долго говорили, все рассуждали насчет дома, который вы присмотрели в Харькове для нас. Он велел тебе написать примерно следующее: если наши дела пойдут так, как он предполагает, то покупка дома с большой вероятностью может состояться. Потому мы просим вас пообстоятельнее узнать: что это за дом, каменный или деревянный? В чем состоит "полуэтаж"? Есть ли отдельный вход наверх и можно ли в случае покупки дома отдать внаем комнату-другую? И что этот дом или подобная квартира может стоить? Папа говорит, что все надо узнать подробнее, и, если дом стоит того, чтобы его купить, то он не прочь, потому что уже почти решил оставить деревенскую жизнь и перебраться в город, а так как в Харькове все свои, то конечно больше нигде мы и не поселимся. Итак, узнайте всё поскорей и пишите. Требуется ли ремонт? И большой ли или только слегка? Какие комнаты, сколько, есть ли в дворе какие постройки или службы? Какая вода? Мощеная ли улица? На улице или в дворе дом, новый или старый? Еще напиши, на чей счет купчая, и при взносе денег сполна будет ли уступка.
Все это нужно узнать, и тогда папа приедет сам для окончательного дела. Теперь же он думает ехать в Москву и Питер для переговоров об отставке. Папа хочет предложить Бутурлину свои условия, и он только тогда согласится остаться и продолжить управлять их делами, если они на все будут согласны; а условия приблизительно таковы: жить в городе, то есть в Харькове или Москве, наезжать во все их имения только по временам и взять себе помощника, который будет жить в Кузовке постоянно на месте папы. В том, что они на всё согласятся, я нисколько не сомневаюсь, потому что недавно пришло письмо от Бутурлина, где он очень просит папу ехать ревизовать Симбирское имение и остаться управлять Топлинкой еще хоть на год. Сегодня папа написал ему, что он лично должен повидаться с ним и с Дюркгеймом для объяснения, и когда он получит ответ, то и поедет. Если дело пойдет на лад, то папа думает не позднее апреля сдать имение, но это еще не наверно, возможно ли всё это будет исполнить.
А ты, Катичка, до его отъезда напиши обстоятельно все, что касается продажи дома. Тогда он, сообразуясь с этим, будет решительнее и серьезнее говорить с владельцами. Конечно, покупка дома не может изменить его планов, но была бы очень кстати; то ли дело приехать уже на место, а не останавливаться где попало и рыскать по городу в поисках пристанища. Все мы теперь мечтаем о будущем, дай-то Бог, чтобы все устроилось к нашему общему благополучию; дети заранее уже радуются, что будут жить ближе к вам, в особенности к Алеше - это их всегдашняя мечта. Целую крепко вас обоих и Алешечку особенно.
Степаниде кланяйся и пиши мне поскорее. Твоя мама.

Мария Ивановна Мейнандер – Кате
31 января 1888 года
Милая Катичка!
Вчера папа вернулся из Питера, поездкой своей остался доволен, везде принимали его очень любезно, и он себя чувствовал очень хорошо. Папа рассказывал, как все были поражены и расстроены известием, что он желает отказаться от места. Бутурлин даже не спал всю ночь, и графиня также. Начали уговаривать его остаться еще хотя бы на год, но папа твердо заявил, что обдумал все уже давно и решение его неизменно. Тогда они попросили папу взять на себя главное управление, на что он дал свое согласие.
Теперь уже ищут управляющего на его место. Предполагают, что тот явится сюда первого марта, и папа, по сдаче должности здесь, поедет в Топлинку недели на две, а покончивши там, мы предполагаем ехать в Крым на все лето. Он говорит, что может быть даже все вместе поедем. Кроме, конечно, Саши, так как будущность его еще не решена.
Только одно мы еще не решили – куда мы отправим наши вещи. Бутурлин очень просил папу поселиться в Туле, но мы решили, что нам лучше будет в Москве. Я пробовала упросить папу оставить службу и жить в Харькове, но он ответил, что без должности ему никак нельзя, да и скучно, а потерять это место, искать неизвестного - рискованно; тут же он все дела досконально знает, а, главное - им дорожат и просят не бросать. Жалованье он будет получать от обоих владельцев 3 тысячи, и разъезды на их счет – все это весьма выгодно для папы и он не нашел возможным отказаться. Итак, уже решено, что мы должны будем переселиться в Москву на старость и там, верно, и кончим свою жизнь. Мне это очень больно, я почти была уверена, что скоро буду в кругу своих дорогих детей и родных, но верно не суждено.
Теперь папе очень много заботы: надо все приготовить, чтобы сдать дела аккуратно. Он ведь такой точный во всем, только и думает, чтобы все было хорошо, чтобы уйти, не оставив никаких недоразумений, чтобы никто не смел сказать о нем дурное. Они с Бутурлиным искали в Москве управляющего, и папа даже ходил в Земельную школу, но пока еще никого не нашли. Это может задержать его отъезд, но не позднее мая, я думаю. Об доме он ничего не сказал, может, еще со временем передумает, тогда я напишу. Целую вас, детки мои дорогие, все-таки не позднее мая увижу вас, а там – что Бог даст. Еще раз обнимаю вас, любящая мать ваша М. Мейнандер.

Мария Ивановна Мейнандер – Кате
Кузовка, 21 февраля 1888 года
Милые мои, дорогие!
Получила ваши письма, благодарю за заботы обо мне. Конечно, на юге теплее бы для меня было, но, если в хорошей квартире, то и в Москве будет хорошо. У нас же такая поганая – в одной комнате слишком жарко, а выйдешь в другую – простудишься, да и с полов очень дует. Не знаю, эта ли, другая ли какая причина, - но я последнее время больше стала хворать: лихорадка усилилась, не дает покою. Но я хоть сплю хорошо, а папа, бедный, так тот ночью почти не спит.
Дела наши пока еще не подвигаются - нет управляющего, и мы начинаем бояться, что все это задержит нас здесь дольше, чем предполагалось. Бутурлин не пишет и не шлет замены; я уже не верю, что папа когда-нибудь разделается. Папа же всё вздыхает и говорит: "Когда бы мне Бог помог все сдать благополучно!"
Насчет лета еще ничего не решили: папа меняет каждый день свои предположения, а потому время покажет, что будет. Теперь он говорит, что желал бы нанять квартиру в Харькове на шесть недель и пить там минеральные воды недалеко от Университетского сада; а затем уже в Крым. Так если случай будет – узнавай, нет ли у вас где хороших комнат внаем.
Саша останется в Кузовке при конторе, люди все тоже остаются. Жаль Машу, за лето она может без меня все забыть и не попадет в гимназию, а ведь она способная, умная девочка. Если б от меня зависело, я бы взяла ее с собой в Москву, но не знаю, что скажет папа, боюсь, что не согласится. А она с каждым годом была бы всё полезнее и уж наверно оправдала бы то, что стоит ее содержать. Конечно, тогда она уже не попадет в учебное заведение, и я обязана буду устроить ее судьбу, когда она вырастет. Если же она останется здесь, то бабушка ее отдаст в монахини. Все, кажется, почти уверены, что я ее не брошу. Как будто я все решаю!
Вчера у нас были Крушинские и Алексей Ипполитович, просидели с утра и до 12 часов ночи, играли в карты и уже распрощались. Ржансницкий тоже собирается приехать проститься.
На Масляну Соня и Зина приедут домой. Кстати, Зине нужно заказать платье.
Прощайте, мои дорогие деточки, крепко обнимаю и целую вас. Папа тоже вас целует. Скорей бы увидеть Алешу! Любящая всей душой мать ваша М. Мейнандер.

Зинаида Мейнандер – Кате
Кузовка, 12 марта 1888 года
Дорогая Катечка! Письмо твое от 7-го марта получили мы как раз в день рождения Алешечки, и вы, верно, уже получили мое поздравление и письмо мамы.
Перед масленицей я ездила на три дня в Тулу заказать себе платье, капот и кофточку, а вернулась во вторник вместе с Соней, которая, узнавши, что мы до Святой уедем из Кузовки, хотела в последний раз побывать дома. Масленицу провели мы очень тихо, даже не катались, потому что каждый день сильнейшая метель не позволяла из дома выйти.
Папа говорит, что в половине апреля намерен непременно выехать. Управляющий уже найден и скоро должен приехать принимать имение. Папа до макушки завален документами, целый день за работой и ночью до двух часов сидит. Ему самому хочется поскорее выбраться. Мы с мамой обшиваемся и понемногу укладываемся. Сегодня съездили утром прощаться с Бейер, пользуясь теплою погодою и хорошею дорогою, которая должна уже скоро испортиться. На будущей неделе собираемся к Лео.
Из Кузовки мы поедем в Москву, по желанию папы, а потом в Харьков.
Как я рада, что Алешечка уже ходит, горю нетерпением увидеть его. Говорит ли он что-нибудь? Но, несмотря на желание скорее видеть вас, я бы очень хотела провести Святую дома, увидеть в последний раз сад наш во всем цвету и зелени и проститься со всеми его закоулками, из которых каждый имеет свою историю и приятные воспоминания. Святая будет, конечно, уже совсем сухая, и провести ее дома – теперь мое единственное желание.
Насчет Маши я считаю, что самое лучшее для нее – держать экзамен, теперь она совсем готова и знает даже гораздо больше, чем требуется. Хорошо, если бы при оплате нами ее первого года обучения, на второй год ее приняли бы на казенный счет. Но начальство училища может рассудить так: если могли заплатить за первый год ее учения, то могут платить и дальше, а желающих поступить туда очень много. Думаю, что ни мама, ни папа не согласятся платить за нее все шесть лет. С твоим же мнением, что жить у нас – для нее участь незавидная, я вполне согласна. Сегодня же напишу Соне, чтобы она спросила у начальницы училища, допустят ли ее к экзамену до лета. Если не разрешат, то отправим Машу на лето в монастырь, а в сентябре она станет держать экзамен. Так, верно, и будет, хотя боюсь, что проболтавшись целое лето, мало надежды, что она выдержит экзамен – многое забудет.
Прощай, дорогая Катечка, целую крепко тебя, Константина Алексеевича и Алешу. Мама связала Алеше четыре пары чулочков, и мы их привезем. Зина.

Катя –Константину Алексеевичу в Москву
Харьков, 7 февраля 1889 года, 11 часов утра
С добрым утром, мой дорогой, интересно мне, как ты спал эту ночь? Просторно и удобно ли тебе было ехать? Вот уже много часов, как тебя нет со мной, мое золото, и ты уже довольно далеко от Харькова.
Очень мне тоскливо ночью было без тебя, и каждый раз, как приходилось вставать к Верочке, я подолгу не засыпала и всё о тебе думала. Ты так избаловал меня, мой голубчик, самыми мельчайшими заботами и своей предупредительностью, что теперь мне в каждом пустяке чувствуется твое отсутствие, и еще заметнее, что тебя нет со мной.
Ветер завывает и бушует, и я боюсь, что тебя продует в Москве; очень жалею, что не посоветовала тебе ехать от вокзала в гостиничной карете. Еще слава Богу, что снов дурных не было, и под утро я заснула спокойнее, так что встала здоровой и не уставши.
Вчера ко мне пришли баба Лиза и тетя Лиза с Сашей, и мы просидели в столовой весь вечер, а баба Лиза осталась у меня ночевать. Она спала прекрасно, и мне слышно было ее прихрапывание. Вчера же, только что я собралась ложиться, как явился Митя, так что у меня была двойная охрана, и ты не беспокойся.
За ночь придумала я тебе поручение: купи, милый, если будешь в лавках, пару недорогих продолговатых скатертей, для ежедневного употребления. Хороших у нас достаточно, но их жаль использовать каждый день, а дешевых только две, да и то одна коротка. Длина скатерти 2; аршина, ширина 1; аршина, и пусть одна будет белая, а другая серая с красным. Только главное условие, чтобы они была дешевенькие, не дороже двух рублей, в крайнем случае – двух с полтиною! А дорогих не покупай, иначе я буду недовольна. Желала бы я также, чтобы ты все время прожил в Лоскутной гостинице, там и спать будет покойнее, чем во всяком другом месте, и центр близко, и ночью возвращаться безопасно и удобно. Я буду писать тебе каждый день и надеюсь с понедельника и от тебя получать ежедневно весточку.
Крепко, крепко целую тебя, мое счастье, Господь с тобой! Будь здоров и осторожен. Малышка Верочка здорова и целует своего дорогого папку. Поцелуй от меня милую Елену Алексеевну и всем низко кланяйся. Твоя Катя.

Зинаида Мейнандер – Кате
Москва, февраль 1889 года
Дорогая Катичка!
Сейчас получили твое письмо, и предыдущие тоже получили; не отвечала тебе давно, потому что ничего нового не имелось сообщить  - наша жизнь очень однообразна и скучна. Я начала давать уроки Лили Бутурлиной, наши занятия продолжатся только до 15 марта, так как Бутурлин назначен командиром полка в Смоленск и они переезжают туда вместе, поскольку разошедшись с Людмилой Павловной он оставил дочь у себя. Приглашает меня ехать с ними до мая или июня, а также поступить к ним на весь будущий учебный год с октября месяца в дом для занятий с Лили. Это место для меня выгодно, во-первых, потому, что если папа останется еще на год в Москве, то я буду вблизи наших; а, во-вторых – практика французского языка. Мы будем жить вчетвером: Бутурлин, француженка, Лили и я, следовательно, я все время буду проводить с француженкой и Лили и постоянно говорить по-французски. Но все еще не решено, так как неизвестно, большая ли в Смоленске квартира, и имеется ли там комната для меня.
Если же я не уеду теперь с ними, то после Святой приеду к вам, если, конечно, ты согласна. Буду помогать тебе обшивать детей и присматривать за ними, так как дома летом мне уже совсем нечего делать. Мама всюду может ходить сама, да и некуда особенно ходить-то, а Соне все лето надо играть, готовясь в консерваторию. Папа мечтает о Финляндии, но куда же ему с его здоровьем? И доктора не советуют в Финляндию, скорее на юг куда-нибудь.
Вообще они о лете много толкуют: и в Топлинку собираются, и в Крым, и в Харьков, но всего этого не будет уже хотя бы потому, что подняться всей семьей стоит недешево, тем более имея в перспективе отказаться совсем от места. Один же папа никуда не может двинуться, а мама не может его оставить.
Маме доктор советует провести лето на юге, в Киеве или Одессе. Соню можно бы было оставить у ее учительницы музыки жить и брать уроки, но это тоже, конечно, будет стоить дорого. Теперь ты знаешь все наши планы.
Я заказала себе платье синее в клеточку, не знаю, как выйдет - эта портниха шьет мне в первый раз. Хотелось бы купить к весне кофточку и шляпу, так как пальто мое уже подтрепалось, а шляпа все та же серая, что с тобой покупали, полиняла очень. Не знаю, хватит ли капиталов, еще и летнее платье надо.
Прощай, дорогая Катичка, целую крепко тебя, Константина Алексеевича и деток, слава Богу, что они поправляются. Зина.

Софья Мейнандер – сестре Кате
Москва, май 1889 года
Дорогая Катичка, еще прошлый раз хотела приписать тебе и поблагодарить за присланное пальто, да Зина места не оставила, а потому пишу сегодня и очень благодарю тебя. Не знаю, придется ли мне переделать его к осени, потому что папа все ворчит, что на меня расходов больше всех – и за музыку платить, и одевать, так что я стараюсь делать только самое необходимое.
Летом я буду продолжать брать уроки музыки, но они будут только раз в неделю два часа, потому что учительница переселилась на дачу в Сокольники и проездка туда отнимет почти целый день, да и стоит дороже. Я не думаю, чтоб музыка от этого пострадала, потому что я уже не нуждаюсь теперь в таких частых указаниях и поправках, как прежде. Буду играть больше и учить двойной урок. Я уже один раз там была, и даже попала на гулянье в Сокольниках, которое как раз было в этот день.
Я в этом году делаю себе летнюю кофточку, серую, и шляпу тоже серую с серым газом и красными цветами. Шляпа вышла очень красиво, хотя стоит только 3 рубля 25 копеек, а кофточка еще не готова. Слыхала ли ты, что Людмила Павловна Бутурлина подарила мне очень красивый и дорогой браслет?
Крепко целую тебя, Константина Алексеевича и деток. Соня.

Мария Ивановна – Кате
Москва, май 1889 года
Милая моя, дорогая Катичка!
Благодарю за письмо, и за твои, моя родная, заботы обо мне.
Нам бы очень хотелось на лето куда-нибудь в деревню, я замечаю, что Зина и Соня очень изменились. Зина стала часто прихварывать, а Соня очень мало ест, совершенно не имеет аппетита. Даже по целому дню может ничего не съесть и не вспомнит об этом. А помнишь ли, в деревне она всегда считалась охотницею хорошо покушать! Я думаю, что причина всему – это городская жизнь им, не привыкшим.
Теперь, конечно, еще труднее куда бы то ни было выбраться. Саша вяжет нас по рукам и ногам: оставлять его без присмотра нельзя, а возить с собой стоит денег. Числа четырнадцатого папа думает уехать в Кузовку, если только будет в силах.
Мы теперь для папы берем молоко у Елены Алексеевны, очень хорошее и ему нравится. Доктор велел побольше пить. Жаль, что это недолго продлится – Серебряковы скоро уезжают на дачу и корову берут с собой.
Целую тебя. Твоя мать М. Мейнандер.

Зина Мейнандер – Кате
Москва, декабрь 1889 года
Милая и дорогая Катечка! Очень благодарю тебя и Константина Алексеевича за предложение стать у вас крестной! И хоть я очень этому рада, и кумом своим тоже весьма довольна, но мне не придется лично участвовать в крестинах и держать своего крестника или крестницу. Если будет девочка, назовите, пожалуйста, Наташей, а мальчика вы кажется уже сами решили назвать Митей.
Уроки мои у Лили Бутурлиной едва возобновились, а через месяц могут опять прекратится, так как Людмила Павловна приедет в Петербург и может забрать дочь к себе туда на время (это, конечно, пока только мое предположение). Но, в любом случае, я не приеду к вам раньше лета, хотя бы мне и очень хотелось побыть с тобой во время твоего недомогания и поухаживать за будущим крестником или крестницей. Приехав к вам летом, я, быть может, найду себе какое-нибудь занятие в Харькове к осени. Если же я поеду сейчас, то отпустить меня в другой раз летом папа не согласится. Кроме того к лету я все-таки надеюсь заработать деньги и приехать к вам на свои средства, не беспокоя папу просьбами.
Сшила тебе девять нагрудников, еще у нас для тебя есть банка варенья. Папа хочет купить тебе на платье какой-нибудь модной шерстяной материи, "такой, какой в Харькове нельзя достать", как он выражается, поэтому лучше бы всего было, если бы ты прислала образчик цвета; сообразуясь с ним, мы бы и выбирали. Здесь теперь в моде зеленый, рябиновый и желтовато-песочный цвета, и еще новый цвет "башня Эйфель" – что-то вроде кирпичного.
Сегодня вечером мы собирались с мамой к Серебряковым, но не поехали, так как у нее разболелась голова. Вообще она никогда еще не страдала так часто головной болью, как в эту зиму – два, а то и три раза в неделю непременно лежит. Всё уговариваем ее поехать к доктору, она же никак не соберется. Вот как только папа уедет в Кузовку, непременно выпровожу ее к Чижу. А папа ждет санного пути, чтобы выехать. Так он нас донял своим ворчаньем и придирками, совершенно пустыми, что мы с удовольствием думаем о двухдневном отдыхе в его отсутствие.
Соня выучила наизусть под руководством учительницы очень хорошенькую пьеску "La regata veneziana", всем, кому она играла, очень нравится. Сейчас учит наизусть "Invitation a la danze" Вебера. Учительница занимается с ней теперь салонными вещами, чтобы придать игре легкость, которой ей недостает.
Прощай, дорогая Катечка, крепко целую тебя, Константина Алексеевича и деток. Кланяйся Степаниде. Мама и Соня целуют вас. Пиши, пожалуйста, побольше, особенно рассказывай о детях! Зина.

Мария Ивановна – Кате
Москва, 9 февраля 1890 года
Милая моя Катюша, поздравляю тебя с прошедшим днем рождения и от души желаю тебе совершенного здоровья и счастия на долгие годы.
Вчера в 11 часов утра папа благополучно возвратился из Питера. Он очень устал за дорогу, но после обеда поспал и ободрился, повеселел. Много рассказывал мне об баронессе Елене Павловне: с какою добротой она заботилась о нем и как старалась получше принять и угостить.  Подарила ему вязаную фуфайку и теплый шелковый шарф, а Зине и Соне послала по очень хорошему английскому платку. Мне же передала с папой письмо, в которое было вложено 200 рублей. Она их послала с тем, чтобы папа пошел в Москве к профессору Захарину и полечился у него. Все это ее внимание и ласка так папу взволновали что он у нее расплакался, и она тоже заплакала, и все это вышло как-то невольно. Папа и теперь без слез не может вспоминать об ней. Я вчера написала баронессе и поблагодарила за подарки, а папа все еще не может писать.
Зато Людмила Павловна приняла папу совсем иначе. Хотя тоже была внимательна, но все только о своих делах и деньгах толковала. Да еще упросила его осмотреть недавно купленный дом. Он в два этажа, каждый в 36 комнат, и чего там только нет: и купальни, и грот, и даже маленькая церковь - все затеи барские. Вот после этого осмотра папа очень утомился и заболел. Приехавши в гостиницу - лег, и как раз к нему приехал барин, муж Елены Павловны. Она, видя папу такого расстроенного, обеспокоилась и послала мужа его навестить. Он просидел у папы целый час и настаивал, чтобы прислать доктора, но папа отказался, уверяя, что с ним все благополучно, он только очень устал и взволнован.
Я очень была на папу сердита - зачем он согласился идти смотреть дом, зная, что ему вредно лишнее утомление и, особенно, ходьба по лестнице? А эта бессовестная даже не подумала дать ему вознаграждения, прислала только Соне браслет золотой; а она ведь гораздо богаче Елены Павловны да и дела ее лучше чем у сестры. Очень мне досадно на нее. Папа окончательно решил с ней распрощаться, как только кончит их раздел с графиней.
Елена Павловна и ее муж просили их не оставлять и предлагали такое же жалованье, какое он теперь получает с двух, но папа отказался, зная что с теми средствами, которыми располагает баронесса, ей это будет слишком тяжело.
Сегодня к утру с папой сделалось нехорошо: без всякой причины началось расстройство желудка, дурно спал, теперь опять уложили его в постель. Беда с ним - такой он сделался слабый! Собирался вчера есть блины, а теперь уж конечно нельзя, разве завтра - если поправится. Сегодня молодой доктор Соколов будет у нас на блинах, посмотрит его, хотя папа мало ему верит.
Сажусь дописывать уже вечером. Папа целый день лежит, он очень жаловался на боль в желудке и ничего не ел целый день, доктор дал ему касторки. Только теперь, в семь часов вечера успокоился и заснул, а я села писать. Невеселая у нас Масляна! Девочки с доктором ходили на Девичье поле, где большое катанье и парадное гулянье, затем Соня пришла домой, а Зина поехала с доктором на беги по льду, вернулась недавно и сказала, что видела там Раису. А вчера Зина и Соня были у Елены Алексеевны на блинах, я не поехала по случаю приезда папы - я теперь не отхожу от него.
Сегодня погода очень хороша, я думала выйти погулять - да так и не собралась, а вот завтра непременно пойду ко Всенощной, это меня очень утешает и успокаивает. Церковь недалеко, и я всегда стараюсь, если только здорова, пойти помолиться.
У Зины опять занятия с Лили у Бутурлиных, но не известно, долго ли это продлится. Бутурлин получил полк в Смоленске и верно перевезет туда и дочь. Они опять сходятся с Людмилой Павловной, но она будет к нему наезжать, а жить то в Питере, то в Париже - так она сказала папе.
Сижу возле папы и пишу тебе, а он мне мешает: все ворчит и сердится. Как ему немного полегчает - он сейчас принимается за воркотню; главное досадно, что все вздор мелет! Уж каково мое терпение - и то порой не выдерживаю, скажу что-нибудь резко, и выходит ссора.
С Сашей я прекратила переписку: писала ему три или четыре раза, не получила ни на одно письмо ответа и бросила. Теперь, верно, скоро сам явится к нам, потому что больше ему деваться некуда. К пятнадцатому февраля покончатся отчеты в Кузовской конторе и его уже более там не оставят; здесь я пока тоже ничего для него в виду не имею, все собираюсь съездить кое-куда, да папу нельзя оставить.
Не знаю как мы проведем лето. Папа все мечтает поехать в Финляндию месяца на два, думает, что родной край и хороший сосновый воздух укрепят его и успокоят. Боюсь, едва ли можно рассчитывать на эту поездку при его слабом здоровье и при всей нашей обстановке; впрочем, я уже привыкла ничего не загадывать и ни о чем не думать вперед.
Очень жаль, что вам приходится так затрудняться постройкою дома. Если б мы были поближе, то папа мог бы вам помочь и посоветовать, а теперь все одному твоему мужу приходится хлопотать. Береги его здоровье, и пусть он не очень себя утомляет!
У Серебряковых была больна Соня довольно серьезно, но теперь уже поправляется. По этой причине Елена Алексеевна не была у нас на блинах, приезжала одна Раиса.
Детям очень хотелось в отсутствие папы побывать в театре, но так и не удалось - нельзя было достать билета. Цены увеличены вдвое и билеты нарасхват. Теперь они утешаются надеждою постом бывать в опере. Соня продолжает ездить на симфонические вечера.
Крепко целую тебя, моя дорогая, твоих деточек: Алёшу, Верусю и Любочку, милого и уважаемого твоего муженька, дай Бог всем вам здоровья и благополучия. Когда увидишь тетю Пашу и Лизу поцелуй за меня всех. Кланяйся Степаниде. Мама.

