В чужом доме по шерсти не гладят

В чужом доме по шерсти не гладят


Десятый  класс  дался  мне  нелегко.  Противостояние  одноклассников  вымотало  меня  настолько,  что  сил  на  какие -  то  либо  планы  о  будущем  не  оставалось.  Хотелось  лишь  поскорее  и  подальше  уехать  от  всех  из  своего  села.  Родители  снабдили  меня  деньгами,  а  мамина  младшая  сестра  Галя  оставила  ключи  от  квартиры  на  целый  месяц.  Я  с  одноклассницей  поехала  в  Ленинград.  В  полную  неизвестность.  И  вот  мы,  две  деревенские  простушки,  в  великом  граде  Петра. 
Я,  не  раздумывая,  поехала  подавать  документы  в  Ленинградское  художественное  училище  имени  Мухиной. 
Захожу  в  приемную. 
 -  Покажите  работы. 
 -  Какие  работы? 
 -  Картины,  рисунки,  холсты. 
 -  У  меня  ничего  нет. 
 -  Абитуриентов  без  наглядных  работ  мы  не  принимаем.  Вы  закончили  десятилетку,  потому  можете  поступать  только  в  академию  художеств.  К  нам  поступают  после  восьмого  класса.
В  результате,  прогуливаю  данные  родителями  на  благое  дело  деньги  и  возвращаюсь  домой  ни  с  чем.  Вдобавок,  на  Московском  вокзале  у  подружки  сняли  с  руки  часы  моей  мамы,  которые  она  попросила  поносить  в  Ленинграде. 

Вернувшись  не  солоно  хлебавши  в  село,  я  почувствовала  такую  тоску,  что  все  мое  подростковое  упрямство  разом  восстало.  Я  целыми  днями  ревела,  доставая  родителей.
-  Хочу  в  Ленинград.
-  Ты  ж  только  что  вернулась?
Во  мне  вскипал  бычий  характер  из  гороскопа  и,  упершись  глазами  в  пол,  я  молчала. 
Расстроенные  родители  настаивали  поступить  в  Сыктывкарский  пединститут. 
-  Там  еще  продолжается  набор  студентов.  Ты  успеешь.
Но  погуляв  немного  по  Ленинграду,  я  безнадежно  в  него  влюбилась.  Где - то  глубоко  внутри  прочно  засело  убеждение,  что  мое  место  там.

Наконец  мама  сдалась  и  пошла  на  поклон  к  младшей  сестре  Галине,  которая  тогда  отдыхала  в  деревне.  Под  напором  мамы  и  бабушки,  Галя  согласилась  взять  меня  с  собой.  Осознала  она  свою  ошибку  только  через  неделю  после  возвращения  в  свою  маленькую  коммунальную  комнатку.  Мое  присутствие  стало  бесить  молодую  незамужнюю  женщину. 
-  Вот  дура!  Дала  себя  уговорить!  Мне  личную  жизнь  надо  устраивать,  а  не  с  тобой  нянчиться!
Вернувшись  с  работы,  она  поносила  меня,  на  чем  свет  стоит.  Я  стоически  молчала.  Выпустив  пары,  тетка  брала  сборник  училищ  города  и  начинала  перечислять  места,  где  предоставляли  общежитие.  Я  упорно  отказывалась  быть  швеей  или  токарем.  Ох,  как  она  злилась! 
Как - то  ясным  августовским  утром  мы  с  Галей  лежали  на  развернутом  диване,  каждая  думая  о  своем.  Решив  любым  путем  избавиться  от  груза,  тетка  перелистывала  справочник,  требуя  от  меня,  наконец,  сделать  выбор.  И  тут  по  радио  объявили,  что  ведется  дополнительный  набор  в  Первое  Медицинское  училище.  Иногородним  предоставляли  общежитие.
-  Вот  оно!  В  понедельник  пойдем  сдавать  документы.  У  тебя  два  дня  чтоб  подготовиться  к  экзаменам. 
Я  что - то  промычала.
-  Если  и  это  не  устраивает,  собирай  чемодан  и  катись  обратно!
Медицину  я  не  любила  и  медиком  себя  не  видела,  но  выбора  не  было.  Успешно  сдав  вступительные  экзамены,  я  поступила  в  медучилище.  Группа  в  основном  состояла  из  ленинградских  девочек,  не  поступивших  в  мединституты.  Иногородних  было  семеро.  Мы  сплотились.
Обещанное  общежитие  оказалось  недостроенным,  потому  я  продолжала  жить  у  тети.  Учеба  в  училище  мне  не  нравилась.  Химия,  которую  я  не  понимала,  подталкивала  меня  к  бегству.  Решив  не  грузиться,  я  просто  перестала  ходить  на  занятия.  Чтобы  тетка  ничего  не  заподозрила,  по  утрам  уходила  из  дома  и  гуляла  по  усыпанному  осенней  листвой  городу.  Счастье  мое  длилось  целых  две  недели,  пока  староста  нашего  курса  не  позвонила  тетке,  которая  дала  мне  по  мозгам  и  попросила  старосту  регулярно  доносить  о  моих  прогулах.  Так  начался  их  совместный  контроль  над  нерадивой  студенткой.  Кто  верит  в  гороскоп,  тот  знает,  что  Овен  с  китайским  Быком  легко  не  сдаются.  Той  осенью  я  еще  пару  раз  пыталась  отречься  от  учебы,  но  меня  возвращали  в  стойло.

