Ночной туман-1

                "Последний бой"

Очередная вылазка наших ребят захлебнулась, едва успев начаться. Она была безжалостно пресечена шквальным огнём фашистов — плотным, точно свинцовая завеса, и столь же неумолимым. Всё произошло так стремительно, что у бойцов не осталось времени осознать: их замысел, казавшийся в штабе блестящей идеей, рассыпался в прах в первые же минуты боя.

План строился на использовании тумана — густой, молочной пелены, окутавшей предрассветную равнину. Командование рассчитывало, что она станет идеальным прикрытием для внезапной атаки и позволит незаметно приблизиться к немецким позициям. Но этот расчёт оказался фатальной ошибкой. Противник, словно предвидевший их ход, встретил наступающих яростным, хорошо скоординированным огнём. Пулемётные очереди рвали туман на части, а мины взрывались с методичной точностью, превращая поле в смертельную ловушку.

В наших рядах царило тягостное молчание. Многие бойцы ещё до начала операции понимали: эта затея обречена. Они переглядывались, обменивались короткими, многозначительными фразами, но вслух никто не осмеливался высказать свои сомнения. Приказ есть приказ, даже если он ведёт в никуда. Солдаты молча проверяли оружие, поправляли снаряжение, стараясь не смотреть друг другу в глаза — будто избегали немого вопроса, застывшего в каждом взгляде: «Зачем? Ради чего?»

А всё было именно так...

В ватном, словно пропитанном ледяной влагой небе с промежутком в несколько минут вспыхивали сигнальные ракеты. Они разрывали тьму резкими всполохами — на мгновение выхватывая из мрака пространство стылого весеннего поля. Этот объём стылой весенней земли с небольшими плешинами грязного снега, поглощённый серой пеленой ночного тумана, казался безжизненным, но в этой обманчивой тишине таилась смертельная угроза.

Туман стелился по земле тягучими клубами, превращая привычный ландшафт в сюрреалистическую декорацию. Очертания воронок, поваленных деревьев и редких кустов расплывались, сливаясь с белёсой дымкой. Каждый шаг в этой молочной пустоте мог стать последним — невидимые мины, замаскированные огневые точки и притаившиеся снайперы ждали своего часа.

Ракеты гасли, и вновь наступала кромешная тьма, лишь усиливая ощущение хрупкости человеческого существования перед лицом смерти. В эти краткие мгновения между вспышками солдаты замирали, вслушиваясь в ночную симфонию: отдалённый гул артиллерии, тихий свист утреннего ветерка в голых ветвях, собственное учащённое дыхание. Кто-то нервно сглотнул; кто-то проверил затвор винтовки — звук раздался неожиданно громко в этой напряжённой тишине; кто-то беззвучно прошептал молитву, которая тут же рассеялась в сыром тумане. Напряжение и в то же время обречённость стояли стеной перед вездесущим туманом.

Командир, припав к земле за невысоким бруствером, смотрел на мерцающие в небе огни. Каждая ракета — как биение сердца, отсчитывающее последние мгновения перед броском в пекло. Он знал: там, за этой завесой тумана, их уже ждут. Знали это и бойцы, сжимавшие в окоченевших руках оружие. Но приказ был отдан, часы тикали, а рассвет неумолимо приближался.

Ещё одна ракета вспорола небо. На миг всё вокруг озарилось багровым светом — лица солдат, изрытая снарядами земля, капли измороси на сучьях, похожие на застывшие слёзы. А потом снова тьма. И в этой тьме — глухой, густой, почти осязаемой — раздался тихий, но твёрдый голос командира:

— Вперёд.



Она твёрдо решила: будет бежать в атаку вместе со всеми — пусть даже в последних рядах. Так куда вернее, чем потом, согнувшись в три погибели, ползать по открытому полю под прицельными выстрелами снайперов, пытаясь отыскать и вынести раненых.

Уже полгода она на войне. Сразу после окончания курсов медсестёр — на фронт. А что ей дома делать? Отец умер, муж с первых дней в боях — где он сейчас, жив ли? Она не знала. Оставаться в тылу, сидеть сложа руки? Нет, это не для неё.

Она давно привыкла считать себя взрослой. В конце концов, ей уже 22 стукнуло; — разве это не возраст, чтобы самой решать, как жить? В прежние времена в такие годы женщины уже детей нянчили, хлопотали по дому, хозяйство вели. А она… Она носит за плечом санитарную сумку, в которой всегда наготове бинты, жгуты и склянки с йодом; она научилась уже не вздрагивать от разрывов, не закрывать глаза при виде крови, не терять сознание от вида искалеченных тел.

В памяти невольно всплывали картины мирной жизни: запах свежеиспечённого хлеба, смех подруг, летние вечера на околице. Но эти образы быстро растворялись в холодном утреннем тумане, в лязге металла, в глухом перестуке сапог по промёрзлой земле. Война стёрла границы между «прежде» и «теперь», между «должна» и «хочу». Здесь, на передовой, её долг — спасать жизни. И если для этого нужно бежать в атаку, не жалея своей жизни, значит, она будет бежать.

Сердце учащённо выдавливало такты, но в голове было удивительно ясно. Она поправила лямку, глубоко вдохнула стылый воздух и сжала кулаки. Впереди — огонь, страх, неизвестность. Но позади — её земля, и отступать было некуда... И потому она шагнула вперёд, вливаясь в строй, готовая встретить то, что уготовила ей эта война.