Александр Мейнандер – матери
Кузовка, 25 февраля 1890 года
Дорогая мамочка!
Вчера вечером получил Ваше письмо и сегодня отвечаю. Не писал Вам все время оттого, что, ей-Богу, не знаю, что писать. Просить у Вас прощения, мне казалось, нельзя после всего содеянного мною, и я думал не писать Вам совсем, пока со временем не заглажу все мои ошибки и понемножку с Божьей помощью не расплачусь со всеми. Поэтому я совершенно бросил пить и желал бы, чтобы папа подольше не приезжал, чтобы у меня было больше времени для уплаты долгов. Я не допущу себя жить у Вас в Москве без всякого дела, и если бы папа приехал сюда, в Кузовку, чинить надо мною суд, то он бы тоже меня не увидел.
Елагин прочел Ваше письмо и велел написать Вам, что я остаюсь в Кузовке. Он с удовольствием оставит меня при себе, потому что ему жалко погубить меня совершенно. Он уверен, что с годами я исправлюсь и мне самому будет совестно за все сделанное мною. Он говорит, что видел сыновей многих помещиков, у которых служил, которые были много хуже меня, но потом поправлялись и делались хорошими людьми и хорошими отцами семейств. Его мнение, что у меня вовсе не такое черствое сердце, как вы писали ему, а только я безалаберный до безобразия. Я говорю это не себе в оправдание, а лишь передаю его слова.
Мне вовсе не скучно в конторе, мне только невыносимо то положение, которое я теперь занимаю, но я сознаю, что я сам виноват и вполне раскаиваюсь.
Крепко целую вас и остаюсь ваш сын А. Мейнандер.

Мария Ивановна - Кате
Милая Катичка, посылаю тебе письмо Саши, чтобы ты знала, что мы его решаемся оставить в Кузовке, только потому, что он обещает исправиться. Я же, следуя твоему доброму совету, буду везде ходить и спрашивать, и если уже наверное найду что-нибудь подходящее для него, тогда возьмем его из Кузовки, а пока и думать нечего. Я написала всем, кого могла вспомнить, и буду ждать ответов. Рассчитываю, конечно, только на авось, но иногда и авось выходит!
Папа тебе передает, что он постарается выслать вам три тысячи рублей при первой возможности, когда приведет свои дела в порядок. Думаю, что вы получите деньги не позднее первого апреля.
Он еще не выходит, но на днях думает выехать, Теперь его здоровье ничего, хоть по временам жалуется – то ноги, то сердце; но хоть расстройство желудка пришло в порядок. Был опять Рот и что-то прописывал, хотя папа проболел целых две недели, пока-таки пригласил его. Удивительно, какой он стал слабый – никогда не страдал желудком, а теперь всякий вздор на него влияет, чашка молока – и то вредно, он еще и теперь на диете.
Я говела на первой неделе поста, а когда отговелась, то начала есть скоромное; мне Чиж запретил поститься и прописал лекарство. Ничего особенно серьезного не нашел, мои обычные спутники - лихорадка и головная боль, но надо немного полечиться, и, он сказал, хорошо бы пожить лето на юге.
Поцелуй своих милых муженька и деточек, дай Бог им всем здоровья. Кланяйся родным, Степаниде, целую тебя крепко. Ваша мама.
От Саши больше не имела письма.

Мария Ивановна - Кате
Москва, 21 марта 1890 года
Милая Катичка, очень нам жаль дорогого нашего Константина Алексеевича, что он так переутомляется и с постройкою дома и с своими занятиями. Я хочу ему написать, но верно это не повлияет на него, уж если у него такой характер.
Вот и папа говорит, что он тоже так бы поступал, что долг человека требует тяжелого и добросовестного труда. Он и сам никого не слушает, и, если есть спешное дело, то не встанет, пока не кончит, хоть потом будет лежать два дня пластом. Эти мужчины очень настойчивы, со мной по крайней мере папа никогда не считался. А ведь твой муж первое время, кажется, был не таков, а теперь вот вышел из повиновения! Дай только Бог, чтобы занятия его скорей кончились, тогда он займется одною постройкою; будет больше в движении и на воздухе, может, тогда сон и аппетит станут лучше. Буду молиться и уповать на Его Святую Волю!
Папе в эти дни было очень худо, думали даже посылать за доктором, но сегодня третий день как ему лучше. Вчера ездил немного кататься, сегодня ходил на дровяной двор и купил сажень дров.
Крепко целую всех деточек. О том, чтоб приехать к вам, нечего и думать, я теперь совершенно стала папиной принадлежностию, куда он - там и я. Он без меня не разденется и не оденется. Я думаю, он не решится ехать никуда вдаль, да это и невозможно при его теперешних силах. Прежде я еще желала всякого, а теперь более и не думаю об желаниях, все равно сбыться ничего не может.
Погода у нас скверная, Елену Алексеевну давно не видала. Целую тебя, Костиньку и всех деточек, дай Бог вам всем здоровья и благополучия.
Крепко обнимаю всех вас. Ваша мама.
Соня - Кате
Напиши, дорогая Катечка, что с Алешей, лучше ли ему теперь? Как здоровье других деток? Что Верочка, начала говорить, или еще нет? Как давно мы не виделись, и когда еще увидимся? По крайней мере мне, если удастся поступить в консерваторию, нескоро придется побывать в Харькове. Крепко целую тебя, дорогих Константина Алексеевича и деток. Соня.

Зина - Кате
Письмо твое, дорогая Катичка, я сегодня получила и благодарю тебя за приглашение приехать к вам, но, к несчастию мой приезд откладывается на очень неопределенное время. В Смоленск с Бутурлиным не еду, так как квартира его очень тесна, и мне нет места; но десятого мая Лили и француженка переезжают к бабушке в подмосковное имение, и я буду опять ездить к ним, как прошлое лето. В июле они поедут гостить на месяц или полтора к графу Толь, с августе же они предполагают опять начать занятия, которые продолжатся до ноября; но это всё предположения, которые легко могут и не осуществиться. Вообще с этими Бутурлиными никогда ничего вперед не знаешь. Очень бы мне хотелось найти себе более верное и постоянное место.
Я это время была больна - сильно простудилась и у меня было что-то вроде краснухи: все тело покрылось частыми красными пятнами, горело, болели и сильно слезились глаза и текло из носу. Сегодня первый день чувствую себя лучше и встала с постели, к Бутурлиным ездила на извозчике, сильно закутанная в платки, с опасностью простудиться и повредить себе; но уже очень хотелось узнать у них что-нибудь повернее о лете! Я рада, что хоть о мае знаю теперь точно.
Очень мне жаль дорогого Константина Алексеевича, что он все болеет! После твоего письма так и стоит у меня перед глазами его бледное измученное лицо: раз я видела его во время сильной мигрени и помню это хорошо. Такой дорогой и нужный для общества и семьи человек просто обязан поберечь себя!
Может быть, Алешечка ослабел за зиму от недостатка воздуха и движений, а теперь с весной и теплом укрепится и поправится, дал бы Бог ему поскорей оправится от этой своей простуды и начать выходить и гулять.
Как поживает моя крестница Любочка, здоровенькая ли она, много ли кричит, хорошо ли кушает?
Мы с Соней собираемся говеть на Страстной неделе и причащаться в четверг, а в вербную субботу собираемся ко Всенощной во храм Христа. На этой неделе Соня едет в последний раз в симфоническое и, может быть, и я с ней поеду, если Цингеры пришлют билет. У них два билета, но, так как мачеха часто болеет, то она почти всегда пропускает эти концерты (из двенадцати раз была всего два), а мальчикам их эти концерты ужасно надоели, так что у них часто остается и другой билет, который всегда присылают нам.
Мама уже писала тебе о студенческой истории, - официальные причины ее неизвестны. То есть по слухам они очень разнообразны, но главная, кажется, - недовольство новым уставом и жестоким обращением с возмутившимися Петровцами. Очень тяжело было видеть отряды студентов, когда их разводили по частям ночью из Манежа, они шли тихо в полном молчании и без малейшего сопротивления; Соня возвращалась из симфонического и шла сейчас же за одним из таких отрядов.
Целую очень крепко тебя, Константина Алексеевича и деток. Зина.
И скажи Алешечке, чтобы он лучше по-прежнему звал меня "тетя Зи", а не бабой Зиной!
Мария Ивановна - Кате
Москва, весна 1890 года
Милая, дорогая Катичка!
Ты верно уже получила письмо Зины и мое; мы ждем, что ты скажешь насчет того, что Зина намерена провести у тебя лето и хлопотать получить место или уроки в Харькове; это будет надежнее, чем связываться с уроками у Бутурлиных.
Здоровье папы плохо, он никак не поправляется. Вот уже больше недели у него расстроен желудок и он почти ничего не ест. Так и не обходимся без лекарств - то капли, то порошки, то микстуры. Эти дни хоть спал, а то ни сна ни отдыха, просто беда с ним. Никуда не выходит, а если один раз выйдет, то на другой день болен. Всё собирается побывать у Захарина, да по нездоровью откладывает визит. На прошлой неделе собирался говеть, всю неделю молился в кабинете, а в субботу сделался сильный понос, так в воскресенье и не поехал в церковь; а ему очень хочется причаститься, да и я этого очень желаю, может-таки Господь укрепит его.
Здесь есть мощи Св. Пантелеймона Целителя; наш священник, когда я говела, советовал у них помолиться и отслужить молебен. Я рассказала папе, он обрадовался, собрался со мною ехать, да тут заболел и отложил, а теперь уже молчит.
Его очень тревожит, что он не может поехать в банк и выслать вам деньги. Вчера вот говорит мне: "Напиши Кате, что как только поправлюсь и буду в силах, тотчас поеду и вышлю им деньги на постройку!" Главное, что они все в бумагах, надо сделать некоторые операции, которые без него невозможны. Вот когда он покупал ценные билеты, то ездила Зина: она и деньги взносила, и вклады получала, и ей пришлось невозможно долго простоять там, ожидая очереди. Все стояли в шеренгу около банка, народу было так много, что до Малого театра по всей улице стоял народ, некоторые с 7 часов утра и до 3-х. Если б такое выпало папе, то он бы ни за что не исполнил, это теперь не в его силах.
В Кузовку папа за все время так и не смог выбраться. Это совершенно необходимо для дела, а, между тем, нельзя сказать наверно, поедет ли он. Уж об лете ничего не говорит и сердится, если я напомню. А прежде все повторял, что поедет в Финляндию, там будет пить кислое молоко и поправится, а теперь если выпьет молока хоть с кофе или чаем - и то делается понос.
Очень бы нам хотелось выпроводить его к Захарину, как только поправится хоть немного. При таком своем состоянии он ужасно не покоен духом: все его сердит, раздражает, не знаем, как ему угодить. Иногда я просто теряю терпение, тогда скорей беру воды в рот, чтобы не возражать, и молчу до тех пор, пока он не утихнет. А иногда и без воды молчу - ни одного слова! Он больше на девочек нападает, а меня называет их заступницей, будто я только и думаю, как бы им повеселиться, пойти в театр или в гости, а его не жалею. Что я готова разорить его ради развлечений. Одним словом, такую чушь несет, что только вода во рту может удержать, чтобы не обозваться.
На днях я получила письмо от Саши, он просит прислать ему 10 рублей денег взаймы, на костюм к празднику, так как ему нечего надеть. Это, конечно, стало причиной того, что я наслушалась от папы; а все ж пришлось, посоветовавшись с ним, поехать и купить куртку и брюки за 10 рублей и послать в Кузовку. И тут папа распёк! Он ведь говорил, чтобы купить всё за 9 рублей, и рубль - на пересылку, а я потратила 10, да еще пересылка не знаю во что обойдется.
Здесь все заняты историею со студентами. На четвертой неделе поста взбунтовались Петровцы; их забрали и некоторых избили, так как они стреляли в конвой. Их вели со штыками наголо, как преступников, студенты вступились за них, и начались сходки в саду Университета. В среду собралось около 200 человек, и к ним вышел Добров  и просил их разойтись. Они обещали уйти, но не шли. Тогда вышел Капнист ,  они и ему отвечали, что разойдутся, но вновь не уходили. И тогда уж явился конвой казаков, оцепили весь Университет и погнали всех в Манеж. Но сходки все равно не прекращались, студенты все прибывали, и их всех до единого забирали в Манеж, а оттуда партиями отправляли под арест. Осудили их очень строго, официально минимум трех исключили из университета и выслали из Москвы, а другим дали право поступать вновь, но представив на бумаге полное раскаяние в своих поступках. Но говорят, что на самом деле выслано гораздо больше, хотя все было тише, чем в 87-м году. Мы долго ничего не знали, в газетах - ни слова, а Цингеры или не хотели говорить, или делали вид, что ничего не знают. Раиса приехала и рассказала, что многие приходили на сходку, просто стояли и слушали, а их забирали вместе с прочими. Конечно, не надо было им ходить, но ведь и мотылек летит на огонь, хотя и обжигает крылья; в этом студенты очень подходят на мотыльков, идя куда запрещено. Вот, по глупости своей и страдают, а с ними и родные.
Сейчас семь часов вечера, иду растирать Зину свиным салом. У нее тело покрылось краснотою,  всё чешется, жар небольшой, насморк - она лежит весь день, боюсь, не было бы чего серьезного. Оставляю до завтра письмо, чтобы написать как Зина проведет ночь.
(Соня)
Дорогая Катичка, прости пожалуйста, хорошая моя, что мы забыли поздравить Алешу в рожденьем и Ангелом, вчера вечером только вспомнила и теперь спешу писать. Мама лежит и встанет только к обеду, Зина тоже не вставала, должно быть весь день будет лежать. Ночь она провела спокойно, но вечером ей было очень дурно, сердце совсем переставало биться и она все кричала, что умирает. У меня просто руки опускались. Не знаю, что это с нею; если сегодня будет такой же припадок, придется послать за доктором.
Поцелуй от нас всех покрепче Алешу и поздравь заочно с Ангелом. Сегодня пойду в город брать урок, поищу ему карточку поздравительную. Крепко целуем тебя, Константина Алексеевича и деток, не забывай нас, пиши, когда улучишь свободную минутку. Любящая тебя сестра Соня.

Мария Ивановна – зятю К.А. Андрееву в Харьков
Москва, весна 1890 года
Дорогой уважаемый Константин Алексеевич!
Я наслышана, что Вы много трудитесь над своими лекциями и, не жалея себя, просиживаете ночи над письмом и другими занятьями. Просить Вас поберечь себя и меньше заниматься я не смею, могу только позволить себе напомнить, что здоровье очень важная вещь для каждого и без него тяжко жить. Потерять здоровье очень легко, а поправить порою невозможно, пример у нас близко: наш папа при своем крепком сложении не жалел себя, и вот теперь ничем нельзя помочь. Упадок сил и общее утомление - последствия его сидячей трудовой жизни; он ведь вовсе и не стар еще, а выглядит стариком.
Боюсь за Вас, дорогой и милый Константин Алексеевич, и, если только можно, прошу от всего сердца поберечь себя. Ну и пусть что-то немного не доделается, лишь бы Вы могли отдохнуть. Я не говорю уже, как беспокоятся об Вас Ваши близкие и любящие Вас жена и дети. Желаю от всей души, чтобы скорей занятия Ваши кончались и тогда, пожалуйста, дайте себе отдых!
Папа несколько раз говорил, как бы он желал поехать посмотреть Вашу постройку и, может, дать совет, да верно не удастся.
Целую вас крепко, буду молиться чтобы Всевышний укрепил ваши силы. Ваша М. Мейнандер.

Александр Мейнандер – сестре Кате в Харьков
Кузовка, 23 марта 1890 года
Дорогая Катя!
Поздравляю тебя, Константина Алексеевича, Алешу, Верочку и другую дочку, прости, что не знаю как звать, с наступающим праздником Светлого Христова Воскресения. Дай Бог вам всем встретить этот праздник здоровыми и весело провести его.
Долго не решался я послать тебе этого поздравления. Знаю, что недостоин назвать тебя сестрою, но, вспомнив, что прежде ты меня любила, я думаю, что и на этот раз ты простишь меня и прочтешь это поздравление.
Не стану больше беспокоить тебя, ничего не буду писать тебе про свою жизнь, но надеюсь, что ты вспомнишь о своем брате, который горячо тебя любит, и напишешь ему хоть несколько строк, если только будешь свободна, чем доставишь ему к празднику большую радость.
Прости, моя дорогая сестра, что решился тебя побеспокоить.
Еще раз, пожелав вам всего хорошего, остаюсь искренне любящий вас всех брат А. Мейнандер.

Мария Ивановна – Кате
 Москва, 1 апреля 1890 года
Христос Воскресе!
Милые и дорогие мои Константин Алексеевич и Катичка, поздравляю вас с праздниками, от души желаю всем вам здоровья и радости, деточек крепко целую. Вчера в 7 часов вечера получила вашу телеграмму, от всего сердца благодарю за память и поздравление. Мы благодаря Бога встретили праздники здоровыми, тихо да и весь день надеемся провести так же спокойно.
Вчера Зина и Соня ходили с Цингерами в Храм Спасителя к Заутрене, вернулись в два часа. Сегодня утром Соня играет, Зина читает, а я села писать, так как много надо отвечать. Зина к празднику готовила сырную пасху, кулич английский и красила яйца. Она любит возиться и это ей доставляет удовольствие, все у нас вышло удачно и дешевле обошлось чем заказать.
Я с папой вчера ездила за говядиной в Охотный ряд и за тортом к Абрикосову. Погода была очень хорошая и мы с удовольствием прокатились. Сейчас проводила папу гулять; он теперь очень мало ходит и скоро устает, ему трудно даже одеться. Он с большею охотою сидит на диване в мягких туфлях и читает. Собирается на третий день праздника поехать к Захарину, дай Бог только, чтобы опять не заболел и не отложил. К причастию так и не собрался поехать, по нездоровью.
Как самочувствие твоего дорогого муженька и деточек, здоров ли Алеша? Не следует его без калош отпускать, в саду еще сыро. Зина и Соня сделали себе по платью и сегодня щеголяют в новых; платья простые, но хорошенькие. У нас на Девичьем – гулянье, и в окно видно, как туда идут охотники поглазеть. Я тоже пойду после обеда, это очень близко, как от вас - Университетский сад.
Получила письмо от Саши, все что я ему послала, пришлось впору, и он очень благодарит. Остался всем доволен, говорит, что в особенности нуждался в носках; я ему связала полдюжины и послала. Пишет, что теперь будет изо всех сил стараться загладить все свои ошибки и сделаться порядочным человеком. Дай-то Бог! Он уплачивает свои долги в контору из жалованья, и получает на руки только два рубля; это хорошая наука для него, будет знать как безрассудно тратить чужие деньги. Хоть девочки и говорят, что он неисправим, а я все ж надеюсь на науку жизни; только не надо ему теперь помогать выпутаться из долга, пусть сам все уплатит - это придержит его, да и цену деньгам узнает на деле.
3 апреля
Продолжаю письмо сегодня; на первый день Пасхи в четыре часа приехала к нам Раиса и сказала, что Елена Алексеевна и Дмитрий Алексеевич будут в шесть, а затем пришли Цингеры. Очень хорошо провели вечер, пили чай, а после закуски в одиннадцать часов все разъехались. Общество их было очень приятно, никакой суеты или хлопот не было, а потому никто не устал, даже папа сидел с Дмитрием Алексеевичем в кабинете и разговаривал. С Еленой Алексеевной были дети, Саша и Соня, а на другой день наши девочки пошли к ним и только в девять часов вечера вернулись. Сегодня Соня идет на урок, а Зина в два часа едет с папой к Захарину. Очень надеюсь, что он примет папу, а то иногда два раза приходится к нему ездить; папа этого очень боится, ему теперь одеваться очень трудно - руки и ноги болят и слабость большая. Не буду кончать этого письма, пока они не вернутся, чтобы написать вам, что скажет Захарин. Мы все он него ждем нашего приговора.
(позже)
Теперь определилась наша будущая жизнь. Захарин сказал, что на дачу ехать не советует, так как в Москве нет хороших дач, а всё сквозные да легкие постройки. В Финляндию тоже не советует - далеко и пользы не принесет, а поездка утомит. Если квартира хорошая, то лучше жить на месте, давать больше себе отдыху, ходьбою не утомляться, а осенью продолжить леченье. Выходить только в хорошую погоду и ненадолго.
Я написала также дяде Мите, он просил меня подробно описать состояние папы.

Зина и Софья Мейнандер – Кате
Москва, весна 1890
Христос Воскресе, добрые Катичка и Константин Алексеевич, крепко вас целую и поздравляю с Светлым праздником. Я сегодня поеду к Феррейн за лекарством папе, а оттуда на дешевку в пассаж, хочу купить летние платья себе, Соне и маме.
Мы рады, что теперь наше положение определилось благодаря Захарьину: летом уже наверно никуда не поедем, а проведем его в Москве. Приеду ли я к вам - зависит от уроков у Бутурлиных. Хорошо также, что Захарьин очень ободрил папу и никак не советовал ему бросать место, а непременно заниматься делом, так что папа через шесть недель выедет в Кузовку. К несчастью именно тогда у меня начнутся уроки у Бутурлиных, и мне не придется пожить без папы на свободе.
Прощай дорогая, милая Катечка, крепко целую тебя, Константина Алексеевича и деток. Зина.
Получил ли Алеша наши поздравления?

Христос Воскресе, дорогие Катечка и Константин Алексеевич, поздравляю вас с Светлым праздником! Я очень рада, что праздники кончились; хотя ничего особенного не было, и продолжались они очень недолго, но все-таки как-то выбили из колеи нашей обыкновенной жизни. Теперь все по-старому: снова мы с Зиной оделись в затрапез, опять я играю весь день с восьми часов и готовлюсь к пробному экзамену у Кошкина. Не знаю, удастся ли учительнице его устроить, ужасно боюсь и никак не могу привыкнуть играть спокойно при посторонних. Этот недостаток может мне сильно помешать при поступлении в консерваторию.
Теперь, после визита Зины к Захарьину, есть надежда на продолжение моих занятий музыкой, так как мы наверно останемся в Москве по крайней мере на год. Очень бы я желала, чтобы ты послушала, как я играю, я очень много успела за то время, как мы не виделись.
Крепко целую вас обоих и также Алешу, Верочку и Любочку. Соня.

Мария Ивановна – Кате
Москва, 20 мая 1890 года
Милая моя Катичка, сегодня день Святой Троицы, и мне очень тоскливо, что я по нездоровью не смогла пойти в церковь помолиться. А на душе невесело - опять новая забота и горе с Сашей. Он шестнадцатого числа в семь часов вечера ушел из дому и более не ворочался. Я перед этим получила письмо из Кузовки от Ножина, который теперь вместо Елагина, где он пишет про все неблаговидные поступки Саши. Я позвала Сашу к себе в комнату и заставила его читать вслух это письмо. Он сначала сказал, что Ножин половину прибавляет, и долг не может быть так велик. Потом сказал: "Дайте мне бумаги, я ему сам напишу!" Я дала и говорю: "Пиши же всю правду и не лги!" Он взял бумагу и ушел на парадное крыльцо, где у него стоял стол, и где он всегда переписывал бумаги, что давал ему папа. Девочек не было дома, а когда все пришли и в девять часов начали пить чай, я послала его звать - а его уже не было. Никто не видел, как он ушел, так как на парадное крыльцо мало кто ходит.
Мы все были очень встревожены, в особенности, конечно, я. Всю ночь не спала, прислушиваясь, не идет ли он, а на другой день утром я стала просматривать вещи у него в столе и нашла в книжке такую запись: Малёвка. Ножину. Приеду завтра 17-го высылайте лошадей. Мейнандер. Хоть я и утешилась немного, но денег-то у него не было, и на какие средства он мог уехать? Неизвестно. Вчера, то есть девятнадцатого, ко мне заявился Одинцов и сказал, что Саша был у него в четверг. Значит, семнадцатого он не уехал, и телеграмма могла быть оставлена для нашего успокоения - что он жив. 
До сих пор мы ничего не знаем, я жду телеграмму из Кузовки, куда я писала и просила уведомить там ли он. Можешь судить, в каком мы все волнении. Папа притих, на него жалко смотреть. Утро на другой день Сашиного исчезновения было ужасно, пока я не нашла эту записку. Люди все тоже всполошились и говорили нам разные нелепости, думая что он повесился на чердаке; я едва их успокоила, сказавши, что он уехал в деревню и я сама дала ему денег. Они видели что мы с Сашей были суровы и никто с ним не говорил, а папа вовсе как увидит – так бранит, вот и обвинили нас во всем. Такую кутерьму наделал, просто ужас. Хотя наши и говорят, что он ничего с собой не сделает, но я боюсь и не покойна. Чем же это все кончится?
Благодарю тебя, моя дорогая, что ты об нас заботишься, теперь папе как будто лучше, он прервал лечение и собирается в Кузовку, где пробудет около месяца. Дай-то Бог чтобы опять не случилось чего с ним.
Крепко целую тебя и деток. Твоя мама.

