Азбука жизни Глава 9 Часть 94 Уже проверенный вари

Глава 9.94. Уже проверенный вариант

— Виктория, объяснить можешь, что ты сейчас написала в «Сообщениях»? — Ден смотрел на экран моего телефона с тем же выражением, с каким археолог рассматривает неразборчивую надпись.
— Ден, почему смеёшься? — парировала я, забирая телефон. Хотя знала, чему он смеётся. Там было моё очередное, слишком эмоциональное, не для всех предназначенное откровение.
— Но ты же маме предложила свою страницу для того, чтобы она не задавала тебе лишние вопросы, — не отступал он.
— Нет, конечно! — ответила я чуть резче, чем планировала.

Головина, наша вечная миротворица, тактично вступила, решив перевести стрелки на культурные различия:
— Дену, при всём знании истории России, нам, американцам, трудно разобраться в ваших привязанностях и привычках.
— Конечно, Мария Михайловна! Если учесть, что вы сразу после школы поступили в университет, — подхватил Ден, явно начиная игру.
— После университета заканчиваете аспирантуру! — добавила я, поддерживая этот безопасный академический флер.
— Спасибо, Ден! Ты на правильном пути, — кивнула Головина. — А что у Виктории?
— А она шла в трёх направлениях сразу: школа основная, музыкальная и художественная! — с торжеством выдал Ден, будто разгадал шифр.
— Не забывай ещё, Ден, танцевальную студию! — с лёгкой улыбкой подсказала Головина.
— А вы ещё забыли её достижения в спорте! — вставила Диана.

И вот все взгляды снова на мне. Настоящий перекрёстный допрос под соусом восхищения.
— И как, при такой занятости, Дианочка, я могла вообще чего-то замечать?! — спросила я, разводя руками.
— Или кого! — безжалостно добил Ден.
— Ден, за ней было интересно наблюдать в детстве, — с мягкой ностальгией сказала Головина.
— Мария Михайловна, когда вы это могли заметить? — мои слова прозвучали резче, чем я хотела. — Обычно, если я находилась среди вас, то при первом же вашем слове бежала в ваши богатые библиотеки. Боялась взрослым задавать вопросы.
— Было приятно наблюдать за твоим совершенным личиком, огромными глазами…
— Простите, Мария Михайловна! — перебила я её, и в голосе прозвучала та самая, детская, невысказанная обида. — Но в тех глазах, в вашем присутствии, кроме страха, что я ничего не знаю, вы могли заметить что-то ещё?!
— Я больше замечала в них восторг к жизни, — тихо и непоколебимо закончила она.

Ден с Дианой переглянулись. Их взгляды, полные внезапной симпатии и понимания, сменили былой азарт охотников. Они отступили. Они осознали ту пропасть — пропасть опыта, которую не перешагнуть даже самой светлой ностальгии. И я вдруг поняла, почему у Дианы больше нет ко мне вопросов. Всё зависит от обстоятельств. А мои обстоятельства чаще были нелепые и жёсткие.

На фоне этого близкого, блестящего окружения, за его пределами я проходила такие университеты выживания и распознавания, что ещё в школе осознала вещи, потрясшие в семнадцать моего первого редактора и «сразившие» мужчин в Союзе писателей. Хотя они, улыбаясь, говорили, что я сразила их «красотой». Да, красотой… Если бы я могла высказаться сейчас в полную силу, с какой бы радостью набросились на меня те, у кого уже сейчас мой простой факт существования вызывает тихий ужас. Я понимаю: если бы возникли подходящие обстоятельства, они уничтожили бы меня с удовольствием. Но их главная беда и вечная мука в том, что ненавидели бы они меня ещё больше за другое — за то, что я когда-то жила среди них, видела их вблизи и… осталась собой.

Как сказать об этом этим милым, добрым женщинам, верящим в «восторг к жизни» в детских глазах? Возможно, и они нечто подобное испытывали. Но об этом никогда не скажут вслух. Молчание — наш общий проверенный вариант, щит и проклятие.

Вот по этой причине в мире и правда столько злобы и глупости. Потому что люди делятся на два сорта, не по достатку, а по душе. Одни живут в чистоте, радости и счастье, потому что дороже жизни для них нет ничего. А другие, способные только ненавидеть, кроме глупости и развращённости, не породили ничего. Они купаются в этом дерьме из века в век, принимая его за единственную реальность и ненавидя тех, кто дышит другим воздухом. И в этой ненависти — вся их мелкая, ничтожная история.