Родители  ежемесячно  высылали  мне  семьдесять  рублей,  которые  тут  же   присваивала  себе  тетка. 
-  Деньги  идут  на  аренду  и  питание.  Я  не  собираюсь  содержать  тебя.
-  У  меня  нет  зимних  сапог.  Я  не  могу  ходить  в  валенках,  тут  всегда  мокро.  Не  говоря  уже,  что  все  будут  смеяться.  Это  унизительно.
Тетка  вытащила  из  кладовой  свои  старые  сапоги  со  сломанными  молниями.
-  Вот  тебе  сапоги.  Бесплатно.
-  На  них  сломана  молния!
-  Ничего  страшного.  Будешь  зашивать  их  по  утрам.
Она  даже  не  предложила  поменять  молнию!  Каждое  утро,  обув  сапоги,  я  прошивала  сломанный  замок  нитками.  Тетка  не  давала  мне  моих  же  денег  на  покупку  новых. 
В  училище  все  переобувались,  я  не  могла.  Учителя  часто  возмущались,  что   нет  сменной  обуви.  Девочки  знали  причину,  но  молчали.  Моя  жалкая  деревенская  одежонка,  старое  детское  пальто,  вызывали  презрительные  взгляды  у  ухоженных  и  красиво  одетых  ленинградок.  Для  меня  это  являлось  веской  причиной,  чтобы  бросить  училище. 
Так  и  запомнилась  мне  первая  моя  зима  в  Ленинграде  рваными  сапогами  и  отсутствием  денег.  Это  подорвало  мою  самооценку  на  много  лет. 

Второй  год  обучения. 
Училище  обещало  общежитие  иногородним,  но  прошел  год,  а  я  все  еще  жила  у  тётки  в  коммуналке.  Не  проходило  и  дня,  чтобы  она  не  орала  на  меня.  Она  обвиняла  меня  во  всех  своих  неудачах.  как  на  работе,  так  и  в  личной  жизни.  Я  стала  для  нее  девочкой  для  битья.  Не  выдерживая  больше  злых  нападок  Галины,  я  пожаловалась  подругам.  Они,  пожалев,  предложили  переехать  к  ним.
-  Мы  переговорим  с  хозяйкой.
Уговаривать  меня  не  пришлось. 
Огромная  коммунальная  квартира  в  Петроградском  районе  Ленинграда.  Длинная,  узкая  комната  с  высоченным  потолком  перегорожена  на  две  части  массивным  старинным  буфетом.  Единственное  окно  тупо  взирает  на  соседнюю  стену  во дворе - колодце,  лишенном  солнечного  света.  Хозяйка,  маленькая  согбенная  старушка  в  кружевных  пеньюарах,  бывшая  некогда  графиней.  Переливая  горячий  чай  из  фарфоровой  чашечки  в  блюдце,  она  смешно  оттопыривала  скрюченный  от  старости  мизинчик  и,  вытянув  в  трубочку  сморщенные  губы,  дула  на  него.  Пока  чай  остывал,  графиня  рассказывала  нам  о  своей  молодости,  о  поклонниках,  о  бывшем  величии. 
-  Может  она  и  вправду  когда - то  была  молодая  и  красивая. 
Хихикали  мы  позже  в  кровати.  К  нашему  счастью  графиня  была  глухая.  И  слепая.  Очки  в  роговой  оправе  имели  толстенные  линзы.  Глаза  за  ними,  казались  такими  огромными, что  растекались  за  пределы  оправы.
У  графини  был  строгий  распорядок  и  мы  четко  следовали  ему.  Ровно  в  девять,  выключив  единственную  лампочку  в  комнате,  она  ложилась  и  сразу  засыпала.  Ночью  она  пару  раз  просыпалась  за  надобностью.  Возясь  с  ночным  горшком  за  буфетом,  старушка  ворчала,  что  за  всем  нужен  глаз  да  глаз,  иначе  разворуют  всё  её  добро.  Каждое  утро,  проснувшись,  она  открывала  буфет  огромным  медным  ключом  и  пересчитывала  свои  бесценные  безделушки.
Несмотря  на  её  строгость,  мы  умудрялись  приводить  друзей  и  болтать  с  ними  полночи.  Иногда  графиня  поднималась  и  начинала  нас  пересчитывать.  Мы  еле  сдерживались  от  хохота,  прячась  под  одеялами  и  притворяясь  спящими.
Квартировала  я  у  графини  три  месяца.  К  нашему  великому  огорчению  она  скончалась.  Её  родные  смели  все  безделушки  в  мешок  и  выбросили  в  мусор.
К  концу  учебы,  весной,  я  получила  обещанное  студенческое  общежитие. 
В  общаге  все  поголовно  курили.  Бегая  с  девчонками  за  компанию  на  балкон,  я  тоже  втянулась.  Полгода  активного  курения  подсадили  мой  голос,  я  охрипла.  Это  заставило  меня  бросить  пагубную  привычку  навсегда.