Мария Ивановна - Кате
Москва,  3 июня 1890 года (именины Константина Алексеевича)
От души поздравляем тебя, Катичка, с дорогим имянинником и желаем ему здоровья и счастия, за своим горем раньше не написала тебе, извини. Папа вас целует и дети также,
Сейчас получили депешу от Ножина, что Саша не приезжал. Теперь надо заявить полиции об этом. Где он и что с ним - один Бог знает; ночь подошла, я опять не буду спать -  неужели его опять приведет полиция, или совсем не вернется… Ужасно!...

Мария Ивановна Мейнандер – сестре Елизавете в Харьков
Москва, май 1890 года
Милая Лизочка, сейчас получила твое дорогое и задушевное письмо. Устыдилась, что давно собираюсь писать и никак не соберусь; да ты, когда узнаешь почему, то извинишь меня.
Я слышала, что ты больна, хотела поговорить с тобой - да у самой горе случилось, не до того было. Наш Саша, неожиданно и не сказавши ни слова никому, ушел от нас шестнадцатого мая вечером, и по сию пору не знаем, где он. Всю ту ночь я не могла сомкнуть глаз, ожидая его, а утром пошла рыться у него в столе и нашла записку - телеграмму Ножину, что он едет в Кузовку и просит выслать лошадей. Это нас очень успокоило: хоть жив, а то я уже решила, что с ним кончено. Отец и дети говорят, что так было бы для него лучше; но я никогда не смогу мириться с этою мыслью.
Я думаю, есть наша вина, что мы его не обласкали, а только всё бранили и угнетали. Впрочем, я раза два с ним ходила гулять, и накануне мы с ним были на фабрике Жиро, я там просила ему место. Он с виду был покоен, имел надежду получить работу, утром писал Ножину с просьбою, чтобы тот снова взял его на службу, так как в Москве едва ли найдем ему занятие. Но за час до его ухода я получила письмо Ножина и дала ему прочесть, потом спросила – правда ли, что здесь написано? А в письме сообщалось много гадкого про Сашу. Саша сказал, что Ножин всё сильно преувеличил. "Дайте мне бумаги", - он сказал – "я сам ему напишу". Я исполнила его просьбу и говорю: "Прошу тебя, пиши только правду, не лги, я буду сама читать твое письмо до отправки". Он согласился, сказав: "И вы ему припишите". Затем ушел, оставя пустую, даже не начатую бумагу на столе. Никто не видел, как он вышел. Теперь всё еще неизвестно, где он, без денег… Из Кузовки сообщили, что там его нет. Можешь судить мое настроение - я не имела сил даже пойти в церковь помолиться. Сегодня Троица, большой праздник, а я лежу целый день и все смотрю в полицейские известия - не нашли ли где самоубийцу…
Даже Иван Адольфович притих, хотя сказал мне: "Было бы легче его потерять, чем узнать, что он украл какую-нибудь вещь у нас и на эти деньги уехал в Кузовку!"  Я его уверила, что все у нас цело, и Саша верно где-нибудь в Москве.
Зина теперь поправилась, хотя с ней уже раза три было: поправится, выйдет, и опять заболела. Она скоро поедет на уроки в деревню к Бутурлиной на три дня, а по окончании уроков думает отправиться в Харьков.
Соня играет усердно, как-то ее экзамен сойдет? Папа поговаривает, что едва ли он будет за нее платить, если не поправится и нужно будет оставить службу. Я этого не говорю Соне, чтобы она не охладела к занятиям. Он-таки любит толковаться, да не всего исполняет; мне кажется, что эта его манера всегда очень вредила при воспитании наших детей. Он и строг-то только на словах: ворчит, шумит, а потом глядишь и притих. Дети это чувствуют. На Сашу как он кричал, бранился, а после мне вдруг говорит: "Дайте пожить мальчишке! Да закажи ему сапоги."
Здоровье Ивана Адольфовича лучше, он собирается в Кузовку, но не знаю, как это будет. Он не желает, чтобы Саша там служил, а тому деться-то некуда! Если домой взять, так ведь опять уйдет - просто наказание. Дай-то Бог скорей узнать, где он теперь? У него ни денег, ни паспорта - ничего нет; и уехать трудно, и жить нельзя без документа. Загадочное что-то, сегодня уже четыре ночи, как его нет.
От души желаю тебе, моя дорогая, скорей оправиться от своей болезни. Побольше сиди в своем садике и поменьше волнуйся: у тебя нервы плохи, это видно.
Целую тебя, деток и Ваню. Твоя Маша.

Мария Ивановна - Кате
Москва, 22 мая 1890 года
Пишу тебе, моя дорогая, немного успокоившись и отдохнувши от того тяжелого испытания, которое пришлось вынести. Не прошло и двух часов по получении депеши, что Саши нет в Кузовке, как Одинцов привел его к нам, и в ужасном виде - без куртки, в изорванных сапогах, хотя и совершенно трезвого. Это было в десять часов вечера; когда мы в окно увидели, что его ведут, с Зиной сделалась истерика. Я сейчас же вышла узнать, как и откуда его привели.
Одинцов, жалеючи нас, везде искал его, нашел и уж не выпускал из рук. Саша не хотел идти домой, умолял отпустить его, хотел лечь где-нибудь и умереть. И, если б ты его видела, ты бы поверила, что еще ночь он не пережил бы.
Когда я отпустила Одинцова, то привела Сашу в свою комнату и начала расспрашивать. Он бросался мне в ноги, плакал и просил прощения. Я ответила, что тогда прощу, когда папа его примет; и мы все – и девочки - пошли в кабинет. Он встал на колени, и рыдал, и каялся, а с ним и мы тоже были все в слезах. Отец не сразу сказал слово, и это было такое горькое и неутешное молчание, что без слез не могу вспомнить. Вчера мы с Зиной и Соней весь вечер проплакали, вспоминая его приход. После всего я начала его мыть и переодевать, и он снова рыдал и целовал мои ноги. Ужасно несчастный и безумный человек, как жить он будет на свете?..
Около двух часов ночи мы улеглись, но я почти не спала, а на другой день мы с Сашей поехали к святым мощам мученика Пантелеймона, служили молебен и молились вместе об его душевном исцелении. Он рассказал о произошедшим с ним случае, и я верю, что это было чудо, которое спасло его от самоубийства. Уходя от нас, он действительно предполагал покончить с собою, но, будучи уверен, что ему вряд ли хватит духу, он взял из ящика серебряную ложку, чтобы продать ее и купить водки для храбрости. Всю ночь он ходил по Москве, пришел на вокзал, где продал ложку за 2 рубля 50 копеек. Решил, что следующей ночью напьется и ляжет под поезд. Но вечером с поездом ехал в Питер Иоанн Кронштадтский; Саша, узнавши об том, с трудом к нему протолкался и подошел за благословением. Сначала О. Иоанн отогнал его, сказавши: "Для чего ты пришел ко мне? Для любви?" Затем положил руку ему на голову и сказал: "Ты Бога забыл и потому дошел до этого. Молись Богу, и Он сохранит тебя". Отошедши от О. Иоанна, Саша, по его словам, ощущал себя "чудн;". Ночевал он у Одинцова, а наутро им вновь овладели грешные мысли о самоубийстве. Он вышел  из дому и отправился на кладбище, где похоронен Володя, чтобы найти его могилу и проститься.  Бродил до ночи, где-то у ограды заснул, и утром вновь искал. Услыхал, что звонят ко Всенощной. Отыскал церковь, выстоял службу. Потом ходил по городу, где-то сидел, а когда зазвонили к ранней обедне, вновь пошел в церковь. После молитвы какой-то странник остановил его и позвал с собою к Троице-Сергию; Саша последовал было за ним, но тут-то и был обнаружен Одинцовым, который, несмотря на сопротивление, привел его домой.
Саша рассказал мне, что он тогда долго не решался уйти, несколько раз отходил и опять ворочался, а когда все же ушел, то решил, что не посмеет более показаться нам на глаза после такого низкого поступка как кража из родного дома; ему очень было тяжело знать, как он много сделал дурного, и не находить для себя оправдания. Папа и теперь не знает об украденной ложке, и никто не знает, кроме меня и девочек. Я боюсь, что папу это убьет, если он узнает, но пока, слава Богу, все благополучно.
Сегодня папа уехал к баронессе Дюркгейм, которая нарочно приехала в Москву всего на один день для личных переговоров с ним до его отъезда в Кузовку.
Прощай, крепко тебя целую. Такое тяжелое письмо, что прерывала его несколько раз, больше ничего не могу писать. Твоя мать Мария М.
Сегодня ходила в лавки, купила материи и отдала портному шить Саше пару брюк, а сама шью рубашку.

Мария Ивановна – Кате
5 июня 1890 года
Милая, дорогая Катичка, благодарю тебя за твои заботы об нас, ты права, что только молитва и надежда на Бога могут поддержать человека, я тоже в этом всегда нахожу себе утешение.
Саша теперь живет очень тихо и спокойно. Мне кажется, если б ему была возможность прожить так всю жизнь, он очень бы остался доволен. Целый день пишет: папа ему дает отчеты, которые очень напутаны, и под папиным руководством Саша их исправляет. Работа скучная и нелегкая, но он не тяготится этим и рад, как видно, что хоть этим может быть полезен. Если на него кричать - он молчит, никому не возражая и не показывая вида недовольного; мне же говорит, что все это заслужил своими дурными поступками. Он просится опять в Кузовку; неизвестно, согласится ли папа на это, но все же думает взять его с собою, когда поедет.
Я очень рада, что Саша не стал отцу противен, и хорошо, если папа в Кузовку поедет не один; а то и доктор сказал, что его не следует оставлять без присмотру. Если б я поехала, то в деле не могла бы оказать никакой помощи, а Саша может и писать, и поверку делать. Ножин, как видно, очень напуган, и мы опасаемся, не было бы крупной растраты. Саша мне клялся, что теперь не отойдет от папы, во всем будет стараться помочь; я же его предупредила, что если он изменит отцу и послушает других - то он мне более не сын, и родные от него отвернутся. Неужели после всего этого он еще будет слушать посторонних? Папа верно уедет в Кузовку на целый месяц, очень может быть, что он и меня выпишет к себе, чтобы кормить и заботиться о нем; это будет в том случае, если Ножину придется отказать от места, в чем папа почти уверен. На место Ножина уже есть человек, некто Тагац, женатый, бездетный, немного старше папы по виду, очень аккуратный и порядочный. Жена еще молодая, 26 лет, а ему – 48. Как будет хозяйничать – неизвестно, но, по рекомендациям, он работящий, внимательный и строго смотрит за делом.
Сегодня получила письмо, что дядя Коля Мейнандер приедет к нам в воскресенье; потому и папа не выехал раньше в Кузовку, что не успел бы покончить всего до свидания с дядей, который давно уже писал, что собирается. Дядя приедет к нам на три дня; он уже получил генерала и будет переведен в Воскресенск Херсонской губернии, где служил в течение восьми лет некоторое время назад.
Извини, моя дорогая, что не прислала никакого гостинчика, кроме печенья. Теперь папа так скуп, что не хочется ни зачем к нему идти просить денег, а, главное, тяжело, что причиною всего – траты, сделанные Сашею в конторе, и которые папе надо возмещать. Он на нас шумит по любому поводу, упрекает Соню, что платит учительнице, да еще прибавляет: "А вы ничего не делаете и для меня тяготитесь услужить!" Уж право не знаю, с чего он это берет, и я, и девочки всегда и во всем рады ему быть полезными. Лёля, гостивши у нас, заметила: "Меня удивляет тетя Маша, дядя так обидно ругается и кричит на нее, а она все-таки старается угодить и не обижается, я бы так не могла!" Это правда, я на него не обижаюсь, а девочки иначе - они молодые и нетерпеливые, им трудно мириться. Вот Соня часто возмущается за его несправедливости.
Доктор, будучи у нас, сказал, что у него порок сердца, и ему нужно быть как можно спокойнее: не ходить до утомления, не говорить громко и горячо и никак не кричать. Он мне сказал это наедине, а я передала девочкам, прося их, чтобы они никогда не возражали - он не терпит возражений. С Зиной это случалось частенько, а теперь она дала слово, что будет молчать, что бы он ни говорил. Тебя же он постоянно восхваляет при сестрах на все лады, но они, конечно, на это никогда не обижаются, потому что и сами любят тебя не менее отца. Если б только ворчанием своим он допекал, то еще терпимо бы было, а то иногда так обзовется, что просто больно за них.
Мне очень жаль, что при Лёле иногда происходили неприятные сцены; она поняла и узнала, как тяжела наша жизнь, и как девочки рады, когда папа уходит куда-нибудь на целый день. Лучше бы, конечно, это все оставалось внутри нашей семьи, да оно так и происходило, пока была возможность: я никогда не жаловалась, а дети, пока были малы, ничего не понимали. Самое обидное то, что он вовсе не плохой отец, но тяжел и взыскателен до крайности и мало входит в положение другого, а также никогда не замечает, как все рады его успокоить, а напротив, говорит, что никто об нем не думает, не желают ни помочь, ни угодить ему – а это уже совсем неправда. А Лёля очень милая девочка, и вполне разделяет наше горе. Они с Зиной ходили осматривать храмы в Кремле и картинные галереи, купили себе башмаки и чулки, причем Лёля очень бережлива и по пустякам денег не тратит.
Серебряковы очень звали к себе на дачу Зину и Соню, и я думаю, проводивши папу, отпустить их дня на два, там теперь так хорошо. Сегодня Зина уехала на три дня к Бутурлиным в деревню давать Лили уроки; может, жизнь на воздухе укрепит ее силы, она очень похудела и побледнела. Зина получила также приглашение приехать к ним на три дня еще раз, с 22-го числа. Она очень рада – собирает деньги, чтобы по окончании уроков поехать к вам.
Поцелуй покрепче своего дорогого мужа и деточек, дай вам Бог всем здоровья и радости. Верочка, Любочка и Алёша такие миленькие, мы все ими любуемся. Скорей бы уж вам закончить свой домик и перебраться в него.
Папа и сестры тебя крепко целуют. Любящая всей душой мать твоя М. Мейнандер.
К Троице-Сергию еще не собралась, погода была дурная, может, проводивши папу – тогда.

Мария Ивановна – Кате
30 июня 1890 года
Дорогие мои, сегодня уезжаю в Кузовку. Вчера получила от папы письмо, он говорит что очень устал от сильных постоянных занятий, но дела так много, что нескоро придется окончить, а без того он не уедет. Вот и просит меня, если не боюсь оставить девочек одних, приехать. Конечно же, они нисколько не боятся, и мы решили, что мне необходимо ехать, чтобы хотя немного его успокоить и позаботиться об его столе. Ножина он уволил немедленно: столько открылось злоупотреблений и так запутаны дела, что только один папа может их разобрать, да и то с трудом. Перед выездом он посылал Соню в банк узнать, получены ли деньги из Кузовки, так как Ножин писал, что выслал их уже давно. Соня съездила и сказала, что денег нет, такая история с Ножиным повторяется уже не в первый раз. Как будет неприятно, если вся папина долголетняя служба пострадает через этого негодяя. Папа уехал очень тревожный, все вздыхал и молил Бога, чтобы ему благополучно вернуться. Очень мы за него боимся.
Третьего дня туда прибыл по вызову папы новый управляющий. Саша помогает по возможности и находится безотлучно при папе. Из Кузовки напишу, когда устроюсь. Хотела взять с собой кухарку, но папа не желает, Никифора приговорил - все из расчета, что проезд встанет восемь рублей два конца. Неприятно что Ножин с семейством еще не уехал; он, да мы, да еще новый управляющий - все в одном доме.
Целую, мои дорогие, вас и деточек крепко, желаю вам всем здоровья и счастия. Любящая вас мама.
(Зина)
Мы в этом году совсем не думали варить варенье, так как папа не дает денег на сахар, но теперь мама в Кузовке верно сварит, да и я хочу привезти от Бутурлиных вишен и сварить фунтов пять.
Напиши нам новый адрес, когда перейдешь в свой дом. Елена Алексеевна говорит, что не хорошо перебираться, если штукатурка еще не просохла, так как эта сырость очень вредна для здоровья и в прохладные дни будет давать себя чувствовать.
Дядя Коля пробыл у нас четыре дня и на пятый уехал. Он мало изменился, похудел немного, стал еще серьезнее. Видно, что только и живет своими детьми, хочет давать им домашнее воспитание, чтобы не разлучаться: должно быть очень по ним скучает в поездках. Он получил назначение в Воскресенск, но хлопочет о переводе в Ковно, где ему удобнее воспитывать детей. Если же ему все-таки придется переехать в Воскресенск, то он говорил, что поедет через Харьков и остановится дня на два, чтобы повидаться с тобой и познакомить тебя с дочерями.
Мама просила своего знакомого Ивана Петровича о месте для Сони в гимназии, но он не дал никакой надежды на получение его. Мама еще заметила ему, что вдруг какая-нибудь из классных дам выйдет замуж, а он ей на то сказал: "Будьте уверены, что если и освободится какое место, так на него уже есть десять кандидаток". Соня и Лёлю просила, чтобы та искала ей место в Харькове, потому что если папа бросит службу, то ей уже нельзя будет брать уроки музыки.
Прощай дорогая Катичка, целую вас крепко всех, пиши нам, а я, вернувшись от Бутурлиных и получив письмо мамы, как она доехала, напишу тебе. Алеша и Верочка красуются у нас на комоде в рамках и мы на них любуемся по нескольку раз в день. Напиши, в каком виде привезла тебе Лёля шоколад, мы все боялись, что он растает. Зина.

Софья Мейнандер – Кате
Москва, июнь 1890 года
Дорогая, хорошая Катичка! Что это от вас давно никаких известий нет: последнее письмо от тебя мы получили еще в мае. Здоровы ли вы все? Должно быть, очень захлопотались с своим домом; вы всё надеетесь окончить его к июлю и перебраться, ведь меньше полмесяца осталось?
Мои успехи в музыке теперь стали заметны даже и для меня самой: я стала играть скорей и легче учить пьесы, и руки заметно развились, но до сих пор никак не могу привыкнуть доучивать пьесу от начала до конца отлично - выучу ее быстро, а отточить технику уже не хватает терпения. Говорила ли тебе Лёля что-нибудь обо мне? Моя игра ей не понравилась, и вообще мы с ней не сходимся во взглядах на музыку.
Мы рассказывали дяде Коле про нашу беду, и он был очень неприятно поражен, что Саша такой безнравственный человек. Он всегда его считал слабохарактерным, но добрым и честным мальчиком, и вдруг узнает, что он оказался способен даже на воровство. Дядя говорил, что ранее мог бы рекомендовать Сашу кой-кому: у него есть очень хороший знакомый, московский почтовый директор; но теперь, узнавши, что за Сашу поручиться ни в коем случае нельзя, у него не повернется язык замолвить за него словечко. Папа тоже не хочет никому рекомендовать его, одна только мама ходит и ищет ему место, но кто ж возьмет человека прямо с улицы, безо всякой рекомендации? Не знаю, что с ним будет, дома ему делать положительно нечего. Вот теперь поехал с папой в Кузовку. Папа говорит, что если управляющий будет его просить за Сашу, то он оставит его там. Не понимаю, как можно так говорить? Управляющий, стоит ему только намекнуть, конечно будет просить, желая угодить папе, а решиться оставить его там – значит ожидать через несколько времени повторения той же истории, если не еще худшего чего-нибудь. Мы уговариваем папу не делать этого, лучше пусть дома живет, по крайней мере весь тут, на глазах.
Ну, прощай, дорогая Катичка, крепко целую тебя, Константина Алексеевича и деток. Соня.

Зинаида Мейнандер – Кате
Москва, 1 июля 1890 года
Дорогая Катичка! Письмо твое мы получили и очень жалеем, что тебе пришлось хворать, летом это особенно неприятно. Пиши нам, как теперь твое здоровье и как вы все, особенно детишки, переносите страшную жару, которая стоит у вас в Харькове и о которой мы знаем из газет. У нас тоже вот уже неделя как ужасная жара, и мы переносим ее с большим трудом: ночью такая духота, что не спишь часов до двух, да и весь день обливаешься потом, а выйти некуда положительно. Совсем близко от нас Смоленский бульвар, но там такая же пыль, жара и духота, как на улице; бульвары хороши только весной, в мае месяце, когда зелень свежая и не успела еще запылиться - тогда действительно приятно там посидеть. Хорошо хоть, что в доме теперь нет никого из мужчин, так что мы ходим полураздетые, а Соня сидит за пьянино в одной рубахе. Ужасно жалеем, что нам не удается это лето пожить в деревне или на даче. Только и вздохнешь в такую жару у Бутурлиных в деревне, там мне очень хорошо - и купаюсь, и гуляю много в лесах, и на лодке катаюсь, вообще я там отдыхаю душой; позанимаюсь два часа от полдесятого до полдвенадцатого - и свободна, дома же целый день кипишь и следишь за собой, чтобы не сорваться. Только без папы можно жить  дома спокойно и тихо; мы с мамой ездили к Серебряковым на дачу в Пушкино и пробыли у них до моего отъезда к Бутурлиным. Потом, по возвращении моем мы три дня провели вместе, а вчера проводили маму с кухаркой в Кузовку (получили от папы письмо, в котором он велел везти кухарку); теперь мы одни с горничной, хотя сегодня я опять уезжаю и Соня останется одна.
Теперь я готовлю Лили в IV класс института, и она должна будет держать осенью экзамен, а я, по всем вероятностям, приеду к вам с тем, чтобы уже не возвращаться в Москву. Возьму место, какое бы не представилось, так как дома оставаться нет никакой возможности: наши отношения с папой так натянуты, что немного потянуть и оборвутся, и надо быть постоянно настороже и сдерживать себя. Наше присутствие раздражает его; у Сони еще есть цель оставаться – музыка, а мне положительно вредно и незачем торчать дома.
Да, нелегко Соне дается ее музыка, и будет ей чем ее помянуть, если с Божьей помощью она все ж дотянет до конца - я подразумеваю под этим постоянные попреки, замечания и нотации, которые читает ей папа о том, что он за нее платит и что она должна усерднее и больше заниматься. Она это и сама отлично знает, и невозможно играть больше и добросовестнее, чем она это делает. А ее учительница говорит, что она понятлива и занимается разумно, есть слух и природный такт. Поступить осенью в консерваторию она не думает, так как пока есть возможность, ей выгоднее брать уроки частным образом – это значительно дешевле и больше времени остается заниматься собственно музыкой, без многих побочных предметов. Может быть, после Рождества она будет поступать в третий класс.
Благодарю вас, мои дорогие, что вы хлопочете за меня, я вам буду очень благодарна, если получу место. С Лили я буду заниматься до 15 августа, потом она уедет к графине Толь, а я же – сразу к вам. Жду не дождусь этого времени. Целую вас и деток, ваша Зина.