В июле 1942-го случился её первый бой — под Воронежем. Вот это был бой… Настоящий ад, который, казалось, растянулся на вечность. Три дня непрекращающегося грохота, огня и дыма. Уши закладывало от взрывов так, что разговаривать было невозможно: приходилось подавать знаки руками, чтобы бойцы хоть как-то понимали её.

Казалось, этому кошмару не будет ни конца ни края. Земля дрожала под ногами, воздух был пропитан пороховой гарью и страхом, а небо то и дело разрывали огненные всполохи. Как она выжила в этом аду — она и сама не могла объяснить. Но одно знала точно: за эти три дня ей удалось вытащить из-под пуль сорок раненых.

К концу боя, покрытая с ног до головы пылью и копотью, она еле держалась на ногах. Лицо тёмное от грязи, и лишь глаза белками сверкают, как у затравленной волчицы. Гимнастёрка, изорванная в клочья, пропиталась кровью раненых — чужой, но ставшей уже почти своей. Передышки короткие: лишь в блиндаже пара глотков воды, и снова наверх. Она двигалась словно ангел среди этого хаоса — только крыльев ей не хватало.

Спустя некоторое время, когда бои немного поутихли и линия фронта сдвинулась вперёд, её вызвали штаб.

— Нина Михайловна Толокнова! 

Она шагнула вперёд, выпрямив спину, несмотря на усталость, которая пронизывала каждую клеточку тела. Командир, глядя на неё с уважением, продолжил:

— За проявленное мужество, самоотверженность и героизм в боях под Воронежем вы награждаетесь орденом Красной Звезды!

В тишине, наступившей после этих слов, она почувствовала, как к горлу подступает ком. Это была не просто награда — это было признание её труда, её боли, страха и  силы. Она сдержала слёзы, приняла орден и тихо произнесла:

— Служу Советскому Союзу.

И в этот момент, стоя перед строем, Нина поняла: несмотря на весь ужас пережитого, она готова идти дальше. Потому что там, на передовой, её ждали те, кому она могла помочь, кому могла подарить шанс на жизнь.

Смущалась, и всё думала: уж не незаслуженно ли удостоилась она такой награды? Может, это лишь аванс? Но если так — надо отработать его с верхом...   

Счёт спасённых приближался к двумстам — и вот уже орден Красного Знамени на груди. Казалось, будто заговорённая она: ни одна пуля не берёт. Все — мимо. Осмелела Нина и стала ходить с бойцами в атаки.

«Только вперёд, только на линию огня» — слова Николая Островского она помнила наизусть ещё со школьных лет. И действовала отточенно, выверено: где перебежкой, где на четвереньках, а где и по-пластунски — в холодной весенней грязи, смешанной с человеческой кровью. От одного раненого к другому.

Лучше всего было укрыться в снарядной воронке — там можно было спокойно сделать перевязку. Но вдруг — ухнуло рядом! С ног сбило. «Вроде жива…» — мелькнуло в голове. Нога огнём горит, а сапог стал заполнятся чем-то тёплым. Не до этого сейчас — вставать надо.

— Нинок, дорогая, там впереди, в метрах ста, командира накрыло. Одна надежда на тебя. Ну ползком хотя бы…

Кто это сказал? Откуда взялся голос? Наверное, боец. Но его и след простыл.

Нина поползла вперёд. Нога уже ныла, отдавая тупой болью. Наконец она увидела командира: он лежал, прижатый к земле, лишь голову поворачивал, пытаясь что-то разглядеть.

И тут — снова снаряд!

Она взглянула — командира разнесло в клочья. А рядом, словно насмешка судьбы, лежал планшет с секретными документами: целёхонький, нетронутый, будто только что со стола в штабе.

В голове мелькнула мысль: «Хотя бы его забрать…»

Превозмогая боль, она добралась до планшета. Сунула за пазуху. «Теперь бы до своих дотянуть…»

Снова грохот. В глазах потемнело — сознание ушло.

Так и осталась она лежать, присыпанная талой землёй…


…С той стороны уже не стреляли — в этом не было необходимости. Мокрое поле, ещё недавно сверкавшее автоматными очередями и представлявшее непосредственную опасность для противника, теперь зловеще молчало. Лишь изредка то тут, то там слышались тихие стоны раненых, доносившиеся словно из-под земли. Наступало утро. Ночной мартовский туман постепенно рассеивался, обнажая жуткое месиво: вспаханную снарядами землю, грязный подтаявший снег и тела павших бойцов.

Нина открыла глаза. Всё тело словно окаменело — пошевелиться не получалось. Попыталась подняться, но сил не было совсем. Вдруг тишину утра разорвали одиночные выстрелы. Пригляделась — и сердце сжалось: немцы добивали раненых. 

Что делать? Притвориться мёртвой — пожалуй, единственный шанс выжить.

Немцы приблизились к ней. Увидев женщину, ожесточились ещё больше. Решив, что перед ними просто «баба», принялись добивать прикладами. Били долго, безжалостно — по голове, животу, ногам. Ни одного живого места не оставили. Наконец, устав от собственной жестокости, ушли. Видимо, сама мысль о том, что против них воюют женщины, лишала их человеческого облика, разжигая звериную ярость.

Очнулась Нина, когда уже начало смеркаться. Сквозь пелену боли и тумана услышала   русскую речь — по полю ходили санитары-носильщики, собирали убитых. Из последних сил застонала, пытаясь привлечь внимание, — крикнуть не получалось. А потом снова провалилась в беспамятство — на этот раз от холода и полного истощения.

Так её и нашли — полумёртвую, истерзанную, но всё ещё живую.

                (продолжение следует))