В  июне  1980  года  я  получила  диплом  фельдшера  -  лаборанта.  Отработала  положенные  три  года.  Поступила  и  закончила  медицинский  институт.  Жилья  своего  у  меня  в  Ленинграде  не  было  и  чтобы  сохранить  ленинградскую  прописку,  постоянно  работала  и  жила  в  общагах.
Когда  финский  друг  пригласил  меня  в  Финляндию,  я  отнесла  Галине  две  сумки  с  моими  пожитками  на  хранение. 
-  Забрось  на  антресоль,  там  пусто.  Можешь  хранить,  сколько  захочешь. 
Вернувшись  через  три  месяца  в  Россию,  пошла  за  сумками.  Галина  удивлённо  спросила. 
-  Какие  вещи?  Ты  у  меня  ничего  не  оставляла.
Я  не  верила  своим  ушам. 
-  На  антресолях.  Две  сумки.  Может  ты  забыла.
-  Вот  еще  выдумала!  Ты  ничего  не  оставляла!
Я  залезла  на  стул,  открыла  дверцы  антресолей.  Пусто.
-  Но...
-  Видишь,  нет  ничего! 
Разозлилась  на  меня  тетка.
-  Верни  хотя  бы  одну  пару  сапог,  зима  на  пороге.
Галина  по  старой  привычке  заорала  на  меня.
-  Никаких  сапог  ты  не  оставляла.  Врунья!  Уходи.
Её  муж,  стоя  рядом,  не  поднимал  на  меня  глаз  и  не  вмешивался.  Галина,  называя  меня  бессовестной  вруньей,  выгнала  вон  из  квартиры.  Я  долго  не  могла  прийти  в  себя. 
-  Обворовать  родную  нищую  племянницу!  Да  еще  и  во  лжи  обвинить.
Ее  поступок  очень  обидел  меня.  Это  была  последняя  капля.
Выйдя  шокированная  из  подъезда,  я  пошла,  не  разбирая  дороги,  в  ночь.  В  голове,  как  заезженная  пластинка,  крутилось  обвинение  тетки  в  бессовестном  вранье.
-  Зачем  Гале  этот  грех  на  душу?  Она  устроена,  муж  хорошо  зарабатывает.  Я  полгода  назад  закончила  институт,  не  одета,  ни  обута,  без  жилья  и  денег.  У  меня  нет  ничего!  Только  жить  начинаю. 
Галина  обманывала  не  только  меня,  она  обманывала  себя,  своих  родных  и  близких.  Своих  младших  сестер,  которым  отослала  мои  сапоги  в  подарок  от  своего  имени.
Не  помню,  как  добралась  на  временную  квартиру.  В  тот  вечер  я  приняла  твердое  решение  уехать  из  этой  страны  насовсем.  И  забыть  всех!  И  никогда  больше  не  общаться  с  ленинградскими  родственниками!

-  О  господи!  -  ужаснулась  через  тридцать  пять  лет  тетя  Маша.  -  Я  помню,  как  она  прислала  две  пары  сапог  на  огромном  каблуке.  Мы  в  деревне  живем,  я  каблуки  никогда  не  носила.  Никогда  не  понимала  её  поведения.  Сколько  раз  говорила  ей,  не  присылай  нам  ничего,  не  бедные  мы.  Но  у  неё  всю  жизнь  был  бзик,  что  мы  ниществуем.  Не  понятно,  в  кого  она  такая?  Боженька,  прости  ее.  И  ты,  Наталья,  прости,  если  сможешь.
-  Я  давно  всех  простила.  Всех.
Так  вот  распределились  гены  у  родных  сестер.  И  родители  одни,  и  условия  жизни  были  одинаковы,  а  вот  пойди  разбери,  кто  каким  человеком  будет  в  будущем.


Май 2020.
Хельсинки.