Мария Ивановна – Кате
Кузовка, 10 июля 1890 года
Милая дорогая Катичка, вот уже вторая неделя как я в Кузовке; приехала с кухаркой и забочусь об столе и покое папы. Время идет быстро, мы обедаем в час и потому утра не видим. Собрали много ягод, и я варила варенье, а оставшиеся меняли на яйца; кухарка моя ходит за молоком.
Ножин от всего отстранился, сказался больным и три недели не выходил из комнаты, даже окон не открывал; я распоряжаюсь хозяйством, а папа управляет имением. Дела ему - гибель, он очень много работает да и вся контора с ним, но конца не видно. Вчера при свидетелях была принята и сосчитана денежная сумма, оказалось растраты 3200 рублей. Составили протокол, Ножин подписал, что средства он растратил на себя и обязуется уплатить в скором времени всю сумму, в противном случае с ним поступят по закону. Все считают, что деньги он где-то припрятал. Его жена говорит, что ничего про растрату не знала, и прожить они такие деньги не могли, так как очень скромно жили. Он утверждает, что потерял, но сколько и когда - не сказал; спросили у жены, она божится что ничего не знает, в первый раз про это слышит. Сашу тоже обчел на 60 рублей, и долг Саши оказался не так велик, как он писал нам. Он верно думал, что ему уплатят за Сашу, не проверив расписок? Теперь на него ежедневно поступают жалобы от разных лиц - того обчел, у другого взял задаток и не записал, счёты по купчим книгам записаны уплоченными, а в действительности же не уплочены; папа говорит, что еще наберется на 600 рублей всего. Мошенник этот видно думал, что папа приедет один, и, если он ляжет в постель и закроется, то папа или уедет совсем, или примет все поверхностно, но очень ошибся: дела идут своим порядком, сдача имения происходит аккуратно и подробно. Ножин очень хотел сдать сумму одному папе, без свидетелей, но папа этого не допустил: пригласил волостного старшину капитана Пучкова и нового управляющего и очень официально и торжественно принял все суммы. Ножин все жаловался, что не может писать - руки дрожат и голова болит, но когда папа сказал: "В таком случае приглашу судебного следователя", - он замолчал и, на другой день сдав сумму, отлично все подписал. Да и на вид он не похож на больного; мы думаем, что вся его болезнь – притворство. Доктора ни разу не было, и лекарств никаких не принимал, я жену спрашивала - она говорит, что у него ревматизм сердца. Что это за болезнь? В первый раз слышу. Все эти плачевные результаты очень папу огорчили, кроме усталости он испытывает еще и нравственное огорчение, что не мог раньше всего этого знать и предотвратить по своему нездоровью, и его двадцатидвухлетняя честная служба омрачилась за эти два года. Дело подвигается трудно и нескоро, и путаницы еще много.
Теперь папа сдает бумаги и дела новому управляющему, а потом поедет по имениям; только после этого он сможет сказать когда мы уедем. Иногда папа просто теряет надежду, что можно привести все в порядок, и говорит, что едва ли он выдержит до конца такой тяжелый труд.
Папа доволен, что взял Сашу - он и правда в делах очень помогает: не отходит от папы, спит в кабинете, встает в четыре - пять часов утра, не позднее, и дает разъяснения по тем делам, которые ему известны. Всюду ездит с новым управляющим, сдает ему леса и хутора, и в доме все сдает: деревянную посуду и прочее. Папа нынче им доволен, и, если бы он всегда так служил, то был бы человек; да беда, что без нас, на свободе, не имея надзору за собою, может опять пойти по старой дорожке, хотя и говорит, что пить теперь не будет. Дай-то Бог!
Сад совсем запущен, дорожки не метёны, деревья с весны не окапывали; в доме кошмарная грязь, мухи, и блох такая гибель, что только удивляешься, как могли люди жить во всем этом. Около дома не чистят, а птицы очень много - гусей и всякой другой, они гадят, и вонь такая, что ужас. Дворника Алексея он прогнал еще до нас – может, чтобы скрыть свои делишки.
У нас страшная жара, я целый день в саду - приказала очистить и вырубить сушь в цветнике, размести дорожки и поставить стол и скамейки, которых ни одной в саду не было, а валялись за кухней ломаные. Теперь хоть перед домом чисто, и можно пройти в сад не запачкав ноги, и воздух лучше, потому что крыльцо поливают водою ежедневно. Мы очень нуждались первое время в посуде - Ножина все прибрала; поневоле пришлось обращаться к Елене Михайловне, хотя очень не хотелось после того, что муж ее обвинил Сашу в пропаже денег. Это он сделал для того, чтобы самому не взносить 25 рублей, украденные сторожем, а сторож тот пропал без вести, и взять не с кого. Конечно это низость, но для их понятия ничего не низко, когда карман не страдает.
Если бы не все неприятности, то в Кузовке можно было бы чудесно пожить лето, и для папы это было бы очень полезно. Он пьет кислое молоко каждый день, вот еще бы он имел время больше сидеть в саду, то наверно поправился бы. Он же эти дни почти не выходит, после приемки дурно себя чувствует и плохо спит, а еще ноги болят, колени сильно распухли - верно от сидячей работы; хоть бы уже закончилось это все скорее.
Мы помещаемся с ним в зале, Саша спит на диване в кабинете, а кухарка в папиной бывшей кладовой. В тёмненькой спит новый управляющий с женой, а остальное все место занимают Ножины. Мы целый день на воздухе - в саду обедаем, чай пьем, только ужинаем в маленькой столовой. Я почти не вижу никого из Ножиных, они прячутся, в сад не ходят. Впрочем, сегодня уж они уезжают – подвода стоит на заднем дворе.
Вчера я спрашиваю Сашу: "Верно ты хочешь, чтобы папа скорее уехал, и тебе опять было б легко ничего не делать?" А он говорит: " Нет, я этого теперь не желаю, а напротив, рад был бы года два-три послужить под надзором у папы, чтоб научиться делу. Я теперь вижу что моя прошлая жизнь - самая пустая и скучная, и прожить так нельзя на свете; а теперь мне очень хорошо и легко на душе, я знаю, что по-человечному живу". Меня очень обрадовало его суждение. Дай-то Бог, чтобы он это помнил и не переменил своего намерения.
Прощай моя милая, пора отправлять письмо. Папа тебя целует. Крепко обнимаю твоего муженька, и деточек, и тебя также. Дай Бог тебе быть совершенно здоровой, кланяйся моим братьям, когда увидишь. Любящая тебя всей душой мать М. Мейнандер.
Меня все спрашивают про Степаниду - Елена Михайловна, Осип приезжал, Никифор приходил - все ей кланяются и рады, что она живет у тебя. Отчего она не выпишет свои вещи: платья и одёжу? Ведь пожалуй, у нее так ничего не останется - все истреплют сёстры и невестки.

Зина – Кате
Москва, 30 июля 1890 года
Дорогая Катичка! Что это значит, что ты нам совсем не пишешь, мы очень беспокоимся, и третьего дня я послала тебе открытое письмо и просила, чтобы ты нам поскорее написала
Сегодня мы получили письмо от дяди Коли, в котором он пишет о перемене его назначения из Александровска в Вильно, хотя несколько месяцев ему все-таки придется командовать в Александровске, пока командир бригады в Вильно не сдаст должности. Своих дочерей он отвезет в Финляндию, в Гельзингфорс, а сам поедет сдавать полк в Ригу своему преемнику.
Я приеду к вам непременно, думаю – не позже первых чисел сентября. Очень у меня накопилось много рассказов для вас. Раиса выходит замуж за доктора Борисовского – Константин Алексеевич его знает. Он земский врач в Вологодской губернии и получает 1500 рублей в год. Елена Алексеевна хотела писать вам об этом и просить совета, но, как, она говорит, всего в письме не напишешь, да и я не желала бы, чтоб вы давали оценки этому делу, пока я всего не расскажу. Я теперь коротко сошлась с Раисой, и она со мной очень откровенна. Свадьба пока что отложена до весны.
Прощайте, дорогие Катичка и Константин Алексеевич, целую крепко вас и детей. Пришлите нам план вашего дома. Соня целует всех крепко. Она собирается ехать к подруге. Любящая вас Зина.

Мария Ивановна – Кате
Москва, конец лета 1890 года
Милые мои, дорогие Катичка и Константин Алексеевич, вчера мы с папой благополучно приехали домой, и, хотя папа весьма дорогою устал, потому что не пришлось заснуть в вагоне, но, отдохнувши после обеда, он чувствовал себя неплохо и утром сегодня ездил с Зиной в банк сдавать шесть тысяч денег, что  привез с собой из Кузовки. В Кузовке он изнурил себя работою сверх меры, хотя я нахожу, что он еще довольно крепок и думаю, что лечение ему принесло пользу; только ноги его очень болят и не дают ему покою, он плохо спит и ходит несвободно, остальное же все ничего. Он серьезно намерен оставить свою службу и по окончательном устройстве дел будет просить уволить его от должности.
Я привезла с собой из Кузовки много разной снеди: масла, сметаны, творогу, яблок, груш и пышек, а также варенья, которое я там наварила, и мёду в сотах, белого, чудесного. Девочки очень были рады творогу,  сметане и всему прочему, и не удивительно, потому что все такое свежее, прекрасное, теперь они целый день напролет жуют, в особенности Соня. Саша очень хорошо себя вел: заботился об папе, никуда не отходил, разве только в контору, где он прилежно занимался делом и не тяготился ничем. Когда папа уплатил за него долг, он упал ему в ноги и со слезами благодарил; дай Бог, чтобы то, что мы пережили,  были его последние дурные поступки.
Я рада, что наконец дома: избавилась от грязи, блох и мух, а еще от мышей которые бегали по всем комнатам, и я их ловила несколько раз за хвост - такие нахальные.
Елена Михайловна и Никифор кланяются тебе  и Степаниде. Пиши о своем здоровьи, благополучны ли детки твои и муж? Целую вас всех. Мама.
Соня поедет скоро на Оболенскую станцию под Тулой к своей подруге Добровольской, которая давно уже просит ее приехать погостить. Соня останется там примерно на месяц и ужасно рада побыть в деревне. Я очень рада, что она поехала – проветрится немного, отдохнет и, вернувшись, с новой энергией примется за музыку - такой перерыв даже полезен ей.

Мария Ивановна – Кате
Милая моя Катичка, письмо твое получила.
Поздравляю вас, мои дорогие, с новосельем. Дай Бог пожить вам в своем доме счастливо и в полном здоровье многие годы.
Папа всё такой же беспокойный, всё ворчит на меня и Зину, боль в ногах его мучит, а иногда и сердце, и потому ничто ему не нравится. Я его раздеваю и одеваю - сам он не может согнуть ноги. Никуда не выходит, сидит на диване в кабинете и молчит. Я все уговариваю папу поехать к знахарю. Он такой чудак - все говорит, что ему никто не поможет и жить ему уже недолго. Лечение очень тяжелое, при той микстуре, что Захарин прописал, он теряет аппетит и делается расстройство желудка, потому он не решается снова начать принимать ее. Теперь, если ему нужно куда-нибудь идти, то кто-то из нас непременно его сопровождает. Папа один теперь боится, да и выйти без помощи из экипажа не может из-за слабости. Я думаю, что он теперь только почувствовал, как утомился в Кузовке. При такой силе воли и настойчивом характере он работал совсем не в меру, не замечая, как пагубно это для здоровья -  я там просто удивлялась на него. Если бы Саша хоть наполовину был такой трудолюбивый, как отец…
Я прочитала папе твое письмо, и он сказал, что квартиру вы напрасно сдали с дровами, лучше было пятьдесят рублей уступить; а так лишние хлопоты для вас, а квартира все равно очень дешево сдана. Насчет покупки рояля мы подумаем после Нового года, когда выяснится, останемся ли мы в Москве, а пока хотим починить пианино. Настройщик сказал, что моль испортила внутри фланель и ее надо всю переменить, и еще кое-что поправить, так что за ним пошлют на днях, и он займется починкою основательно.
Я твоего письма не получала в Кузовке, но написала Саше, чтобы он прислал, когда получит.
Целую, мои дорогие, вас и деточек! Как бы хотела видеть Верочку, Любочку и Алёшу - я часто вижу на бульваре детей и вспоминаю ваших. Любящая всей душой мать ваша М. Мейнандер.

Зинаида – Кате
Москва, 20 августа 1890 года
Письмо твое, дорогая Катичка, мы получили, и я очень рада, что вы ждете меня к себе, но мне раньше сентября никак нельзя будет к вам приехать, так как Соня вернется только в конце августа, а мне совсем невозможно оставить папу и маму одних, особенно когда мама больна – они остаются беспомощными вполне. Последние три  дня мама лежала с головной болью – она простудилась, отправившись в холодную погоду в церковь, и в эти дни уже нельзя было даже выйти из дома, так как папе постоянно нужна помощь: утром надо его одеть, начиная с носков, а вечером раздеть и уложить. Он очень слаб, и очевидно, что организм его все более и более расстраивается и слабеет. Его удивительная энергичность в Кузовке стоила ему больших сил, и теперь он расплачивается совершенным упадком сил. Сегодня собираюсь поехать к Роту, чтобы пригласить его к нам, так как папа, хотя и не лежит, но вследствие слабости и быстрой утомляемости не сможет выбраться к нему сам.
От Сони получили два письма, она очень довольна своей поездкой и время проводит приятно; обещает привезти нам из сада Добровольских отличных груш. Серебряковы еще не вернулись с дачи, должно быть. Раиса обещала сейчас же, как вернутся, приехать к нам, но еще не была. Их Соня поступает в этом году в гимназию в первый класс.
Сегодня после обеда я собираюсь ехать на Болото за яблоками, которые теперь дешевы - 50 копеек мера, крупные. До сих пор у нас все всё велись Кузовские, и мы не покупали.
С большим нетерпением жду я свидания с вами, даже и не верится, что я так скоро вас увижу. Я думала не писать вам о дне выезда, чтобы не беспокоить вас встречей - тем более, что со мной верно будет много вещей. Прощай дорогая, милая Катичка, пишите если у вас есть какие поручения - я с удовольствием выполню их и постараюсь с аккуратностью. Целую крепко тебя, Константина Алексеевича, Алешу, Верочку и Любочку.

Мария Ивановна – Кате
Москва, 5 сентября 1890 года
Милая Катичка, получила вчера твое письмо и прочла его папе, твое сочувствие его очень тронуло. Он действительно очень плохо себя чувствует, и, кроме болезни, его еще угнетает то, что он ничего не может делать и целые дни должен сидеть или лежать. Он скучает без занятия, читать тоже много не может, устает. Доктор Соколов его лечит, но папа не видит большого облегчения. Назначенные лекарства пьет с отвращением, каждый раз раздражаясь, когда я их приношу. Говорит, что лекарства отнимают у него последний небольшой аппетит, а после них он не чувствует себя лучше. Ест папа очень мало, желания к пище никакого, и не подберешь ничего по вкусу. В общем, состояние его очень нехорошее, нынче опять ждем доктора.
Сегодня Зина и Соня уехали к Раисе на имянины с утра.
Зина собирается выехать в пятницу или в субботу, она тебе все подробно расскажет об нас и нашей невеселой жизни. Ты пишешь, что приехала бы к нам, если б не кормила; конечно для всех нас это была бы великая радость, но я, при всем желании видеть тебя, моя дорогая, не советовала бы пока. Наше положение скоро должно выясниться - приедет графиня с мужем, папа оставит службу, и тогда, если мы решим остаться в Москве ради Сониной музыки, то напишем тебе и попросим приехать. К тому времени ты верно и Любочку уже отнимешь. Я надеюсь на милосердие Божие и буду ждать этого счастливого дня нашего свидания.
Папа очень страдает от боли в коленях, но бывает время когда он лучше и бодрее. Тогда он встает с утра, надевает крахмальную сорочку, молится целых пятнадцать минут и, хоть кряхтит, но выходит к чаю совсем франтом. Конечно, скоро слабеет и ложится на диван. Я непрестанно прошу его не утомлять себя долгим умываньем и вознёю в своем кабинете, но он не слушает меня. Не угомонится, пока все не осмотрит и не оботрет своею тряпочкою. Теперь он часто зябнет, в пиджаке ему холодно, а халата он терпеть не может. Все хочет поехать и купить себе теплый и удобный для дома приличный пиджак. Об приличии он больше всего заботится - когда я ему предложила надеть фуфайку красную навыпуск и сверху жилет, он очень накричал на меня, что я его таким уродом наряжаю.
Крепко целую всех вас, деточек в особенности. Доктора пока не было, у нас очень холодно, заморозок был утром. Твоя мама.

Мария Ивановна – Кате
Москва, 9 сентября 1890 года
Милая Катичка, сажусь писать вам, как мы с папой справляемся без Зины.
Доктор посоветовал папе ванны, теплые - от 30 до 33 градусов. Я в тот же день отправилась по магазинам, смотрела, приценялась, вернулась только к вечеру, А на другой день утром позвала к себе Андрияна и начала расспрашивать, нельзя ли напрокат где достать? Он и говорит: "Да у меня есть ванна в сарае, она какой-то монашеньки; но когда еще будет случай ее отправить?" В ту же минуту пошел и принес; ванна оказалась очень хорошая, не очень большая и еще новая. Я, конечно, дала ему за нее на чай; и в это же утро мы согрели воду, а за час до обеда папа и пошел. После ванны сейчас в постель и обедать, потом отдохнул и в пять часов вечера, напившись чаю в постели, с моею помощью оделся и встал. Зная его слабость, я очень боялась этой ванны, и ужасно была рада, что так все скоро и легко устроилось. Сегодня опять он брал ванну в то же время и таким же порядком; такая процедура ему нравится и он обедал с аппетитом, пил румочку водки и мадеры. Я замечаю, что сп;ла опухоль на ногах и лице, он стал покойнее. Ванна стоит в кухне, и я неотлучно бываю около него, пока он там, а Соня смотрит на часы, и, когда надо выходить, приходит Катерина и мы вынимаем папу из ванны; и так, благодаря Бога пока идет все хорошо. Вчера вечером он уж не так зяб, стал весьма покойнее, но скучает, что ему ничего нельзя делать. Хотелось бы на воздух выйти, а тут лежи или сиди на одном месте, и, я думаю - чем лучше он себя будет чувствовать, тем больше он будет тосковать от бездействия.
Я здорова и обмазываю бумагою окна, приготовляясь вставлять. К нашему счастию погода теплая, доктор велел топить и вставлять окна, чтобы папе было тепло после ванны; вот я топлю каждый день, а окна нельзя так скоро сделать. Надобно нам сделать пять ванн, а потом прекратить, и опять начать порошки. Дал бы Бог, чтобы мне быть здоровой, пока все ванны сделаю папе, а то ему будет трудно без меня.
Вчера я ходила покупать дрова и мы с Соней смотрели, как их кололи и убирали, теперь покойна буду целый месяц. Ездила в центр за кильками для папы, а нынче ему хочется рябчика свежего – может, завтра поеду в Охотный. Теперь мы ждем с нетерпением письма Зины - как она доехала и довезла ли все хорошо. Пусть напишет поподробнее, как нашла всех в Харькове, и как Катичка живет, и об детях побольше.

Софья Мейнандер – Кате
19 сентября 1890 года
Дорогие Константин Алексеевич и Катичка! Письма ваши я получила, благодарю за поздравление и добрые пожелания. День моих именин я провела обычно, как провожу все дни: до обеда играла, после обеда переписывала письмо для папы, а вечером читала и шила. Гостей никого не было, кроме моей маленькой ученицы, которая пришла вечером меня поздравить. Серебряковы прислали поздравление, а сами не приехали, так как у Раисы привита оспа и она не может выходить, а Елене Алексеевне нездоровилось в этот день.
О папином здоровье я вам не буду писать, так как пишу подробно об этом Зине, у нее и прочтёте. Из письма Константина Алексеевича я вижу, что Зина наговорила вам каких-то ужасов про мое здоровье; ничего страшного не было, немножко только бледнее стала, против обыкновения, а теперь опять такая же.
Я все мечтаю о том, чтобы поступить в консерваторию после Рождества. Не знаю, удастся ли выдержать экзамен, и согласится ли папа платить за меня… Целые дни я играю и начала брать уроки раз в неделю по два часа. Из дому кроме уроков я никуда не хожу, да и не к кому, у Серебряковых мы были недавно, а с Цингерами наше знакомство прекратилось с тех пор, как они переехали - я даже не знаю их адреса; впрочем, ты, Катечка, знаешь, что я не охотница выходить из дома.
Прощайте, дорогие мои, крепко целую вас обоих, и ваших деточек обнимаю и целую. Соня.

Мария Ивановна – Кате
Москва, сентябрь 1890 года
Сейчас только получила письмо от дяди Коли, он пишет, что уже назначен в Вильно, в 27-ю артиллерийскую бригаду, и уже в этом месяце он выезжает туда, заехав по сдаче дел в Гельсингфорс за детьми. Он очень доволен своим назначением, 27-я - одна из лучших бригад в Виленском округе и отличается хорошим составом батарейных командиров и офицеров. Кроме того, стоянка в Вильне очень удобная, хорошая, и Вильно отличается хорошим климатом, что весьма важно для детей.
Пока писать нечего, моя дорогая Катичка, крепко целую тебя, муженька твоего дорогого, деточек и Зиночку.
Теперь мы будем ждать от Зины подробных и длинных писем. Соня всех-всех крепко целует, она играет по целым дням, а во время ванн помогает мне: измеряет температуру и считает капли, которые даем папе в ванне. Катерину я не отпустила в деревню. От Саши никаких известий. Еще раз целую всех вас, мои дорогие, любящая всей душой ваша мама.
Когда увидите тетю Лизу и Пашу, то скажите, что я их целую.

Мария Ивановна и Софья – Кате
Москва, 25 сентября 1890 года
Дорогая Катичка, получила твое письмо, радуюсь, что вы оба здоровы, хлопочете и устраиваете свой новый дом.
Теперь напишу об папе. Здоровье его опять хуже: два дня уже колет в боку и мы снова начали делать теплые ванны. их надо принять 6 или 7, и затем, папа сказал, что не хочет больше лечиться. Вчера в Москву приехала баронесса Мейндорф, в пять часов вечера пришла к нам и просидела до восьми часов. Уходя, просила отпустить Соню к ней сегодня, а утром прислала для папы устрицы и письмо. Завтра вечером она пойдет с Соней в театр; и она в таком положении, что боится ездить на извозчике, приехала по конке. Простая и милая - как всегда, все говорит, чтобы папа не утомлялся, она будет принимать от него дела понемногу. К Новому году должность папа сдаст и будет совсем свободен на полгода; но с условием, что если он заметно поправится, то сам заявит свое желание опять начать у них службу; теперь же она и муж ее сами будут вести дело. Я ее просила, чтобы она не настаивала и уволила папу от дела, она же сказала что насовсем - не согласна, только на время, как бы в отпуск для полного отдыха и лечения.
Сегодня получила неожиданно письмо и шесть рублей денег от Саши, которые завтра же отправлю в Тулу за Машино ученье. Сюда приехала жена Тагац, и вечером придет ко мне повидаться. Я рада, что могу ее обо всем расспросить, так как давно не имею ни строки от Саши; впрочем он написал, что по почте послал мне длинное и подробное письмо о себе, я его еще не получала. Соня уехала срочно в город купить перчатки для театра на вечер. Целую Зинушу и желаю, чтобы лихорадка прошла и она была совсем здорова; пусть полечится не запускает болезни, ведь у нее есть рецепты, да можно и с дядей Мишей посоветоваться.
26 сентября
Вчера Соня очень приятно провела вечер, а сегодня с одиннадцати баронесса опять у нас: потребовала чтобы Соня ей играла. И Соня, представьте, села играть! А ведь она такая застенчивая, ни при ком не играет, и я думаю, что это много будет вредить ей на экзамене.
Я купила в магазине новую цинковую ванну за двенадцать рублей. Сегодня папа брал уже третью ванну, и в боку больше не колет - очевидно, что они приносят пользу. Вчера он день провел изрядно и ночь спал порядочно, чувствует себя бодрее и лучше, хотя очень тяготится ваннами, потому что нужно раздеваться и лежать в постели около трех часов.
Сейчас была у меня Тагац, пила чай и рассказала, что об Саше ничего дурного не может сообщить - он всегда на глазах и занимается в конторе; только не бережлив ужасно: драповую поддевку, которую мы ему сделали, уезжая из Кузовки, он так истрепал, что она стала как старая. Сегодня приезжал к нам Бутурлин, посидел недолго, но, узнав, что баронесса скоро придет, сразу уехал, не желая с ней встречаться - они в ссоре. Сегодня такой выдался день, что всё звонки да визитёры. Елена Павловна и теперь еще сидит у папы, а скоро пожалует полицейский сын, с которым я недавно познакомилась.
Ну прощай моя дорогая, целую тебя, твоего муженька и деточек, а также Зину, открытое ее письмо получили. Любящая тебя мать М. Мейнандер.
Устрицы, что прислали папе, почти все я поела, папа только пять штук съел. У меня теперь живот болит, неужели от них?
(Соня)
Дорогая Катичка, с тех пор, как Саша завладел твоей карточкой, принадлежащей мне, у меня ничего не осталось. Пришли пожалуйста, если у тебя есть, хоть какую-нибудь старую. Целую тебя, Константина Алексеевича и деток. Твоя Соня. 

Мария Ивановна - Зине
Москва, 30 сентября 1890 года
Вчера получили твое письмо, милая Зиночка, и я сказала Соне, что буду писать тебе сегодня, а она - в следующий раз. Вы уже получили мое письмо, из которого узнали о приезде баронессы, а теперь напишу, на чем порешили. Итак, папа будет до Нового года вести их дело, но к первому числу все сдаст барону и ей, и уже не будет считаться на службе, а жалованье будет получать прежнее до 26 июля следующего ,91-го года, так как в этот день исполняется 25 лет его службы. Для окончания дела сюда приедет Елена Павловна с бароном и примет все бумаги. Отъезд ее произвел на всех нас глубокое впечатление - прощаясь с папой, она заплакала, убежала в столовую и старалась оправиться и не показать виду, чтобы не встревожить папу. А на лестнице тоже плакала так, что Катерина ее спросила: "Разве Вы больше к нам не приедете?" Она говорит: "Нет, я приеду, но мне жаль вашего барина, что он так хворает". Вчера папа получил письмо, где она пишет, что не высказала окончательного своего решения, не желая волновать папу, так как он был очень против того, чтобы получать жалованье теперь, не занимаясь их делами. У них было большое пререкание по этому поводу, и мы с Соней все слышали. Теперь она пишет: "Мое распоряжение таково: по окончании Вашей службы у нас, и если Вы сами напишете, что не желаете служить, я назначаю пенсию в 1200 рублей ежегодно, получать будете 12 раз по 600 рублей, так, чтобы Вы, милый Иван Адольфович, были вполне покойны на будущее время и с Божьею помощью поправили свое здоровье, не лишая себя, ничего, что вам приятно и полезно для здоровья; от Людмилы Павловны я тоже имею два письма, в которых она говорит, что тоже назначает Вам такую же пенсию пожизненно". Папа читал это письмо, прерываясь от волнения и слез, так ему, старику, было приятно и дорого, что его труды и безупречная служба оценены ими. Ясно, что все это устроила Елена Павловна. Если бы она была такая же, как сестра ее, верно ничего бы этого не было, дай Бог ей здоровья. Очень надеюсь, что полный отдых, физический и душевный, подкрепит папу, и он еще поживет спокойно, не думая об материальных средствах.
Когда папа сказал баронессе, что ты возможно поедешь в Вильно, она сказала: "Это хороший город, и климат здоровый; она там, наверно, выйдет замуж". Это ее слова. Потом спросила папу: "А вторая ваша дочь умеет хозяйничать?" Папа ответил: "Не умеет и не любит!". К чему она задала этот вопрос? Соню она два раза приглашала приехать летом гостить и поучить ее варить варенье – ей понравились яблочки, которыми Соня ее угощала.
Всё собиралась поехать к Елене Алексеевне, я за нею соскучилась и хотелось бы повидаться.
Поздравляю тебя, моя дорогая, с днем рожденья, пиши, как твое здоровье. Я писала дяде Мише  и просила его тебя осмотреть. Смотри, если он предложит тебе – не отнекивайся: он опытный, хотя и старый доктор, а твоя болезнь не так серьезна. По крайней мере, может, что-нибудь и посоветует. Не вздумай отделаться от него, тем поставишь и себя и меня в неловкое положение - он примет это за недоверие к его знанию.

Мария Ивановна - Зинаиде в Харьков
Москва, 12 октября 1890 года
Милая Зина, вчера получила твое письмо. Ты пишешь, что не думаешь прожить в Харькове до Катиных именин, но я тебе все же это настоятельно советую. И платье к именинам себе сделай обязательно. У тебя не так их много, чтобы было лишнее. Здесь же тебе нечего делать.
Папа теперь через день выезжает: то в банк, то так, покататься; и принялся проверять отчеты по Кузовке - ему хочется скорей все закончить и сдать дела к Новому Году окончательно. Сегодня поедет в банк с Соней; вернется оттуда сам, а Саня пойдет на урок музыки. Теперь он стал лучше кушать, хоть и привередничает немало – ну да это у него никогда не пройдет. Пьет кефир по две бутылки в день. Я вяжу ему теплые носки -  у него очень зябнут ноги, даже в валенках. Сама я эти дни было прихворнула, но приняла хину и сегодня мне лучше.
Погода у нас хорошая, хочется выйти погулять. Нового пока ничего нет, Соня никуда не выходила весь этот месяц и мечтает, когда ты приедешь, побывать с тобой в театре. Сегодня идет на урок - опять как и в прошлом году, на ту же квартиру. Раиса у нас еще не была.
Доктор Соколов, навещавший папу, рассказал нам про Захарина  и его семью. У него две взрослых дочери и один сын четырнадцати лет, которого он сильно любит - здоровый малый весом в пять пудов с лишком, а головою выше доктора. Воспитание получает домашнее, к нему ходят профессора и учителя из первой гимназии; и экзамены держит каждый год при гимназии. Такое воспитание Захарину обходится в 30 рублей в день, 10 000 с чем-то в год.
Сам Захарин - большой чудак, но очень деятельный и трудолюбивый человек. Летает как птица: вчера был а Пензе на четырех консультациях, сегодня - в Москве на лекции, а в три часа уехал в Киев к больному, вернется в субботу. За такие поездки он получает тысячами, две - три, не меньше, вот деньги хорошие!
Смотри, Зиночка, сходи к дяде Мише, пусть он тебя посмотрит, сделай это для меня.
Обними за меня деточек, скажи Алеше: "Очень бы хотела баба Маня тебя видеть и, если б имела крылышки, то прилетела бы к вам". Я всегда очень рада читать об них. Поцелуй Катю. Как жаль, что ей, бедной, не пришлось хоть годик погулять - опять следи да остерегайся, как бы себе не навредить.
Прощай, целую тебя, больше пока нечего писать. Если надумаешь сделать платье, и у тебя не хватит денег, то возьми у Кати или тети Паши взаймы, да Любочке сшей, и Верочке тоже; я тебе разрешаю и всё оплачу. Старайся больше помочь Кате в работе, пока живешь здесь - у нее, верно, есть, что пошить. Еще раз целую тебя, будь здорова и весела. Любящая тебя мама.
Дядя Коля написал очень сердечное письмо. Очень рад, что его расположение недалеко от Риги, и он может по временам наезжать на могилу своей любимой незабвенной жены. Он также говорит, что намерен каждое лето отправлять дочерей к сестре в Финляндию, как и до сих пор делал. Всё сокрушается об нездоровье папы. Просил крепко поцеловать Катю и кланяться ее семье. Также и тебя целует, и вообще, письмо его милое и сердечное, как и сам он.
Хорошо, что ты скоро приедешь, а то мы соскучились по тебе.

Мария Ивановна - Кате
Москва, 20 ноября 1890 года
Дорогая Катичка, поздравляю тебя с днем твоего Ангела, от души желаю тебе полного здоровья, в радости и благополучии провести этот день. Папа тоже шлет свое поздравление и самое сердечное пожелание.
Очень огорчило нас, что ты жалуешься на боль в ногах, папа просит написать, как твое здоровье в настоящее время и лечилась ли ты чем-нибудь. Не следует запускать болезни, когда под рукой есть врачи и средства помочь.
Мы провели день рождения папы очень приятно: что папа был весь день покоен, ни на что не жаловался. Был обед, параднее чем всегда - с пирогом и свежей икрой. Соня заказывала по своему желанию крендель к чаю и накануне ездила за ним к Филиппову.
Ей теперь приходится часто исполнять разные поручения; слава Богу, что здоровье у нее хорошее, а то иногда погода ужасная, а надо ехать в город. Вот и в день рождения папа должен был ее послать в почтамт сдавать около девяти тысяч денег, которые ему привез накануне купец Кобяков за лес. Такие большие суммы дома держать опасно, надо было сдать непременно, и это важное поручение досталось Соне. Папа остался весьма доволен, так она скоро и хорошо все выполнила.
Я хотя и выхожу но не далеко и только за провизией для стола. Очень хочется повидаться с Серебряковыми, да для папы это большое лишение, если я уйду надолго. Еще и голова что-то часто стала болеть; эту всю неделю не болела, а поехала в четверг в Охотный ряд за покупками, и такая сильная боль - весь вечер лежала. Соне в концерт надо ехать, а я лежу. Испугавшись, чтобы она не забеспокоилась и не отменила свой поход, я ей сказала, что мне лучше, что сей же час встану и напою папу чаем, а у самой такая мучительная боль! Ну, как ей ехать - я встала, а как только она ушла - заварила папе чай, налила стакан, а сама скорей опять в постель, а то уже начиналась рвота. Вот ведь проклятая болезнь - ничем нельзя помочь и услуг никаких не требует, а только лежи без движения, да будь покойна, тогда она сноснее. Ну что это я так некстати разболталась о себе, но я человек впечатлительный и прошу тебя простить.
Дядя Митя писал мне и советовал папе ехать в Крым, так что, я думаю, раннею весною мы поедем месяца на четыре.
Скажи Зине, чтобы она нам побольше и поподробнее написала - папа очень всегда рад вашим письмам и заставляет их читать ему, чего прежде не бывало; скучает, конечно. Я топлю камин в кабинете по вечерам. Папа все зябнет, а при камине согревается и весь вечер покойнее и лучше. Сидит, читает Библию и Евангелие, а я слушаю и вяжу чулочки, Соня играет - так проводим мы вечера.
Прощай, моя милая, крепко обнимаю и целую тебя и Зину, Степаниде кланяйся. Любящая тебя всей душой мать твоя М. Мейнандер.

Софья Мейнандер - Кате
Москва, 20 ноября 1890 года
Дорогая хорошая Катичка!
Крепко целую тебя и поздравляю с днем твоего Ангела, желаю от всего сердца тебе полного здоровья и счастья.
Письмо твое папе пришло как раз в срок, и папа был очень доволен, что ты вспомнила и так аккуратно поздравила его, и велел благодарить тебя. Последние дни папа опять начал стонать, особенно по вечерам, хотя опухоль на ногах почти прошла от порошков, которые он принимает аккуратнее, чем другие лекарства. Он теперь снова занимается и понемножку приводит дела в порядок, рассчитывая сдать их к Рождеству, я часто переписываю ему письма.
В это воскресенье у нас была Раиса и сказала, что свадьба ее почти наверно будет вскоре после Рождества; как только это наверно будет известно, она будет писать вам и просить на свадьбу.
Приедете ли вы в Москву - для меня это интересней самой свадьбы. Как давно мы вас не видали, и как выросли твои детки с тех пор! Интересно, что скажет папа, когда придется нам с Зиной делать белые платья к Раисиной свадьбе.
Скажи Зине, что ей уже давно пора нам написать. Еще раз обнимаю и целую тебя и всех твоих. Твоя Соня.
Вылечивайся поскорее, тебе не следует болеть.

Мария Ивановна - Кате
Москва
Милая Катичка, вчера получила твое письмо и более всего рада и благодарна тебе, что ты описала все разговоры Алешечки. Я даже прослезилась - когда-то я увижу дорогих ваших деточек, дай Бог, чтобы они росли и радовали вас. Я сейчас была в обедне и оттуда вздумала поехать по конке к Серебряковым, но с полдороги вернулась, потому что не успела бы вернуться к обеду; а папа наш такой взыскательный, что наверно бы был недоволен. Может, вечером поеду с Зиной. Я уже не помню, когда была у Елены Алексеевны, а, между тем, мне всегда приятно провести с ней несколько часов. Она добрая женщина, я ей очень симпатизирую и всегда с ней откровенна, и, спасибо ей, она мне платит тем же. Когда пойду – то возьму твое письмо и прочту.
От Саши получила письмо. Он был на призыве, и ему там сказали, что взяли бы его в гвардию; теперь он настойчиво просится в солдаты. Говорит, что никогда не будет хорошим писарем и ему не нравится эта должность, хотя пишет очень много и красно. Папа категорически этого не желает и не будет ему содействовать. Я написала дяде Коле и попросила его совета. Не знаю, что он мне ответит, но очевидно, что поступление в солдаты - будущность самая жалкая. Я посоветовала Саше, чтобы он лучше позанимался и приготовился бы к экзамену в вольноопределяющиеся.
Папа чувствует себя хорошо, плохо только спит по ночам, а днем - хорошо и крепко, но не более одного часу. Сегодня молилась за тебя, моя дорогая, чтобы у тебя все кончилось благополучно и Господь укрепил тебя. Самый радостный день будет для меня, когда узнаю, что ты разрешилась. Верочка верно еще не говорит, ты об ней мало пишешь. Целую тебя крепко, да благословит тебя Всевышний. Любящая тебя мать М. Мейнандер.
Кланяйся Степаниде, я рада, что Мавруша будет около тебя.

Мария Ивановна - Кате
Кузовка, 3 декабря 1890 года
Дорогая Катичка, получили твое письмо и очень огорчены твоею болезнью. Лечись, моя милая, не запускай; в таких молодых летах стыдно болеть.
Здоровье папы ухудшилось, последнее время всё ноги пухнут, и, так как он не чувствует облегчения и мало верит доктору Соколову по его молодости, то написал Роту, прося его приехать. Рот, осмотревши его, определил его состояние очень плохим: нашел у него страдание почек, запретил выходить, посоветовал ставить банки ежедневно. Был в субботу опять, и, когда я его спросила, как он нашел папу, сказал, что не хорошо: папа очень слаб, внушает опасения и совершенно излечить его невозможно, но надо поддерживать. Прописал пилюли и дал мне адрес своего ординатора, к которому можно обращаться за помощью. Его самого ведь не всегда поймаешь, а ординатор в случае нужды явится немедленно. Не знаю, что он имел в виду? Может, находит, что ему часто ездить незачем, такому занятому человеку? Впрочем, сказал: "Я через неделю опять буду у вас". Спрашивал об Константине Алексеевиче, много ли у меня внуков, и на мой ответ он засмеялся и говорит: "Ну, они времени не теряют даром". Он очень милый и симпатичный господин. Когда папа ему сказал: "Вот, доктор, мне недолго осталось жить, хоть напоследок бы пожить на юге, в теплом климате, подышать воздухом", он ответил: "Вот мы вас сначала поправим, а там и поедете".
Ты видишь, Катичка, какое наше невеселое состояние, и как тяжело сознавать, что, может, уже недолго нам быть с папой. Страданий больших он теперь не испытывает, но томится, ноет, скучает, не имея сил двигаться или заниматься чем-нибудь. Ежедневно в шесть часов я ставлю ему сухие банки и укладываю в постель, хотя лежать ему надоело, да и тело все болит. Спать много не может. А тут еще и у меня в субботу, как уехал Рот, страшно разболелась голова. В одиннадцать часов ночи поднялась рвота, и такая была мучительная боль, что я не могла сдерживаться и кричала на весь дом. Я давно так не страдала и не кричала, Соня даже ударила меня полотенцем по голове; и промучилась я до трех часов. Папа, видя мои страдания, сам плакал и причитывал: "Бедная, как мне тебя жаль!" Я, конечно, ничего этого не слыхала за мучениями, Соня мне потом рассказала. Теперь я так слаба, что вчера не могла подняться с постели. А произошло все оттого, что мне не дали покою, потребного во время головной боли: спальня у нас одна  и папа сказал, что ложиться не станет. Вечером с трудом встала, поставила папе клистир и банки и опять легла. Есть ничего не хочется и слабость страшная, но это, конечно, пройдет.
Целую и обнимаю крепко тебя, муженька твоего и деток, кланяйся всем родным. Мама.

Мария Ивановна - Кате
Москва, 19 декабря 1890 года
Дорогая Катичка, вчера был консилиум - доктора совещались и осматривали папу целых три часа. По окончании они пригласили меня в кабинет и доктор Штуберх вслед за Ротом повторил: "Вылечить невозможно, но будем поддерживать". Опаснее всего у него опухоль: ноги, живот и лицо опухли, и они опасаются, чтобы не пошло выше, против чего приняли все меры. За папой нужен большой уход, и Рот назначил ординатора своей клиники господина Муратова, который будет навещать нас через день и следить за ходом болезни, а сам Рот будет наезжать раз в неделю. Предписали несколько лекарств и сухие ванны, которые я буду делать папе в постели путем создания теплоты под одеялом до 30 градусов, чтобы вызвать испарину, которой нет, и оттого папа все зябнет. Вот что известно пока по ходу болезни, и я не могу без страха подумать о будущем. Думаю, что ты, Катичка, хорошо сделаешь, если сможешь приехать, только пожалуйста, милая, не рискуй! Если нездорова, или ноги твои не прошли, или вообще думаешь, что тебе это будет вредно, то отложи до более удобного времени - может Господь укрепит нашего папу и новые средства помогут ему.
Сегодня приехал из Питера барон Мейндорф и сидит у нас уже три часа, папа говорит с ним о делах лежа в постели - доктора ему сказали чтобы он лежал. Он ни на что не жалуется и не страдает ни от боли, ни от усталости, говорит очень бодро и охотно, и, несмотря что лежит, принимает на дому разных лиц - утром вот был присяжный поверенный. Ему позволили есть постную пищу, которую он кушает охотно, к мясному же и к маслу имеет отвращение.
Я боюсь ужасно головной боли, так как ванны, микстуры и другие поручения доктора кроме меня некому сделать, да и папа с недоверием относится к другим. Я не отхожу от него и он без меня скучает; воображаю как он будет рад Константину Алексеевичу и тебе! Целую тебя и дорогого твоего муженька, а также милых деток, с нетерпением будем ждать вашего приезда - это время будет для нас самое дорогое и праздничное.
Любящая тебя всей душой мать твоя М. Мейнндер.
Папа и Соня целуют вас всех.

Мария Ивановна – Кате
Москва, 3 января 1891 года
Милая дорогая Катичка, по отъезде твоем мы очень грустили и вспоминали вас, а бедный папа плакал, когда остался один, и все твердил: "Жаль мне, жаль, что я их более не увижу!" Я всячески старалась его успокоить, хотя у самой было очень тяжело на душе. Теперь он немного успокоился; сегодня занимался с присяжным поверенным и передал ему все дела. На другой день был Муратов и сказал, что в состоянии папы перемен не замечает и что вы встревожились напрасно. Велел чередовать ванны и банки, я тоже теперь измеряю себе температуру каждый день и записываю - голова после вас не болела.
Завтра надеемся получить письмо твое и узнать, как вы доехали, здоровы ли, главное - Алеша здоров ли после дороги? 
Папа просит передать, что он тебя целует и часто вспоминает; желает тебе легко и благополучно перенести предстоящие тебе роды. Целую и обнимаю тебя, Зину и всех деток, будьте здоровы и счастливы. Любящая тебя мать М. Мейнандер.

Константин Алексеевич - Кате
Москва, 7 января 1891 года
Милая, дорогая Катюшечка! Сейчас только приехал я из Петербурга к нашим. Себя чувствую очень хорошо, вполне здоров и бодр. Прочитал твое письмо и очень огорчился, что ты нездорова. Пожалуйста, делай все возможное, чтобы сберечься и вылечиться.
Здоровье папы, кажется, в одном и том же положении, теперь ванны ему делают через день. Рот обещал приехать в среду в 10 часов, чтобы, кстати, и со мной повидаться. Он теперь очень занят по случаю съезда врачей. Соня держит экзамен, ее хотя и одобрили, но, все-таки не приняли за неимением вакансии; сказали, что примут в сентябре.
Береги себя, моя голубочка, и не скучай. Я здесь пробуду как можно меньше, но скорее как в два дня вряд ли успею все сделать. Нужно полагать, что я выеду в четверг с курьерским.
Мама здорова и Соня тоже. Целую тебя, мое сокровище.

Мария Ивановна – Кате
Москва, 12 января 1891 года
Милая дорогая Катюша, сегодня получили твое письмо, папа тебя благодарил за заботы о нем и сказал, что если можно, то огурчиков банку хорошо бы прислать с Зиной, черного хлеба ржаного, какой у вас берут для людей, и полфунта сала, а более он ничего не желает. Сегодня он встал бодрее и теперь кушает твое яблоко - я берегу их для него и даю ему каждый день. Сейчас уехал от нас барон, который передал на словах, что Бутурлина обещает платить папе жалованье до июля месяца по-прежнему, а об пенсионе - ни слова. Папа не верит их обещаниям и ничего от них не ждет, да и я вижу, что эти господа скоро забывают, что говорят, и посулов своих никогда не исполняют. Барон ничего не привез, хотя говорил - мне лично и папе - что пришлет зернистой икры и красного вина для больного.
Папа пока не хочет принимать лекарства, да и Рот сказал - пусть отдохнет, пока надобности нет. Теперь мы серьезно думаем о сокращении расходов; первое что предполагаем сделать - это отпустить одну прислугу, а затем, если переедем в Харьков то не будем уже искать квартиры, а наймём у Паши флигель, коли не будет занят, хоть на первое время. Для папы дорог сад, где он может сидеть в хорошие теплые дни. И не худо бы Зине поискать себе посерьезнее места или урока в Харькове; Соня тоже об том думает. Если, конечно, папа будет в силах сделать этот переезд, то не позднее как в Пасху - на первых неделях - выедем.
Папа предположил, что, может,  незачем Зине домой приезжать на какие-то два месяца, но я ему на то сказала, что едва ли в это время года возможно ей найти службу, а жить у вас даром такое долгое время тоже нейдёт. Так пусть лучше приезжает домой.
Об Соне ты уже знаешь от Константина Алексеевича, ее участь неопределенна, и когда я спросила у папы: "А как же с Соней быть?" Он сказал: "Конечно, она поедет с нами в Харьков и будет заниматься музыкой, а в сентябре приедет держать экзамен!" Но, по-моему, это только разговоры, и ничего из этого не выйдет: Соня только тогда будет учиться, когда будет уверена в своем поступлении; а тут столько препятствий, что у нее не хватит ни охоты, ни прилежания, ни уверенности. Жаль ее бедную - ей нет удачи в ее желаниях.
Пока нечего писать, на этих днях должна заболеть и проваляюсь дня два, а как выздоровею хочу поехать к Чижу. Поцелуй деточек, как Алеша помнит ли нас? Я, Соня и папа всех обнимаем и желаем вам здоровья. Любящая вас всей душой мать М. Мейнандер.

Софья Мейнандер – Кате
Москва, 22 января 1891 года, 4 часа дня
Дорогая Катичка!
Состояние здоровья наших родителей очень неудовлетворительно. Несколько дней у папы была повышенная температура – от 37 до 39°, колотьё в боку и страшная слабость, а сегодняшнюю ночь он провел самым ужасным образом. В 10 часов он позвал меня (я теперь по вечерам сижу в зале допоздна, чтобы услышать, когда он позовет), говоря, что умирает, ему начало захватывать дыхание. Должно быть, это очень мучительно, потому что он положительно места не себе находил: всю ночь ни на минутку не успокоился, все стонал и метался, и при этом еще и лежать не мог ни на левом боку, ни на спине - дыхание совсем захватывало - а только на правом, и приподнявшись на локте. Несколько раз я его одевала, и он пробовал сидеть на кресле, но все напрасно: только сядет, сейчас же встает, так как не может дышать. Даже смотреть на него и то было страшно - дышал коротко и часто с клокотанием в груди, на лице и руках холодный пот. А главное - ничем помочь нельзя, я уже перепробовала все средства, какие могла придумать: давала валериановых капель и ставила банки, а он все задыхается и кричит. Во втором часу он меня отослал спать, а уже в пять часов я встала и не ложилась более.
Как только рассвело, я послала за Ротом и за доктором Муратовым в клинику. Муратов пришел; только что осмотрел папу и начал писать рецепты, как приехал Рот, который уже не тревожил папу осмотром, а только зашел к нему. Потом поговорил с Муратовым и они сообща назначили лекарства. Верно определить его состояния они не могли, так как температура утром опять понизилась до 36;, сказали только, что это или отек легких или их тифозное воспаление - и то, и другое очень опасно. Теперь главное - будет ли у него жар или нет вечером и далее. Прописали ему валериановые капли, микстуры для откашливания мокроты и подкожное впрыскивание морфием - от боли в боку и для сна. Все эти лекарства папа уже принимал, но ему не становилось лучше: затихнет на несколько минут, а потом опять стонет, и дышит тяжело и с хрипотой. Я спросила доктора, не послать ли за пастором, как просил папа, он ответил, что это никому не лишнее, но пока еще состояние не настолько опасное, чтоб торопиться. Я со страхом жду приближения ночи, днем все кажется не так страшно, а ночью - ужас. Папа тоже боится оставаться один - просит сидеть около него и держать его за руку. Муратов сделал папе впрыскивание морфием, но он до сих пор не спит.
Мама все это время тоже лежала в постели, сегодня первый день встала - но должна была снова лечь, так как она больна довольно серьезно: у нее температура 38,3° и нога отекает и болит. Чиж, который был у мамы вчера, вполне успокоил нас насчет чего-нибудь внутреннего, что бы нуждалось в его совете. Ее болезнь так некстати - и продолжается так долго, и в такое время, когда ее помощь необходима, а она сама нуждается в услугах. Муратов тоже подробно осматрел маму и сказал, что у нее была, должно быть, инфлуенца, которую она застудила, и ее теперешняя болезнь - следствие этой простуды. На ногу велел поставить мушку и очень беречься - не вставать с постели вовсе несколько дней, а то можно совсем лишиться ноги. Теперь будем на день переводить папу к маме, а то ему одному скучно и страшно лежать, а я одна совершенно не в силах целый день сидеть с ними обоими.
Хоть бы Зина скорей приезжала, я очень рассчитываю, что она завтра должна быть здесь, неужели не будет? У меня так нервы разыгрались от папиных стонов и криков, что сегодня, идя через комнату я ни с того ни с сего упала без сознания, а теперь сильно болит висок. Ужасно сидеть возле него, держать его холодную потную руку и слушать его хриплое дыхание.
По мере возможности я буду тебе, Катичка, каждый день писать бюллетень папиного состояния, в случае же чего-то особенно плохого телеграфирую. Доктор сказал, что ничего определенного сказать еще нельзя. Хорошо, что жару нет. А что завтра будет?
Крепко целую тебя и всех твоих, не огорчайся очень моим грустным письмом, в другой раз я не буду писать так подробно.

Софья Мейнандер – Кате
Москва, 30 января 1891 года, 4 часа дня
Дорогая Катичка!
Я вполне понимаю, как горько поразил тебя этот неожиданный конец, но и нас он застал также совершенно неподготовленными, после того, как ему определенно стало легче. Хотя доктор каждый день повторял мне, что надо быть ко всему готовой, я как-то все время надеялась на лучший исход, даже за полчаса до папиной смерти я все еще продолжала надеяться.
В воскресенье у папы началось крупозное воспаление легких, которое доктора признали прямым последствием болезни почек. Оно выразилось в сильно повышенной температуре, совершенном упадке сил и отсутствии аппетита. В понедельник жар спал и ему стало лучше, но вечером началось удушье, продолжавшееся целые сутки. В среду - снова жар выше 39°, так что он даже иногда забывался, в четверг он себя чувствовал лучше всего, только вечером жаловался, что у него болит голова, а в пятницу уже все было кончено.
В четверг, после впрыскивания морфия, он успокоился и лежал с закрытыми глазами; мы, радуясь, что он наконец заснул, тихонько оставили его. Мама легла спать, а я прикорнула в гостиной на диване, ожидая, что он позовет меня, как это было обыкновенно, чтоб перевернуть на бок. Всю ночь я просыпалась каждый час и смотрела его - он спал тихо и покойно, и вдруг в пять часов утра начал тяжело дышать и стонать. Я подошла к нему - он на свет слегка приоткрыл глаза, но ничего не сказал. Я постояла, и, думая, что он снова уснул (хотя он дышал все так же громко), пошла, разделась и легла спать. В полседьмого меня разбудила мама, говоря, что папа зовет -  он лежал в том же положении, как вечером, на спине, и все так же громко дышал и стонал, пульс бился очень скоро, температура оказалась 38,4°, при моем приближении не пошевелился и не открыл глаз.
Тогда я сказала маме, чтоб она одевалась и шла к нему. Она сделала, как я просила, и не отходила уж от него ни на одну минуту до самого конца. Как только рассвело, я послала в клинику за доктором, который сейчас же пришел и сказал, что у папы осложнение болезни на головном мозгу, и, если он и не умрет, то сознание к нему во всяком случае не вернется. Впрочем, велел положить лед на голову и вечером попросить приехать Рота. После льду папе как будто стало лучше, во всяком случае, он задышал тихо и ровно. Я вышла к Елене Алексеевне, которая только приехала, и сидела с ней в кабинете, когда пришла мама, рыдая, и сказала, что папы уже нет. Мы бросились в спальню, не веря этому, но с первого взгляда пришлось убедиться: его лицо, еще десять минут назад розовое, было теперь мертвенно желто.
Так тих, спокоен был конец, и так незаметен переход от сна к смерти, что мама, сидящая подле него, после последнего вздоха еще пять минут сидела, ожидая другого; и только желтизна, начавшая разливаться по лицу, заставила ее убедиться в ужасной действительности. Кончина пришла для него так же неожиданно, как для нас, он ни с кем не простился, никого не благословил. Мы с мамой до сих пор еще не верим, что это правда. Рот написал в свидетельстве, что смерть произошла вследствие мозгового удара.
В среду папа весь день провел с мамой в ее комнате, и мама, несмотря на боль в ноге, даже помогала мне поднимать и сажать его. В четверг он, несмотря на сильную слабость и боль в руках, подписал чек в банк, писал целый час разные документы, потом, вечером, я ему читала два деловых письма: таким образом, он даже в самой смерти занимался делами.  Мама с утра встала с постели и весь день провела с ним в его комнате, так что он не был один. К счастью, мама чувствовала себя сносно, и я могла на час уехать за пастором, не оставляя папу одного; я очень рада, что он успел причаститься, как он сам того желал, и мама последние минуты его сознания и жизни была возле него.
Сейчас же после смерти мы с помощью прислуги обмыли папу, одели его в черную пару и положили на кровать. Он выглядел так, словно спал; и лицо его будто даже было не так сурово, как всегда. Все находили, что он лежит как живой, и это сохранилось до той минуты, когда над ним закрыли крышку гроба вечером двадцать седьмого января, чтобы отвезти его в часовню при лютеранской церкви. Ты уже верно знаешь из Русских ведомостей, что погребение последовало двадцать восьмого января в два часа. Мы поехали в церковь, где пастор отслужил короткую обедню на немецком и русском языках, а затем гроб поставили на катафалк и повезли на Введенские горы. Там мы навсегда предали земле прах нашего дорогого отца. Очень тяжелы были нам все эти лютеранские обряды; хотя пастор, по нашей просьбе, говорил по-русски, но все-таки нам по непривычке казались все его утешения и молитвы неподходящими. До сих пор никак не можем представить себе, что никогда не увидим папу, все кажется, что он только ненадолго уехал, чтоб вновь вернуться; в комнатах страшно пусто и грустно без него.
Зина очень жалеет, что не застала его в живых, Хотя, если бы она и приехала в четверг, он бы не обратил на нее внимания и не почувствовал ее приезд - слишком сильно страдал он и, вообще, всю неделю совсем безучастно относился ко всему окружающему. Но Зина все равно бранит себя, что не приехала месяцем раньше.
На погребении кроме нас присутствовали только Серебряков с Раисой, баронет и барон Мейндорф; горько было оттого, что никого из родных не было на прощании – вот, что значит жить в чужом городе.
После похорон барон приехал к нам, и я ему сдала все бумаги по Кузовке, остававшиеся у папы, он выдал маме расписку в получении их и вновь подтвердил свое обещание платить пенсию 1200 рублей в два срока. Кроме того, баронесса прислала 100 рублей, а Бутурлина написала маме, что пришлет папино девятимесячное жалованье.
Теперь нам хочется поскорее переехать в Харьков, хотя, как нам сказали, дело о завещании будет продолжаться месяц или полтора. Ужасно страшно жить одним, без мужчины; особенно жутко ночью - ведь мы за папой жили как за каменной стеной и привыкли всегда находиться под защитой.
Саша был на похоронах и на другой день уехал. Мама теперь здорова физически, да и душевно начинает немного оправляться - сегодня ночью, наконец, нормально спала, а то все это время все мы, а особенно она, совсем не спали ни ночью, ни днем, и мама сильно похудела и пожелтела. Вчера получили письмо от дяди Коли, он поражен и убит нашим общим горем.
Крепко целую тебя, дорогая Катичка, также Константина Алексеевича и деток. Твоя Соня.
Пиши нам чаще.
Боюсь, что мое письмо не совсем удовлетворило тебя, трудно всё передать на бумаге последовательно и подробно, особенно мне, так редко пишущей письма - хотя вся эта неделя изо дня в день так и стоит перед глазами. При свидании мы постараемся все передать тебе словами. Благодарю тебя, моя дорогая, за все твои подарки и письма, которые мне очень дороги, как доказательства твоей любви и памяти обо мне.

Мария Ивановна – зятю К.А. Андрееву в Харьков
Москва, 1 февраля 1891 года
Милый Константин Алексеевич!
Благодарю вас за письма и за ваши заботы обо мне, в моем великом горе меня утешает, что я имею такого дорогого любящего сына. Незабвенный Иван Адольфович знал, кого назначить душеприкащиком, кто не оставит нас и поддержит в нашей беде. Я боюсь всего, не понимая дела; судебного пристава тоже очень боялась, да и теперь не покойна за бумаги, которые он взял от меня, хотя и имею от него расписки. Движимость судебный пристав описал, но без оценки. Я говорила, что по завещанию все это принадлежит мне, и показала духовную, но он сказал: "Мы обязаны описать, я всё делаю по закону!"
 Мы все очень желаем скорей уехать из Москвы, так как невыразимо тяжело оставаться одинокой и беспомощной после такой покойной беззаботной жизни. Иногда вечером такая тоска и страх нападают, что не знаешь, куда деваться, хотя я стараюсь скрыть от девочек свое тяжелое душевное настроение. Такая тяжесть на душе, слабость и вообще, никакой охоты ни к чему, даже предстоящие наследственные дела мало меня интересуют - очень неприятное и тяжелое состояние. Как покончу с духовной - начну упаковывать и отправлять мебель; дал бы Бог окрепнуть силами и не хворать. Обещали прийти от Тимофеевского оценить зеркала; я уже писала вам, что если дадут 100 рублей, хочу продать, а больше ничего продавать не буду.
Сегодня Зина ездила в банк к Дмитрию Алексеевичу Серебрякову, чтобы показать описи судебного пристава, он нас успокоил и сказал, что все сделано правильно. Судебному приставу я заплатила за опись 50 рублей серебром. Деньги у нас в доме есть: дорогой наш отец обо всем позаботился и все приготовил, чтобы и без него мы ни в чем не нуждались. Думаю, что этих денег хватит на уплату за ввод во владение духовной: говорят, для этого понадобится 400 рублей или около того.
Еще мне предстоит поехать в канцелярию обер-полицмейстера и взять себе пачпорт на проживание, а то у меня нет никакого вида. Я всюду езжу с Зиной, и она за мною смотрит как за малым ребенком, боится чтобы не сделалось где ошибки.
Соня писала Кате о последних днях нашего папы и успокоила ее. Катичка очень мрачно представляла себе последние дни его жизни, но Господь устроил так, чтобы я была с ним последние два дня и до последней минуты, когда он тихо, покойно, только крепче закрыл глаза и, слегка вздохнув, отошел в вечность - я сидела и боялась его разбудить, только по бледности лица  я догадалась, что он заснул навеки. Очень мы благодарны и вечно будем обязаны Серебряковым, которые с большим участием отнеслись к нам, успокоили и поддержали, так что я могла сосредоточиться в себе и понять, что с нами свершилось.
Соня снова начала играть, а в конце недели пойдет на урок, Зина же засела за бумаги, чтобы выхлопотать себе диплом, пока мы в Москве.
Целую вас и Катю. Здоровье мое пока позволяет мне хлопотать, но я, все-таки, еще берегусь, потому что нога не совершенно прошла. Вот уж другая ночь, как могу спать, а перед тем совсем не было сна и аппетита. Начинаю понемногу мириться с одиночеством. Мать ваша М. Мейнандер.
Не надо ли Катичке кашемиру на траурное платье? Мы брали по 80 копеек за аршин очень хороший, если нужно - пишите, я могу выслать по почте.

Мария Ивановна – Кате
Москва, 17 февраля 1891 года
Милая Катичка, получили долго и с нетерпением ожидаемое письмо, уже беспокоились – здоровы ли вы, что не отвечаете так долго.
Менять нашу квартиру на неизвестную ни я ни дети никогда бы не бы не решились,  а о меблированных комнатах даже и не думали. Мы хотим перейти на хорошо нам известную квартиру у нас же во дворе, принадлежащую монастырю, в три комнаты. Оплата состоит в двадцати рублях за месяц, что через три месяца составит экономии 90 рублей. Мы рассчитываем переселиться первого марта, из мебели себе оставим только по кровати да кое-что самое необходимое, остальную отправим в Харьков.
Очень благодарю тебя Катичка и дорогого Константина Алексеевича за приглашение пережить лето у вас, но боюсь, что это будет неудобно, так как теперь тебе самой при родах понадобится лишняя комната; если же мы сразу по приезде наймем квартиру, то она нам обойдется дороже, чем платить в Москве до июня по двадцати рублей в месяц. Кроме того, для Сониной музыки полезнее остаться на лето в Москве, да это и наше общее желание. С вашим советом не нанимать дачу мы вполне согласны, мы никак не думали что она так дорога.
Об Саше думаем так: пока он находится в Кузовке, и его держат, то пусть служит, но я думаю, что долго его там держать не будут, да и по всему лучше было бы, чтобы он жил на глазах; и потому, когда мы переедем в Харьков и устроимся, я буду ему искать место, хоть на самое маленькое содержание. Он вполне жалкий и несчастливый человек, сам ничего не может себе найти, и, если здесь его уволят, то он совсем растеряется. По всему понятно, что барину он не особенно понравился, а тут еще старик, который подлез и, как видно, многое ему порассказал. Саша приехал очень чисто одетый и денег привез четырнадцать рублей. Вообще, в этот раз утешил меня, и я об одном горюю - что бедному папе не пришлось увидеть его и порадоваться, что он хоть немного изменился к лучшему. Саша был убит горем, долго плакал и почти все время был очень тих и несмел. Ни слова не спросил - как мы теперь будем жить, есть ли у нас что-нибудь, и даже не поинтересовался узнать, сколько осталось после отца. Я ему было предложила остаться с нами и не ехать в Кузовку, но он говорит: "Что же я буду делать у вас? Лучше поеду и буду стараться служить". Барон дал ему письмо к управляющему, так он на другой день погребения нашего милого папы и уехал.
Девочки мои очень заботятся обо мне, помогают во всем и берегут меня, с их помощью мы скоро разберемся и устроимся с вещами. Соня заведовала бумагами отца и сдавала все барону, а Зина хлопочет по хозяйству. На другой день похорон у нас в доме была панихида, а в девять дней я занемогла, девочки сами пошли к обедне и отслужили все, что полагается.
Горничную мы решили отпустить, как только разберемся с вещами, кухарка же останется с нами до отъезда и даже просит взять ее с собой в Харьков, но я не верю, чтобы она решилась уехать от мужа.
Сегодня была у обедни и помолилась о упокоении дорогого и незабвенного моего друга. Я рада что могу выходить и бывать в церкви - тоска совсем сбила меня с ног, а после молитвы всегда легче на душе и как будто укрепляешься в терпении.
Целую тебя и дорогого Константина Алексеевича, дай вам Бог здоровья; деточек поцелуй. Любящая всей душой мать М. Мейнандер.

Мария Ивановна – дочери Екатерине в Харьков
Москва, 25 февраля 1891 года
Дорогая Катичка, сегодня мы отправили мебель и все наше имущество в количестве 51 места, я посылаю тебе накладную на предъявителя. Прикащик, отправлявший вещи, сказал нам, что они должны прийти в Харьков через пять дней. Перевозка вещей по железной дороге с упаковкой, ящиками и доставкой на вокзал обошлась мне в 125 рублей; хлопот нам было, только пока упаковывали вещи, что продолжалось два дня. Зеркала я решила тоже отправить, так как Тимофеевский дает за них лишь пятьдесят рублей
Обращаюсь к вам обоим с просьбой: по прибытии вещей в Харьков принять их и перевезти к себе, это будет для меня большое одолжение и помощь. Очень было бы интересно знать, застанут ли вещи санный путь у вас? Как-то доедут зеркала - они требуют большой осторожности при перевозке с вокзала. Самая ценная вещь у нас - это мой большой сундук (он самый тяжелый), в нем сложены все серебряные и золотые вещи, и потому, дорогая Катечка, если только это не стеснит вас и будет возможно, то я бы просила поставить его в доме, остальные же вещи можно сложить в сарае. Двадцать седьмого февраля мы собираемся переезжать на новую квартиру, которую мы наняли на Плющихе в доме купчихи Родионовой. Квартира находится в дворе с флигелем, в полтора этажа (мы в верху), в известном месте, и стоит она 23 рубля в месяц. Состоит из четырёх комнат и рядом кухни. Та же квартира, в которую мы собирались ранее, оказалась несвободна, хотя нас и обнадеживали.
Вместе с девочками легко и незаметно убрали вещи и почти совсем приготовились для переезда, так что, с Божьею помощью, в среду утром думаем перебраться и обедать уже на новом месте. Все, что мы себе оставили – это старое или изломанное, уезжая, мы всё продадим, и с собою будут только чемоданы. Между прочим оставили один мраморный рукомойник - у нас насчет него идут споры: я говорю, что продать его жаль, он совсем новый, и заплочено за него тридцать два рубля, а Тимофеев оценил за десять рублей. Пересылка же его стоит семь - восемь рублей, так что я считаю - когда будут упаковывать пианино, то и его следует отправить. Как ты Катюша думаешь?
Очень уж тяжело и пусто у нас в доме, вспоминаем нашего дорогого папочку, как он бедный хотел приехать к вам в этом году - не пришлось нам с ним этого испытать… Мне же теперь мне все равно, где ни буду жить - везде тоска и пустота, всё как будто жду еще чего-нибудь. Не могу привыкнуть действовать самостоятельно, и все представляю на обсуждение и советы девочек - хорошо еще, что они у меня разумные, ничего лишнего не затевают, и стараются делать как лучше и экономнее. Торгуемся с разными людьми с ними вместе, и квартиру смотрели - сначала одна пойдет, потом я, и другая со мной.
Поверенный сказал, что на масленицу будет утверждено завещание, да для меня это решительно безразлично, хоть еще через месяц, изменений все равно никаких не последует. Если бы меня не напугали, что это дело будут тянуть, что нужно будет в суде давать взятки, то я бы и сама могла все формальности сделать – теперь, слава Богу, я чувствую себя здоровее и крепче.
Прощайте мои хорошие, крепко целую вас и деточек, Соня и Зина тоже. Адрес: Плющиха, дом Родионовой, кв. М.И. Мейнандер. Любящая вас мама.

Мария Ивановна – зятю Константину Алексеевичу
Москва, 2 марта 1891 года
Милый и дорогой Константин Алексеевич. Письмо ваше получила, благодарю от всего сердца за вашу заботу обо мне.
Мы уже устроились на новой квартире, к четвергу окончательно переехали, и всё, благодаря Бога, благополучно перевезли и устроили хорошо. Мы поселились недалеко от прежней квартиры, с этой же стороны, на втором разъезде, ближе к Смоленскому рынку. Покамест мы довольны своею квартирою, у нас каждому есть комнатка: мне - отдельно, потом Зина с Соней в одной помещаются, затем зала и столовая, где теперь спит Саша (он приехал на масленицу и много помог с переездом); комнаты маленькие, но веселые и теплые. Кухня топится русскою печью и потому очень нагревает комнаты, в особенности мою и столовую. Блины у нас прекрасные, потому что пекут в печке, на плите они были всегда хуже. Должна, правда, признаться, что в первый день мне было очень тяжело и скучно. Получивши ваше письмо, я не могла его читать без слез, вспоминая нашего дорогого папу. При нем я не знала никаких затруднений, и теперь всякое напоминание о прежней беззаботной жизни печалит и тревожит меня.
На могиле я еще не могла побывать - буду ждать, когда путь установится, а то езда по городу очень опасна: Зина и Соня навещали вчера Серебряковых, так пришлось плестись  шагом всю дорогу, вследствие чего у них сильно замерзли ноги. Елена Алексеевна все хворает -  у нее болезнь в кишках. Сегодня у нас была Раиса на блинах, и говорит, что очень скверно было ехать.
Сашу управляющий отпустил на масленицу, потому что у них теперь нет занятий в конторе. Я ему взяла билет в Манеж, и он провел там весь день¬ - очень доволен и благодарен, что я его отпустила. Мы все рады, что он приехал: по крайней мере здесь он избегнет всего дурного, что в Кузовке его соблазняло.  У него есть свои деньги, и у меня он ничего не просит, уезжать же думает в понедельник, на первой неделе поста.
Вы с Катичкой совершенно верно судите, что на обещания наших бывших владелиц совершенно нельзя полагаться: они обе замолчали, и Бутурлина хотя написала мне о своем распоряжении, чтобы мне выслали из Кузовской конторы трехмесячное жалованье покойного папы на сумму триста рублей, но я ничего не получила, и Саша говорит, что никаких распоряжений к управляющему не поступало. Не знаю, как мне поступить – написать ли, что я не получила обещанное ею содержание? Может она и забыла об этом. Напишите мне, как вам кажется.
Обнимаю и крепко целую вас и деточек.
Без вашего совета, Константин Алексеевич, я ничего не буду делать с капиталом, как получу завещание спрячу его и буду ждать вас.

Мария Ивановна – Кате
Москва, 7 марта 1891 года
Дорогая Катичка, письмо твоё вчера очень поразило нас - мы никак не ожидали от Саши такого поступка, тем более, что бывши у нас целую, он ни слова не говорил об том, что ему отказали от места. Вел он себя очень хорошо, был все время с нами и ходил куда ему разрешали; мы с ним были очень ласковы и говорили ему, чтобы он послужил, пока мы не устроимся в Харькове, а затем мы его возьмем из Кузовки. Я несколько раз спрашивала, не занял ли он денег на приезд сюда; но он сказал что у него еще есть месячное жалованье в конторе, и уехал он очень спокойно. Твое письмо страшно испугало меня: я плакала и тревожилась весь вечер, почти не спала ночь и сегодня насилу встала. Такое горе - что и слов нет выразить. Боимся, что он в Москве, что не поехал в Кузовку, а здесь шатается; я и так расстроена, а тут еще девочки придумывают разные случайности - они же видели от него немало мерзостей.
Хорош и Тагац - отчего б не написать мне обо всем раньше? Я думаю снестись с бароном и выслать ему те деньги, что под расписку даны были Саше, а Тагацу я ничего не уплачу - никто его не просил так неосновательно поступать и давать денег человеку, которому уже отказано от места. Вчера написала Тагацу, чтобы он немедленно уведомил меня - в Кузовке ли Саша, и, если он там тотчас же выслать его сюда, взяв ему билет и проводив на станцию, не давая ему ни копейки.
Завтра шесть недель нашему дорогому папе; закажем обедню в Смоленской церкви, где мы теперь прихожане. Бедный, бедный, как был бы он огорчен поступками Саши! Он всё надеялся, что тот образумится, но, верно, ему нет исправления… Что же делать, надо быть ко всему готовыми с таким человеком.
Саша приезжал налегке - одна подушка и даже перемены белья не было. Удивляюсь - как же Тагац пишет что он его уволил, ведь тогда Саша должен был приехать со всеми вещами, а не так! И я бы ни за что его не отпустила. Совершенно непростительно Тагацу было не написать обо всем раньше. И зачем ему было адресовать письмо в Харьков, если он знал, что Саша едет к нам в Москву? Девочки считают, что Саша все наврал, в общем, всё ужасно тёмно, и мы не знаем, что думать и кому верить. Теперь одно желание - скорей узнать где Саша. Пусть бы уж приехал на глаза, мы очень боимся - не явился бы раздетый, а ведь у меня тоже ничего нет, все отправлено к вам.

Прощайте мои милые, крепко целую и благодарю вас за ваши заботы обо мне. Помолитесь, чтобы Господь послал мне силы вынести все. Ваша мать М. Мейнандер.
Зина и Соня вас крепко целуют.
Мы пока довольны своею квартирою, у нас осталась одна кухарка и она очень старается - я покойна насчет стола. Прежде ей немного не нравилось стряпать в русской печке, но теперь привыкает. Сегодня гладила белье, которое было выстирано еще на той квартире.

Зинаида Мейнандер – Кате
Дорогая Катичка!
Посыпались на нашу голову все беды: еще не оправившись вполне от постигшего нас великого горя, приходится переживать новые. С минуты на минуту ожидаем повторения сцены, разыгравшейся перед нами весной. Сегодня получили от Тагаца письмо с уведомлением, что Саша, уехав из Кузовки 24-го февраля, больше туда не возвращался. Теперь находимся в полнейшем неведении, где он. Во всяком случае, долго его скитания не могут продолжаться, так как все его бумаги у нас. Если все, что пишет Тагац – правда, то Саша не решится поехать в Кузовку, а будет шататься по Москве, и, пропив все, или сам явится к нам голый, или же полиция приведет его как беспаспортного. Хотела поехать сегодня к Одинцову и попросить его, чтоб если явится к нему – то привел бы его сейчас же к нам. Но, кроме того, что не хочется иметь дело с таким мошенником, как Одинцов, это еще и бесполезно, потому что он сам будет пить с Сашей и приведет его, только когда он успеет уже совсем пропиться и с него нечего будет взять.
Сегодня же мы получили от Богородицкого купца Руднева счет за выданные Саше в долг деньги в количестве двадцати рублей. Я думаю, на это следует ответить отказом - кто его просил давать в долг такому неосновательному человеку, не будучи уверенным, что он отдаст? Баронессе мама уже написала о деньгах, взятых Сашей под расписку, и просила дать нам знать, когда она будет в Москве, чтобы мама могла видеться с ней и лично передать эти деньги, хотя мы и не видали тех расписок.
Мама собиралась начать говеть, но мы уговорили ее отложить это, так как вот уже другая неделя, что погода стоит отвратительная – проливной дождь, снег, ветер, а вчера и сегодня – сильная мятель, так что улицы занесены снегом и конки не ходят. Теперь мама лежит с головной болью, которая увеличилась после прочтения письма Тагаца – она все надеялась, что Саша в Кузовке. Жалко очень маму, здоровье ее сильно пошатнулось: сидит целые дни дома, вдруг начинается лихорадка без всякой причины, спина болит постоянно, еще и спит плохо, да и мы все тоже - и днем и ночью прислушиваемся к каждому шороху и стуку, ожидая появления Саши. Если он и вернется к нам, нельзя ручаться, что не убежит опять, захватив с собою всё, что попадется под руку; надо будет не только деньги, а и вещи прятать от него. Дорогой наш папочка избавился от созерцания недостойного сына и от сознания полной его негодности и испорченности.
Мы теперь всё толкуем о том, как бы устроить Соню в Москве, чтобы она могла поступить в консерваторию, где ученье ее будет идти с б;льшим успехом, чем в училище. Главное затруднение, конечно, в средствах, но мы думаем, что на проценты с оставленных ей папой десяти тысяч она вполне может содержать себя в Москве.
На масленицу я и Соня были у Серебряковых. Елена Алексеевна все болеет и доктор; нашли, что у нее кишки очень ослабели, дурно работают и давят на мочевой пузырь, отчего происходит боль в нижней части живота. Пусть бы Константин Алексеевич посоветовал ей обратиться к известному доктору по внутренним болезням, а то она лечится у Вилинга, который сам ничего не знает и очень еще неопытен, всего два года как кончил.
Перчатки твои шелковые у нас, и еще ты забыла пару чулок креп. Мешочек для гребешков я тебе сшила и свивальник связала.
Поздравляю тебя, дорогая Катичка, с принятием Святых Тайн, мы тоже собираемся с Соней говеть на третьей неделе.
Прощай, целую крепко тебя, Константина Алексеевича, Алёшу, Верочку и Любочку. Любящая вас Зина.
Не следует ли нам сделать заявление в полицию об исчезновении Саши? Надо же принять какие-нибудь меры по его отысканию.

Мария Ивановна – Кате
Москва, 22 марта 1891 года
Милая Катичка, давно хочется побеседовать с вами, мои дорогие, да все не имею духу выразить вам свое горе, так оно тяжело. Сегодня день моего рождения, были у обедни, и немного отлегло на душе. С тех пор, как явился этот негодный потерянный мальчик, я не могу успокоить себя.
Мои милые, если бы вы посмотрели, какой был вид его! Я вымыла его сама в кухне и перевязала ногу, на которой были большие раны; послала ему купить башмаки, взяла у кухарки рубашку и кальсоны ее мужа и вечером одела Сашу во все чистое, потому что на нем было всё то, в чем он уехал. Он плакал, просил прощения, но я его не простила - не могу! Уж очень обидно, что он забыл свои обещания и обманул всех нас. Не могу видеть лица его, замечаю, что я очень сделалась злая - никакой жалости к нему, а только отвращение, даже не могу молиться, как прежде. Я сознаю, что это дурно, и, все-таки не могу ничего с собой сделать. Я почти каждое утро встаю озлобленная, браню его, а он, как стена, молчит. Что у него на душе? Но спит он много и ест хорошо; мне кажется, что ему все безразлично. Ноги его заживают, раны подсохли, но сапог я ему не куплю, чтобы не смог уехать.
Пропил он все, так жаль вещей!  А у нас ведь ничего нет лишнего. Шубу папину не привез, которая оставалась в Кузовке, дублёный полушубок, 5 сорочек. Подушку пуховую тоже спустил, я ему набила мешок сеном. Разве не обидно, разве не отвратится сердце от такого человека? Дал бы мне Бог здоровья поговеть на последней неделе, поскольку я имею глубокое убеждение, что мое первое говенье не очистило меня и не успокоило моей злобы:  когда Саша явился, я так кричала, бранила его, била по лицу и даже сказала - зачем он явился, а не загубил себя, чтобы мои глаза не его видели. Я сознаю что это грех великий, только не могу превозмочь себя.
Крепко вас целую, мои дорогие, не забывайте меня и утешайте. Ты, Катичка, берегись, пожалуйста! Вот уж как приеду, буду тебе помогать по возможности. Любящая вас мать М. Мейнандер.

Мария Ивановна – Кате
Москва, 19 апреля 1891 года
Христос Воскресе! Милые мои дорогие Константин Алексеевич и Катичка, крепко обнимаю вас и поздравляю с праздником, дай Бог чтобы вы провели его в полном здоровьи и радости.
Наконец вчера получили письмо от дяди Николая Адольфовича, к которому я обращалась за советом по производству Саши в солдаты; я не просила его ходатайствовать по этому делу, а только дать мне совет, куда обращаться и с чего начать определение. Я сама понимаю, что очень тяжело хлопотать за такого ничтожного человека, но моя безысходность вынудила меня беспокоить нашего достойного и доброго дядю. Он советует мне поехать к воинскому начальнику и объяснить свое положение и просьбу. Дядя с большим сочувствием отнесся к нашему горю, пишет очень сердечное письмо и жалеет меня, но надежды пока никакой не подает: дело в том, что в охотники, да еще в отдаленные места обширной империи набирают только порядочных и ответственных людей, а за нашего рекомендация будет очень плохая, и, если меня спросят, то я не скрою, что он пьет и не надежный человек. Я очень беспокоюсь - что из этого выйдет, и при первой же возможности пойду к военному начальнику разузнать, но ранее Фоминой недели нельзя к нему ехать - пожалуй, что не примет.
Саша сидит смирно, бессловесно и, по-видимому, ничего не замышляет, очень желает поступить в солдаты и ждет этого с нетерпением. Серебряковы ему дают кое-что переписывать, я этому рада, а то ведь целый день сидит на одном месте и все читает - я так думаю, что  больше для виду. Мы почти не говорим с ним, обедает он тоже один.
Сегодня читают Двенадцать Евангелий, Зина и Соня ушли, а Сашу заставили чистить замки в дверях. По возможности я стараюсь давать ему дело; купила дров сажень и хотела было заставить его переколоть, да побоялась, что отрубит себе палец - он неосторожный, неумелый, все делает спустя рукава.
Ездили к папочке, отвезли венок - зеленый, металлический, из листьев розы и плюща; заказали обложить дерном могилу и посадить цветов. В канун Фоминой опять поедем посмотреть, как все сделают. Наступает великий праздник, но не радостный он будет для нас - нет с нами дорогого незабвенного нашего папы! Он так любил этот Светлый день, готовился, сам все покупал, а я всегда с охотою заботилась приготовить как он любит; теперь нет желания и руки не снимаются.  Мы часто вспоминаем его и тоскуем по нем, пошли ему Господь Царство Небесное! Зина делает пасху и красит яйца, завтра будут печь куличи, а я только желаю быть здоровой и почаще ходить в церковь на праздники, в этом только нахожу себе утешение и успокаиваюсь духом.
Скажи Степаниде, что я ей кланяюсь, и Мавруше также, и поздравляю их с праздником. Прощайте, мои милые, крепко вас целую - больше не могу писать, устала, сегодня писала еще дяде и баронессе.
Береги Катичка теперь себя, мы часто говорим об вас и с нетерпением ждем - чем-то вы нас обрадуете. Целую тебя, моя милая, и желаю от всей души здоровья и силы перенести предстоящую болезнь. Любящая вас мать М. Мейнандер.
Наконец я получила утвержденное духовное завещание, а также и документы, бывшие на хранении в Мировом съезде. На днях разочлась с присяжным поверенным, уплатила ему 50 рублей. За пошлины за духовную уплатила 523 рубля. Мне выслали из Кузовки двухмесячное жалованье покойного милого папочки, суммою в 400 рублей, и еще в апреле обещали выслать 200 рублей, спасибо и за это.


Мария Ивановна – Кате
Москва, 27 апреля 1891 года
Поздравляю вас, мои дорогие, с сыном, дай Бог ему расти вам на радость и утешение, а Катичке - скорей поправляться и быть совершенно здоровой. Жду не дождусь того счастливого дня, когда увижу вас всех и буду всегда с вами, мои хорошие, дай только Господь встретиться нам всем здоровыми.
На Фоминой пойду к воинскому начальнику и начну хлопотать об Саше. Николай Адольфович пишет, что лучше всего его определить в такой отряд, который отправляется за Амурский край, и воинский начальник все мне объяснит и укажет как вести дело. Саша сам очень желает, чтобы скорей поступить, и боится какой-нибудь неудачи. Только я вовсе не уверена, что он будет хороший солдат и выслужит срок благополучно: он человек совсем без правил, легко всему поддается и хочется ему быть лучше - да не может ручаться, что завтра же не сделает мерзость, если только случай выйдет.
Деньги, которые ему оставил отец, я хочу положить в банк, и отделить его, чтобы он не рассчитывал на наследство и не беспокоил бы меня впоследствии. Всего ему оставил покойный папа три тысячи, да я удержу те 200 рублей, что он утаил, да экипировка в военную службу, и что теперь одела с ног до головы - все это записываю аккуратно и за все удержу; а затем, что останется, положу на проценты и объявлю ему, что капитал будет лежать, а проценты он может иногда получать. Дядя Николай Адольфович тоже советует так сделать. Я как-то сказала Саше, что у него ничего нет, что оставил ему отец очень немного, да и то он уже сильно порастратил, он же отвечает: "Я на это никогда не рассчитывал и ничего не ждал, а мотал не подумавши, что из этого выйдет, и теперь не думаю - что будет, то будет, лишь бы скорей приняли в солдаты". Вот какой человек.
Всю эту неделю придется ездить - я еще не взяла себе вид у обер-полицмейстера и в Казначействе не брала пенсион. Все билеты и процентные бумаги у нас переписаны еще рукою покойного нашего папочки, и Зина следит по газетам за тиражом. Я была у доктора, серьезного слава Богу ничего нет.
Зина и Соня крепко вас всех целуют и поздравляют. Поцелуйте за меня милых деточек и новорожденного Митичку, да благословит их Господь!
Спасибо вам, мои дорогие, за ваши сердечные и задушевные письма, они меня всегда утешают и успокаивают - я сознаю, что я не совсем одна. Целую вас всех и молю Бога об вашем здоровьи и благополучии. Любящая вас мать Мария Мейнандер.

Мария Ивановна – зятю К.А. Андрееву
Москва, 3 мая 1891 года
Милый и дорогой Константин Алексеевич! Вчера получила ваше письмо с известием о здоровьи Катюши, очень благодарю вас, а то я беспокоилась.
Я понемногу кончаю свои дела, взяла из Казначейства пенсион на сумму 110 рублей, и мне сказали, что я могу хлопотать о получении половины пенсиона покойного мужа, для этого надо послать прошение в Петербург в Департамент губернского Казначейства. Думаю, когда получу от обер-полицмейстера вдовий вид, обращаться в Казначейство и просить кого-нибудь из чиновников помочь мне написать прошение.
С Сашей я тоже начала хлопотать, предлагают определить его в Смоленск в Нарвский полк, но прежде нужно выправить кое-какие бумаги. Я была у Серебряковых и долго говорила с Дмитрием Алексеевичем и Еленою Алексеевною. Она очень горячо меня убеждала, что лучше определить Сашу на самую ничтожную должность, хоть бы в разнощики газет, но только не в солдаты; да и капитан, к которому я обратилась в штабе, сказал, что это очень жалкая и неблагодарная деятельность. Если он там не выслужится до старшего унтер-офицера, то через три года будет уволен и придет опять-таки к нам, с тою разницею, что он приобретет среди солдат такие познания, об которых теперь и понятия не имеет, и вследствие этого может стать действительно опасным человеком. А то, что он слаб и бесхарактерен и имеет весьма легкие понятия о честности и долге, то тем легче ему будет впасть в пороки, от которых солдатская служба не ограждает, а скорей им способствует. Серебряковы придерживаются в точности такого же мнения, так что я, выслушавши всех, просто потеряла голову - что мне делать, на что решиться? Мнения и советы таких серьезных и рассудительных лиц очень меня смутили, и я ужасно расстроена. Не перестаю молиться, чтобы Господь вразумил и наставил меня. Мальчик же рвется скорей в солдаты, но он никогда не брал себе труда подумать об своей будущности, и ему просто хочется перемену в жизни. Ему советуют попробовать держать экзамен на вольноопределяющегося - говорят, что это не очень трудно, и для охотника делается снисхождение. Завтра опять пойду в штаб и возьму программу; не знаю что из всего этого выйдет, но дала ему сроку один месяц, и если он не выдержит экзамена, то пусть идет просто в солдаты и уезжает из Москвы.
Когда Серебряковы стали отговаривать Сашу от его намерений, то он сказал, что уже твердо решил и ни на что более не согласен. Он теперь иногда ходит к Серебряковым и переписывает какие-то тетради; они говорят, что весьма хорошо пишет. Завтра уже начнет готовиться к экзамену, хотя девочки считают, что не он станет заниматься.
Я в свободное время работаю: то кроила траурные ситцевые платья, то Сашу обшивала да обвязывала, и время идет незаметно. Эту всю неделю, благодаря Бога, здорова. Поцелуйте от меня Катичку, маленького внука и всех остальных малюток. Целую вас и желаю от всей души вам здоровья и благополучия, скорей кончать экзамены и поселиться на даче для отдыха. Катичке желаю скорей укрепиться и поправиться, а там с помощию Божьиею, и счастливое наше свидание наступит. Любящая вас мать ваша М. Мейнандер.

Мария Ивановна – Кате
Москва, 12 мая 1891 года
Милая Катичка, очень рада, что ты, моя дорогая, сама уже можешь писать и, вообще, помаленьку поправляешься. Мне грустно, что наш приезд оттягивается из-за экзаменов Саши, а то бы, конечно, я, как человек свободный, уж помогла б тебе ходить за детьми. Это занятие для меня и в радость и в удовольствие: быть с детками, следить да занимать их для меня не трудно. Благодаря Бога, голова у меня гораздо реже болит и не так сильно, и здоровье поправляется - так нашел доктор в мой последний визит.
Саша усердно занимается и очень желает поступить вольноопределяющимся – понял, наконец, что в солдатах не мёд. Сегодня в девятом часу утра, когда все еще спали, я пошла к полковнику Окружного генерального штаба, Кондратовичу, который будет экзаменовать Сашу, и объяснила ему свое дело, прося его снисхождения при экзамене. Он очень любезно меня принял. Узнав, что покойный наш папочка был военный, обещал помочь мне. В Канцелярии штаба я тоже несколько раз была, и узнала, сколько всего, оказывается, нужно справить для Саши. Хотя ему и дадут казенную обмундировку, но нужно одну перемену сделать собственную, а также белье и сапоги; на будущей неделе я хочу все это заказать. Когда кончатся экзамены, сразу же поеду с Сашей в Смоленск, где нужно лично подать прошение. Конечно если бы он был надежный, то мне незачем было б ехать, но я, разумеется, не решусь ему дать деньги.
 Погода у нас жаркая эти дни, но вечером девочки выходят погулять, а я сижу у двери на лавочке. У нас много зелени, и садик в дворе, так что приятно посидеть с хозяйкою, поговорить и отдохнуть от дневных хлопот. Девочки еще не были на выставке  и говорят, что раньше 20-го числа не думают идти, а я, вероятно, и вовсе не пойду.
Целую тебя моя дорогая. Постарайся хладнокровнее относиться к уходу за детьми! Бог милостив - все будет благополучно, а, тревожась по-пустому, ты убиваешь свое здоровье, которое дорого всей семье. Поцелуй Константина Алексеевича и деток. Твоя мама.
Зина и Соня всех вас целуют и тоже сожалеют, что из-за Саши мы еще не скоро уедем отсюда, и они не могут тебе помочь.

Мария Ивановна – Кате
Москва, 24 мая 1891 года
Дорогая Катичка, вчера получила твое письмо и карточку, благодарю что не задержала.
Сегодня Саша пошел в Корпус подавать прошение, потому что первого июня начнутся экзамены, а прошение подается заранее. Все, потребное ему - уже заказала, половину пошила, и еще на неделю будет работы.
Я познакомилась с штабным писарем, и он много мне помог, даже сукно покупал с Сашей и портного нашел, который хорошо и сравнительно не дорого все сделал. Когда бы уже скорей это кончилось - я не дождусь этого, да и Саша нудится и, как видно, мундир военный его занимает более занятий, чуть кто ни придет - надевает и показывает, все студенты видели, и кучер, и прачка; я одна отказалась на него взглянуть и сказала, что не хочу видеть пока не выдержит экзамен на вольноопределяющегося, а если нет, то и не взгляну. Он, как видно, очень этим обиделся на меня.

Николай Мейнандер – К.А. Андрееву в Харьков
Вильно, 14 декабря 1892 года
Высокоуважаемый Константин Алексеевич!
Сердечно приношу Вам и Кате мою благодарность за внимание и честь, оказанные мне приглашением стать восприемником новорожденной Вашей дочери Елены.
Столь же сердечно сожалею, что не мог лично присутствовать на крестинах, но мысленно я был с вами и молился о ниспослании новорожденной и дорогим ее родителям всех благ земных на многие лета.
Как теперь здоровье милой Вашей Кати? Примите лично мое искренное поздравление, поздравьте Катю с новорожденною дочерью, а деток – с сестрицею, желаю, чтобы малютка всегда приносила родителям много, много радостей и утешений в жизни.
Прошу передать мой привет Кате с пожеланием ей скорого и полного выздоровления, и принять уверение в моем глубочайшем уважении и искренней родственной преданности. Николай Мейнандер.

Катя - сестре Софье
21 марта 1894 года
Дорогая Сонюшка, благодаря твоему вчерашнему напоминанию мы отпраздновали мамино рожденье, о котором даже она сама забыла. Пользуюсь Алешиным письмом, чтобы написать тебе несколько строк. Письмо это Алеша написал вполне самостоятельно.
У меня это время была страдная пора, все пятеро переболели, и, верно, до апреля никто из них не выйдет на воздух. Болезнь была сравнительно легкая, но дети еще настолько малы, что младшие совершенно не шли с рук, и мы с Степанидой таки поумаялись.
Прилагаю при сем записку с надписью на папин памятник. Я думала, чтоб на другой стороне написать по-шведски, и Лагермарк сделал бы перевод, но все наши как-то не одобряют этой моей мысли, так что я ее и не отстаиваю, решайте как хотите.
Весна у нас неприятная, сырая, пасмурная, с холодными ветрами, я ужасно прозябла. Целую тебя, дорогая Сонюшка, желаем полного успеха в занятиях - а перед экзаменами верно придется много заниматься. Дай Бог, чтобы ты была здорова и скорей приезжала отдыхать на даче.
ДОРОГАЯ ТЕТЯ СОНЯ КАК ТЫ ПОЖИВАЕШЬ. ТЫ ДУМАЕШЬ ЧТО ТОЛЬКО МИТЯ И ВЕРА БЫЛИ БОЛЬНЫ НЕТ! МЫ ВСЕ БЫЛИ БОЛЬНЫ. ТЫ НАПИСАЛА В ПИСЬМЕ БЫЛИ ЛИ МИТЯ И ВЕРА У МЕНЯ НА ПИРОГЕ ОНИ БЫЛИ, А Я САМ НЕ БЫЛ А ЛЕЖАЛ В ПОСТЕЛИ. МНЕ ПОДАРИЛИ ВЕЛОСИПЕД. БЛАГОДАРЮ ЗА ПОЗДРАВЛЕНИЕ. ЦЕЛУЮ ТЕБЯ КРЕПКО. АЛЁША. МАМУ ПОЦЕЛУЙ КРЕСТНУЮ.

Николай Мейнандер – Марии Ивановне Мейнандер
Вильно, 28 марта 1895 года
Дорогая и уважаемая сестрица!
Примите мое искреннее и сердечное поздравление с предстоящим днем вашего Ангела и с наступающими праздниками, и при этом также лучшие мои пожелания вам, детям и внукам вашим. Как поживаете: вы сами, Катя с семейством, Зина и Соня, и какие известия имеете в настоящее время о Саше? Исправился ли он хоть немного и где теперь находится? Или с тех пор, как он исчез после того неудачного экзамена, у вас все так же нет  о нем никаких сведений?
Мы все сильно хворали инфлуэнцей. Дочери, благодаря Бога, уже совсем поправились, без всяких дурных последствий, но вот я сам еще очень слаб и страдаю сильною головною болью.
Кланяйтесь от нас Константину Алексеевичу, Кате, Зине, Соне и своим внучатам, крепко всех целую и желаю приятных праздников. Примите искренний привет всегда искренно преданного и душевно любящего и уважающего вас брата. Николай Мейнандер.

Николай Мейнандер – Кате
Вильно, 19 апреля 1895 года
Милая и дорогая Катя! Твое любезное и сердечное письмо от 2-го апреля с приглашением приехать навестить вас и с советом относительно слабости моего зрения – тронуло меня до глубины души, - благодарю тебя искренно и сердечно, милая и дорогая моя Катя за твое внимание и за твои добрые и сердечные пожелания мне и моим детям.
Я охотно воспользовался бы твоим теплым приглашением и советами, но по разным служебным делам и обстоятельствам не в состоянии оторваться отсюда. Кроме сего, сердце не допускает мне решиться на разлуку с детьми и оставлять их на чужих руках. Только находясь с ними дома, имея их под моим непосредственным присмотром и наблюдением, я имею возможность оставаться спокойным.
Большую часть времени, свободную от службы, провожу дома, от общения и увеселений давно уже отказался и посвящаю себя единственно только детям; при  этом я не имею времени скучать, но зато сильно постарел.
Как здоровье твоей мамаши? Устроили ли вы Сашу у Бутурлиных? Бутурлин, по дошедшим до меня слухам, производится на днях в генералы, с назначением на службу к нам в Вильно.
Поцелуй крепко маму и сестер, а также всех милых твоих деток, а мою крестницу в особенности, Константину же  Алексеевичу шлю искренний привет.
При сердечном пожелании вам всем полного здоровья, всего лучшего, а также приятного лета, крепко обнимаю тебя, милая и дорогая Катя, прошу верить в искреннее расположение искренно любящего и преданного старого дяди Николая Мейнандера.

Мария Ивановна – Кате в Ялту
9 июля 1895 года
Милая Катичка, вчера получила письма: твое, Зинино и Сонино, чему была очень рада.
Письмо Зины меня очень взволновало и расстроило; Александра Алексеевна Штевен , у которой Зина временно служит учительницей в селе Яблонки Арзамасского уезда, очень просит ее остаться на зиму в школе, которая якобы должна открыться вскорости в Арзамасе. Условия, на мой взгляд, возмутительные: жить вместе с Штевен во флигеле, причем получать Зина ничего не будет, а должна будет содержать себя, то есть пополам с ней нанимать прислугу и тратить на стол. Да еще придется и учителя, который будет жить при школе, кормить на свой счет, чтобы меньше ему платить жалованья. На все это будет потребно не менее двадцати пяти – тридцати рублей в месяц, и Зине тогда ничего не останется даже на костюм. Устроив школу, сама Александра Алексеевна намерена разъезжать то в Москву, то в Курск, так что вся школа, то есть распоряжения относительно прислуги, содержания дома, учеников, которых предполагается тридцать – сорок человек, будет за все время ее отсутствия лежать на Зине. Вся эта перспектива меня очень пугает - управлять таким заведением при ограниченных средствах будет нелегко, да еще имея ежедневно несколько часов, занятых уроками.
Наша Зина очень молода, восторженна и наивна, легко увлекается и готова помогать другим, даже и себе во вред. Хочу тебя просить написать ей и убедить, что ей положительно не стоит оставаться на зиму в школе, если ей так много средств придется там проживать. Да еще есть большая вероятность, что с нового года заведение закроют - так что за радость рисковать собою? И здоровье ее не такое крепкое, чтобы подвергать его испытанию, а зимою тем более, да еще при тех обязанностях, которые на нее возлагают. Она упряма и не всегда слушает моего совета, а я не могу хладнокровно относиться к тому, что она в такой дали, тратит деньги и рискует своим здоровьем. Хоть иногда и были между нами споры, но я люблю и жалею ее, Лучше получать 16 рублей жалованье да жить всем вместе, чем делать пожертвования в таких больших размерах, что и одеться будет не на что.
Саша Турбаба говорила мне, что у них в гимназии открывается еще один класс, и советовала Зине подать прошение об определении в классные дамы. Я могу с теми ее бумагами, которые у меня есть, пойти и подать прошение, Пожалуйста напиши ей скорее, потому что 1 августа уже надо подать, а охотниц в гимназию много, и я только надеюсь на то, что там знают тебя, да и Зинуша обращалась к директору ранее.
Целую тебя, будь покойна относительно детей - они здоровы и веселы, находятся постоянно под приглядом моим и Степаниды. Я исполняю все, что написал мне Константин Алексеевич. 

Мария Ивановна – Кате в Ялту
Харьков, 21 июля 1895 года
Милая Катя, сейчас прочла твое письмо и мне очень грустно, что оно написано в таком тревожном духе. Как видно, ты не можешь перестать беспокоиться и поверить в мою способность справиться с детьми и хозяйством.  Напишу тебе еще раз подробно и обстоятельно, как мы живем и что делаем, это будет ответ на все твои замечания и опасения.
Няня детей купает каждый день в девичьей, раз или два купали их в саду. Леночку все время сажают на горшочек; у нас их два, один я заказала для саду, а другой стоит всегда в комнате. Правда, Лена при Соне обмочилась, но это был единичный случай, а раньше она никогда этого не делала - няня от них не отходит. У детей всякое бывает, и не годится винить других в том, что ребенок не покоен, ведь вот и у вас же - почему Верочка ночью не ходит на горшок?
Окна в детской с утра открываю, и они отворены, пока дети не ложатся, а до тех пор туда никто не ходит. В четыре или пять утра Степанида открывает окна в столовой и в зале. Всю эту неделю было жарко, но вчера пошел дождик, и день был прохладный, так что все ожили. В моей комнате солнце с полудня и до шести часов вечера, с одного окна переходит в коридор и печёт. В детской сейчас смотрела градусник - 22 градуса по Реомюру .
Лекарство я Леночке не даю, потому что она трудно его пьет, и с него я не видела никакой пользы. Берг велел давать свежие фрукты, а мучного меньше. Ты обвиняешь меня, что я обратилась к доктору с Леной, но не ты ли писала, если что случится - сейчас к Бергу? А у нее тогда было нехорошо с животиком, и слабило раза три – четыре, может потому, что жарко, и они пьют больше, хотя всегда только переваренную воду.
 Днем Лена совсем здорова, весела, а ночью часто просыпается, хотя не плачет и скоро засыпает снова, возможно - от жары. Она еще мала, и нельзя требовать, чтобы она всегда одинаково спала, так и няня говорит. Вот Митя и Люба хорошо спят.
 В пище мы очень осторожны, бульён дети кушают всего охотнее, а борщ я уже и не помню когда был. Всегда котлеты и молочная каша, вчера был варенец, раз делала вареники с вишнями, но Лена их не ела, они ей не понравились. Огурцы за все время раза три давала, а вишни один раз, и малину тоже; кисели и компоты часто варила, вот и сегодня был компот.
Дети почти весь день с нами; я не понимаю, можно ли так тревожится, когда знаете, что я всегда дома, а если и иду к Щелковым, то беру с собою Любу и Митю, а Леночку оставляю с няней, и, когда прихожу, то она уже ее и скупает и накормит. Дети гуляют в садике, обедать или завтракать приходят наверх, и тогда начинают играть со мною - Лена в особенности весела и ласкова. После обеда я ее укладываю в кровать и до 5 часов сижу с нею, а потом опять идем в садик - и так каждый день. Тебе трудно не волноваться, но вреда мы им не сделаем никогда, потому что всегда с ними и делаем все вовремя, как и при тебе.
Цветы поливаю не изобильно, за день они совсем высыхают, а вот пальмы все пожухли, я думаю, оттого, что были резкие холодные ветры. Напиши, не перенести ли их в залу? У Щелковых все пальмы в комнате стоят, и они говорят, что их не следует выносить, но без вашего разрешения я ничего делать не буду.
Дворник весьма ленив и не всегда бывает дома, потому не может открывать калитку. Он в шесть утра гонит корову; придет напиться чаю, и опять уходит, а в одиннадцать часов, иногда позднее, приводит. После обеда опять ведет – и до семи вечера. Если мне нужно бывает послать его, то я заранее говорю и он приходит с поля. Жалованье он вперед не брал, да я бы и не дала.
Вот, я тебе написала очень подробно и не преувеличивая, как мы с детьми живем, но это, по-моему совсем не серьезно: вы должны сами понимать, что им со мною не дурно и они присмотрены; няня тоже с ними очень ласкова, как и они с нею. Главная забота твоя должна быть об Константине Алексеевиче, он меня более всего тревожит - не дай Бог, он за лето не укрепится, а зимою - опять усидчивые занятия по вечерам. Сегодня была в храме, молилась за вас, хотела молебен отслужить - да покойник в церкви. Завтра, если Бог поможет, пойду и помолюсь.
Отчего К.А. не гуляет по целым дням в садах или на берегу? Положим, скучно сидеть сложа руки, ему, который привык вечно коптеть над письмом, но что же делать? Ведь это лекарство и надо ему подчиняться, воздух - тоже лечение.
Если б ты их видела сейчас деток - какие они все веселенькие прибежали из саду пить чай! Леночка, да и все остальные болтают, бегают вокруг стола! Целую вас всех, и дети вас целуют. Письма Леночка несет до ящика сама и очень довольна.
Прощайте, мои дорогие, дай Бог чтобы здоровье Константина Алексеевича и деток было хорошо. Не думала тебе писать такое длинное письмо, потому что, в сущности, не об чем, но ты вынудила. Хорошо что мне писание не трудно дается, и, хоть я по простоте пишу как умею, но постаралась ответить на все вопросы и упреки.
Няне, конечно, я ни слова не сказала об твоих замечаниях. Это же надо ее так обидеть, видя, как она старается делать детям все как лучше! Если по глупости что и скажет, то я не обращаю внимания; впрочем, у нас с нею еще не было пререканий.

Мария Ивановна – Кате
Ялта, 17 июня 1897 года
Милые мои, дорогие, вот мы и в Ялте. Путешествие совершили приятно и удобно, из Харькова ехали в купе II  класса, только я да Зина - до самого Севастополя. Мы взяли с собою довольно провизии, и за всю дорогу истратили только пятнадцать копеек на кипяток, так что поездка вся стоила мне семнадцать рублей шестьдесят копеек.
Поднявшись на пароход, мы устроили вещи, а затем разошлись: я - в приморский сад, а Зина - в купальню, потом еще погуляли и тогда вернулись. Погода была прекрасная, Зина все время сидела на палубе, а я сразу улеглась ¬- у меня болела голова. По прибытии в Ялту я осталась на пароходе, а Зина поехала смотреть дачи у Плещеевой и у Ратенек; посмотрела и вернулась за мною и вещами. У Плещеевой такая трущоба и сыро, комната тридцать рублей, мне совершенно не понравилось. Решили остановиться у Ратенек - очень хорошая дача: комнаты чистые, заново отделаны, звонки электрические, клозет превосходный. Внизу уже все было занято, поэтому мы взяли комнату наверху. Плата за нее - тридцать рублей в месяц, за стол - полтора обеда в два блюда – двадцать шесть рублей, купанье даром. Сад хороший, есть, где посидеть, и купанье - Зина говорит – превосходное. Я завтра начну, пожалуй,  если будет жарко.
Сегодня после обеда мы с Зинушей прогулялись, она прошла на мол, а я сидела на море и глазела на публику, которой изрядное количество. Теперь сидим и пьем чай. Комната у нас большая, выходит окнами на горы. Есть здесь и комната с видом на море, но стоит она пятьдесят рублей; очень мы ею соблазнялись, но капиталы не позволяют нам этой роскоши. Впрочем, она еще не занята, и я целый день сегодня шила там, на балкончике; очень мы желаем, чтобы она подольше пустовала. Ты, Катюша, была, кажется, на этой даче и знаешь, какой это хороший дом.
В город я часто не буду ходить - и дома хорошо: хлеб, молоко и фрукты носят, да и мы с собою привезли томленых яиц, масла 1 ; фунта и тарани, всего этого надолго станет. Бог даст, проживем, пока я очень хорошо себя чувствую.
Ну, а что же вы поделываете мои хорошие? Пишите нам на дачу Ратенек, № 012. Если  Соня захочет приехать, то и ей место будет - у нас есть диванчик. Зина со временем напишет сама. Целую всех и Степаниде поклон. Любящая вас мама.

Мария Ивановна – Соне
Ялта, 22 июня 1897 года
Милая Соничка, здесь очень много харьковцев, на днях приехало еще два семейства знакомых, и супруга нашего харьковского городского врача Билина. В воскресенье я ездила с нею в Ялтинскую церковь, которая очень высоко стоит. Извощика взяли пополам, и я с наслаждением простояла обедню. Поют певчие порядочно; половина – девушки, а другая половина - мужские голоса. Здесь я часто встречаю батюшку Щелкунова, он с женой и детьми живет в Ялте.
Вчера Зина с знакомыми барышнями ездила верхом на Мисхор, но приехала не в восторге, так как это довольно далеко и она переутомилась – сейчас же улеглась и так крепко спала, что в девять часов я едва ее разбудила. Барышни пошли на базар и принесли свежей рыбы, теперь пойдут в сад на музыку, а я буду готовить ужин. Вчера я варила галушки - я даже рада иногда повозиться! Вечерами сижу дома при свече, читать темно, а гулять холодно; на конфорке же стряпня очень удобна, потому что не жарко.
В воскресенье было гулянье с иллюминацией, и я с молодёжью гуляла до 9 часов, а затем отправились в Казино и заказали шашлык. За три порции и пять стаканов чаю заплатили рубль двадцать копеек. Я сказала, что в другой раз этого не позволю, так как домашний ужин из свежей осетрины или севрюги не обходится дороже семидесяти пяти копеек и гораздо свежее. Хорошо что хоть чай с лимоном недорог - по пяти копеек за стакан.
Я бы хотела возможно дольше пожить в Ялте, и думаю предложить Зине по окончании месяца ехать домой, а сама останусь и поживу еще до 28 – 30 августа.
Поцелуй, Соничка, Катюшу, Константина Алексеевича, Алёшу, Верочку, Любочку, Митю, Леночку и Боричку, дай Бог, чтобы все были здоровы. Благодарю за добрые пожелания и целую тебя крепко. Твоя мама.

Мария Ивановна – Соне
Ялта, 25 июня 1897 года
Дорогая Соничка, у нас здесь все хорошо. Жары еще не было, и с моря очень свежий ветер. Я купалась только дважды - вода очень холодная, даже один раз в купальне было выставлено 10°, но мне очень понравилось. Зина была на меня сердита, потому что я-таки немного простудилась, не знаю - тогда ли, или когда вечером гуляла, но вчера голова болела сильно, и лихорадило. На ночь Зина поставила мне пару горчишников, и, слава Богу, это помогло - я сегодня уже здорова, хотя и сижу дома. В ожидании ваших писем решила с тобой побеседовать, моя дорогая.
Зина, умница, очень обо мне заботится, хотя и сама гуляет: была уже у Дундукова, Мордвинова, в Чукур-кая и даже к обедне ходила в Ливадийскую церковь, а сегодня с барышнями, которые живут на нашей даче внизу, пошла в Массандру. В пятницу поедет в Алупку. Здесь есть общество Горного клуба, и от него в Алупку ездит линейка с желающими: в девять утра уезжают, а в девять вечера ворочаются, стоит это полтора рубля. Она хочет посмотреть, вдруг там будут дешевле квартиры? Хотя у нас пока очень хорошо - многие номера пустые, и мы сидим на балконе целые дни. В Ялте, говорят, очень мало приезжих, а все-таки квартиры дорого.
Благодаря Катиной керосинке мы каждый день варим кофе или какао, жарим яичницу, вообще питаемся хорошо. Зина каждый день покупает абрикосов по 15 копеек, или вишни, или груши по 10 копеек; я, как всегда, на себя мало трачу, думаю больше есть винограду. В нашей стороне много дач - все предпочитают за город! Всё сплошь к морю занято, и, если б наш хозяин не так дорожился, то весь верх у него давно бы наняли, а то виданое ли дело -  50 – 75 рублей за обычную комнату, разве что с балконом на море. У нас тишина и порядок, прислуга хорошая, позвонишь - сейчас придет, и жильцы всё барыни и барышни, с некоторыми Зина купается и гуляет. Еще у нас то хорошо, что можно не одеваться вовсе, даже Зина, как встанет, наденет кофту ночную и юбку и даже без чулок идет купаться.
Милая, поговори-ка с доктором Поповым, если он скажет, что тебе купанье полезно, то я настаиваю на твоем приезде. Ну пока целую тебя. Если Катичка дома, то целую ее и Константина Алексеевича, а также деток.

  Зинаида Мейнандер – сестрам в Харьков
Ялта, 28 июня 1897 года
Милая Катичка и Соничка, мама написала свое письмо, но не успела отправить его так как заболела, и я кончаю его только сегодня, когда маме стало лучше.
Мама начала с того, что в прошлую пятницу отправилась на берег и выкупалась при 10;, как я ее ни убеждала, что ей вообще на берегу не следует купаться, а надо ходить в купальню Саглык-су, тем более, что расстояния одинаковы. Потом, в понедельник, она опять искупалась и довольно долго была в воде, а вечером пошла в город, одевшись очень легко, и сама говорит, что ее продуло. Вечером началось расстройство желудка и всю ночь ее слабило. Во вторник - сильная головная боль, хотя утром, до обеда, она все же вставала с постели. В среду мама почувствовала себя довольно хорошо и, вероятно, на этом бы все и закончилось, если бы она воздержалась в пище; но в среду она тяжело пообедала, а в четверг позавтракала яичницею и пила какао, и, так как все это легло на неочищенный (так как она не захотела принять слабительного) и не вполне еще здоровый желудок, то ее опять начало слабить, но уже с сильными болями и рвотой. Всю позавчерашнюю ночь мы не спали, а утром я пригласила доктора Ножникова, поскольку у нее так разболелся живот, что я уже предполагала или воспаление кишок или что-нибудь не менее серьезное.
Ножников приехал в девятом часу утра и нашел только засорение желудка. Сейчас же велел принять касторки и поставить согревающий компресс, о чем я и сама уже давно говорила маме. Только к вечеру маме стало немного лучше, и я успокоилась, что действительно все кончится только расстройством желудка. Сегодня она весь день будет лежать с компрессом, и доктор велел три дня не есть ничего, кроме бульона.
И хозяйка, и прислуга у нас порядочные, все в нас принимают участие. Горничная охотно выносит днем горшки, а кухарка обещала сварить хороший бульон. На пятницу я брала себе билет ехать с горным клубом в Алупку и Симеиз - так он пропал, и денег мне не вернули.
Относительно приезда Сони к нам скажу следующее: надо непременно посоветоваться с доктором, полезны ли тебе морские купания, имея в виду твой кашель. Комната у нас хотя и средней величины, но по ночам в ней жарко, так как она выходит на запад и с двух часов ее жарит солнце. Имея в виду мамино благоразумие, можно опять ждать от нее повторения болезни, и потому я не думаю, чтобы ты осталась довольна нашей комнатой. Хотя для меня было бы очень хорошо, чтобы ты приехала - была бы мне компания в прогулках, но боюсь, что ты скоро соскучишься и через неделю уже захочешь вернуться, только даром потратишь деньги.
Целую крепко всех вас и желаю быть здоровыми. Пишите скорее как вы все поживаете, а то и мы вам не будем писать, не получая от вас писем.

Зинаида Мейнандер – Соне
Ялта, 2 июля 1897 года
Дорогая Соничка!
После прошлого письма здоровье мамы не улучшилось, повторилась сильная боль в желудке по ночам, так что я снова позвала Ножникова. Он очень тщательно осмотрел и выслушал маму и опять повторил, что не находит у нее никакой серьезной болезни, кроме расстройства пищеварения. Сказал, что боли продолжаются потому, что мама тогда не согласилась, несмотря на все наши убеждения, принять касторки, а назначенная заместо нее микстура не смогла очистить желудок достаточно хорошо. Теперь прописал миндальную эмульсию, облатки с хиной и салол.
С вечера понедельника ей лучше, и я очень надеюсь, что она начнет поправляться. Сегодня на позавтракала овсянкой и выпила рюмку портвейна с сельтерской водой, а в пять часов я ей дам бульон и опять вина. После еды она почувствовала себя крепче, и болей в желудке нет – это уже хороший знак. Меня несколько беспокоит, что у нее немного повышена температура – утром обыкновенно 37,4°, а в 4 часа 37,7°, потом она жалуется на дурной вкус во рту и говорит, что у нее давит под ложечкой. Посмотрю, что дальше будет.
С понедельника началась уже другая неделя, как мама больна. Живем здесь и ничем не пользуемся, я хоть купаюсь. Чувствую себя прекрасно, голова ни разу не болела, хотя вот уже больше недели, как по ночам мне приходится спать не больше трех - четырех часов, да днем часок. Даже эти две последние ночи мама просыпается в 5 часов утра и просит чаю, я встаю и уже больше не ложусь, а с вечера никак не могу заснуть раньше часу, вероятно от духоты. Жара у нас в комнате такая страшная, что просто задыхаешься. Хорошо еще, что здесь есть свободное помещение, где много воздуху, с балконом на море, и хозяин позволил выводить маму днем в эту комнату.
Целую крепко тебя, Константина Алексеевича и всех деток. Кланяйтесь Mademoiselle. Мама всех целует и очень хочет написать вам сама, но не может теперь еще.  Зина.
Стол у нас очень хороший: свежий и довольно разнообразный, и бульон маме варят отличный.

Зинаида Мейнандер – Соне
Ялта, 4 июля 1897 года
Исполняю свое обещание написать вам через день, хотя собственно не могу написать вам ничего утешительного. Второго числа вечером я-таки уговорила маму принять касторку, но это  не избавило ее от давления под ложечкой, на которое она больше всего жалуется. Кроме того, третьего утром у нее была 38; температура, и я съездила позвать Ножникова – он был вчера и сказал, что я очень хорошо сделала, что дала касторки. Сегодня он был опять и велел дать второй прием касторки. Он говорит – все из-за того, что она с засоренным желудком искупалась, а до и после этого была неосторожна в пище. После сегодняшнего приема касторки давление под ложечкой уменьшилось (Ножников говорит, что это газы давят). Температура такая: восемь часов утра - 38,8°; полдень – 38,6°; четыре часа пополудни – 38,5°. Меня сильно беспокоит этот жар, хотя Ножников приписывает его раздражению в кишках и находит, что ее сегодняшнее состояние лучше. Все время повторяет, что никаких признаков таких болезней как тиф, горячка, воспаление и тому подобных он у нее не наблюдает. Теперь главное, что скажет приближающаяся ночь. Если слова его справедливы, то после касторки и облегчения желудка температура должна непременно спасть, и ночь она должна провести спокойнее всех предыдущих, так как ее не будет мучить тяжесть и стеснение под ложечкой, на что она только и жалуется в последнее время.
Я уже и не знаю, когда будет конец нашим мучениям. Особенно жутко и тоскливо по ночам – мама мечется, стонет, не знаешь чем помочь ей, так как уже все средства испробованы, в голову лезут все самые страшные мысли. Сегодня ночью мне больших усилий стоило удержаться от истерики.
Завтра напишу вам открытое письмо, как пройдет ночь и, в зависимости от этого, – буду ли я звать Ножникова. Целую вас всех крепко. Зина.

Зинаида Мейнандер – сестре Софье в Харьков
Ялта, 5 июля 1897 года
Ночь сегодня мама провела сравнительно с предыдущей спокойно; болей в желудке, давления под ложечкой и отрыжки нет, но температура 38,4. Буду сегодня давать хину по совету доктора, а завтра, если жар не спадет, опять его приглашу. Для облегчения ее он позволил раза три в день обтирать лицо, руки и шею теплой водой с уксусом, что я и делаю. Если болезнь затянется, возьму себе для помощи (для черной работы) девушку, которая была все это время здесь горничной, но теперь отошла и без места. Очень расторопная и толковая, добрая и согласна за небольшую плату помогать ухаживать в случае надобности. Завтра опять извещу вас о состоянии мамы и ходе болезни. Целую всех. Зина.
Целую вас всех крепко, завтра опять напишу. Зина.

Зинаида Мейнандер – сестре Софье в Харьков
Ялта, 8 июля 1897 года
Сегодня, наконец, температура спустилась с 38, и мама чувствует себя несколько лучше. Опять был доктор, но нового ничего не сказал. Вообще он как-то странно лечит – бросается от одного лекарства к другому - еще ни разу она не пила больше двух дней одного, а каждый день что-нибудь новое. Помощи же до сих пор никакой. Сегодня она принимает хину и микстуру на миндальном молоке, которое немалого труда стоит сохранять – несколько раз в день посылаем за холодной водой, потому что при нашей даче нет водопровода. Главную же пользу принесла ей касторка, на которую я сама и решилась. Уже две недели больна, доктор бывает постоянно - и такое медленное поправление; этак же можно и без доктора болеть. Говорят, он специалист по грудным болезням, но мы и не знали, кого бы пригласить лучше его. Кроме овсянки и бульона до сих пор ничего не позволяет есть. Целую вас. Зина.

Екатерина Ивановна - мужу
Дорогой мой, приезжайте поскорее на дачу: вместе легче будет переносить наше общее горе; уж очень тяжело быть одной с своими грустными мыслями.
Все Зинины письма я получила, и по ним ясно видно, что загубили нашу бедную мамочку и плохое леченье, и плохая обстановка. Погибла, как говорится, ни за что. От осознания этого особенно горько и обидно. И мы здесь сидели, ничего не зная, и ничего не могли предпринять вовремя.
Мы сегодня служили здесь, в церкви, заупокойную обедню и панихиду, и все дети ездили со мной. Очень они, бедные, плакали, когда я им сказала, что больше нет у них доброй и любимой бабушки, которая так их ласкала всегда.
Целую тебя крепко, мой дорогой, дай Господи, чтобы ты у меня был здоров. Зину и Соню целую и жду вас всех с нетерпением. Катя.



Елена Алексеевна Серебрякова – золовке Екатерине Андреевой в Харьков
Царицыно, 14 июля 1897 года
Дорогая сестрица Екатерина Ивановна.
Поразило и опечалило меня известие о внезапной кончине Марьи Ивановны. Сердечно соболезную в вашем горе. Покойная Марья Ивановна была вовсе еще не стара, могла бы жить не один десяток лет и находить радости в жизни, так как была окружена такой прекрасной семьей, но не привел Господь. Дорогая моя сестрица, постарайтесь не очень огорчаться и берегите себя для семьи и Кости. Что делать? Видно, в жизни всегда надо быть готовой на все.
Передайте от меня Зине, Соне и брату Косте мое соболезнование в постигшем их несчастии и пожелание утешиться. Маленькому Алеше посылаю поклон. Его карточка всегда стоит у меня на комоде около зеркала. Всех деточек целую. Сердечно любящая и уважающая вас Е. Серебрякова.

Л.Ю. Шепелевич  – Екатерине Ивановне Андреевой
Петербург, 24 июля 1897 года
Глубокоуважаемая Екатерина Ивановна!
Только вчера из письма нашего общего друга я узнал о той незаменимой, горькой утрате, которую понесла вся ваша семья. Вам известно о моем беспредельном уважении и любви как к покойной, так и ко всей вашей семье, и вы легко поймете, как отразилось ваше горе в моем сердце. И хотя слова утешения бессмысленны в этом случае, я все же осмелюсь напомнить всем вам, что у вас есть священные обязанности, для несения которых необходимо оберегать свое спокойствие и здоровье. Почерпнув из светлого облика незабвенной Марии Ивановны пример и наставление, ради Бога, не предавайтесь безутешному горю. Зинаиде Ивановне и Софии Ивановне шлю слова самого сердечного сочувствия, крепко жму руку Константина Алексеевича, целую ваши ручки и кланяюсь деткам. Искренне уважающий вас и преданный Шепелевич.

Александр Мейнандер – Соне
Севастополь, 14 декабря 1897 года
Не знаю, как и благодарить тебя за все присланное, я совершенно не заслуживаю того, что вы для меня делаете.
Я не стану отрицать, хотя мне и совестно, что все, тобой написанное, есть сущая правда. Благодаря заботе моих дорогих сестер, по приезде в Севастополь я был полностью обеспечен  всем необходимым; когда же я получил от вас последнее письмо, у меня не осталось ничего, куда все девалось – вам известно. Я, при всем моем желании, не могу себя исправить. Каждый раз, когда мне приходится писать вам, я не знаю, что сказать, и всем сердцем сознаю, что не имею права называть вас сестрами.
Последний вечер в Харькове всё стоит перед моими глазами: я вижу Катю, которая со слезами на глазах укоряет меня в том, что рубашки, пошитые мамиными руками, легкомысленно утрачены мной. Помню, как вы с Зиной пришли, бледные, на вокзал и принесли мне поесть, вспомнив обо мне, несмотря на все мои проступки… Помню Соню, которая поехала проводить меня - в холодную ночь, сама нездоровая... Соничка, моя дорогая сестрица, помнишь ли ты Кузовку? Помнишь, как гуляли мы в саду по длинной дорожке, и ты еще  пошутила, что Володя будет разбойником, а Саша пьяницей? Этот день я хорошо помню, помню даже, в каком ты была платье. Ты сказала без всякого умысла, но твои слова оправдались - Володя умер, а я стал пьяницей.
В Севастополе, в грязном кабаке я пишу это письмо и плачу, а хозяйка и все посетители смотрят на меня с удивлением: благодаря вашей посылке я выгляжу пристойно, и они не могут взять в толк, отчего у такого приличного посетителя текут слезы. Даю вам слово, что в присланных вами рубашках я и умру, я никогда не продам их, потому что пошиты вашими дорогими руками.
Судите меня как хотите, но я вас люблю, и мое единственное желание - как можно скорее освободить вас от моего присутствия. Не бойтесь, что я упаду на ваши руки, немощный, парализованный, убитый моим несчастным болезненным пороком, и буду вам в тягость долгое время. Доктора, к которым я здесь обратился в бесплатный приемный покой для бедноты, когда у меня сильно заболело сердце, сказали мне, что если я не перестану пить, то умру очень скоро, а мне этого и хочется. Я уже, бывши два дня голодный, хотел покончить со всем, но когда можно было сделать это, мне стало жалко своей жизни - пусть Бог сам возьмет ее.
Это письмо я пишу выпивши, но все, мною написанное, есть правда, и сказать эту правду вынудило меня последнее письмо дорогой Сони, в котором в каждой строчке, написанной ее рукою, я видел заботу обо мне.
Будьте уверены, что нечестного я никогда ничего не сделаю.
Больше мне не пишите.
Крепко целую вас всех и остаюсь любящий вас брат Александр Мейнандер.


Рецензии