Глава 11. На чем все держится

Глава 11. На чём всё держится

Утро после большого костра наступило без всякого уважения к людям.

Солнце ударило по палаткам, мухи проявили деловую активность, а забытый на камне котелок отражал свет прямо Ире в глаза.

Она перевернулась на другой бок.

Не помогло.

Рядом Света натянула на голову край простыни. Из-под неё торчала только рука, время от времени отмахивавшаяся от мухи.

— Свет, там уже день.

— Пусть уходит.

Снаружи что-то звякнуло.

— Кто кружку в костёр поставил? — спросил Гоша.

— Она сама, — сонно отозвался Митяй.

— А ложка тоже сама в золу легла?

— Ложка — свободный человек.

— Сейчас свободный человек будет есть руками.

Ира засмеялась и выбралась из палатки.

Лагерь выглядел так, будто ночью здесь проходило заседание нескольких дружественных государств, но протокол никто не вёл. Возле кострища стояли миски, кружки, пустые бутылки и банки. На бревне лежала чья-то рубашка, на кусте висело полотенце, а ниже — одинокий носок, происхождение которого никто уже не смог бы доказать.

Посреди всего этого сидел Гоша и разбирал последствия международного сотрудничества.

В одну сторону он складывал посуду, в другую — бутылки, которые можно было сдать, в третью — то, что следовало выбросить или закопать подальше от лагеря.

Рядом стояли две полные канистры.

— Ты уже за водой сходил? — спросила Ира.

— Да.

— Когда?

Гоша пожал плечами:

— Пока все спали.

Это прозвучало не как упрёк. Просто как объяснение природного явления: все спали, поэтому он принёс воду, собрал посуду, нашёл ложки и перевязал верёвкой треснувшую ручку канистры.

Митяй лежал на коврике, подложив под голову свёрнутые джинсы. Гитара рядом была укрыта рубашкой заботливее самого хозяина.

— Гош, свари чайку, а?

— Вода есть. Котелок есть. Спички перед тобой.

— Я ещё не проснулся.

Гоша бросил в него щепкой.

Из палатки показался Вадик. Колени у него почти зажили, но походка всё ещё сохраняла лёгкий оттенок героизма.

— Что на завтрак?

— То, что приготовишь, — ответил Гоша.

— Я спросил в общественном смысле.

— В общественном смысле у нас рис, сайра и две луковицы.

— А в человеческом?

— То же самое.

Вадик вздохнул и сел у костра.

Еда у них считалась общей.

В первый день всё выложили в яму: консервы, макароны, сахар, чай, сухари, тушёнку, сгущёнку. Потом к запасам добавлялось то, что приносили соседи. Жабы приходили с хлебом и пловом, Свиньи — с вином и помидорами, Бледнолицые однажды притащили маленький недозрелый арбуз.

Каждый, кто садился к костру, что-нибудь клал рядом. После этого определить владельца было уже невозможно. Тушёнка переставала быть Ириной, хлеб — жабьим, а сахар вообще терял всякое прошлое.

Никто не считал, кто принёс две банки, а кто одну. Кто ел вчера плов, хотя не ходил за водой. Кто пил чай пять раз, но ни разу не собирал дрова.

Пока еды хватало, всё это называлось свободой.

Света наконец выбралась из палатки. Волосы у неё стояли в разные стороны, на щеке отпечатался шов от спальника.

Она оглядела полные канистры и сложенную возле костра посуду.

— Гош, ты опять всё сделал?

— Не всё. Кружку Митяя я пока не трогал. Там что-то живёт.

— Это закваска, — сказал Митяй. — Для будущих поколений.

Света взяла кружку двумя пальцами.

— Ещё слово — и будущие поколения будут пить из твоих ладоней.

Она направилась к морю мыть посуду. Ира взяла миски и пошла следом.

У воды они встретили Сашу и Никиту. Саша нёс охапку сухих веток, Никита — одну длинную палку.

— Это что? — спросила Света.

— Дрова.

— Одно дрово?

— Зато большое.

Саша забрал у Иры котелок.

— Давай.

— Он лёгкий.

— Я не поэтому.

— А почему?

Он задумался.

— Потому что мне всё равно обратно идти.

Ответ Ире понравился. Саша не стал превращать котелок в доказательство мужества, а её — в человека, которого надо спасать от двух мисок и ложки.

Когда они вернулись, Гоша уже развёл костёр.

Вскоре на тропинке появилась Даша. Рядом с ней шла незнакомая светловолосая девушка с короткой стрижкой и крепкими загорелыми плечами. Даша несла хлеб, девушка — пакет огурцов.

Даша жила в лагере МЭИ, в большой палатке на десять человек. Ночевала она внизу, но почти каждый день поднималась на гору — посидеть у костра, помочь с водой или просто посмотреть, что здесь опять придумали.

Накануне в лагерь приехали ещё три студентки. Мест в домиках не осталось, поэтому им выдали палатку и указали свободный клочок земли на самом краю лагеря. Даша помогла натянуть верёвки, вбить колышки и объяснила, в какой душ лучше не ходить после восьми.

Одной из новеньких и была Ольга.

— Всем привет! — уверенно сказала она.

— Это Ольга, — представила её Даша. — Я обещала показать ей нашу горную республику.

— А почему качок? — спросил Митяй, разглядывая Ольгины плечи.

— Потому что в качалку хожу, — спокойно ответила она.

— А вот и Ольга-качок пожаловала, — объявил Киса.

— Быстро вы тут людям имена раздаёте, — заметила Ольга.

— У нас республика. Документы оформляем на месте.

Она усмехнулась и положила огурцы рядом с котелком.

— Взнос.

Этого оказалось достаточно, чтобы её приняли.

В котелок высыпали рис, открыли сайру, нарезали лук и помидоры. Ольга взяла туристический топорик и одним ударом расколола толстую ветку.

Митяй уважительно присвистнул.

— Полезный человек.

— В отличие от тебя, — сказала Света. — Создай щепок.

— Я создаю настроение.

— Создай его подальше от гитары и поближе к дровам.

Митяй вздохнул и пошёл собирать мелкие ветки.

Гоша следил за огнём. Света с Ирой резали овощи. Никита открывал консервы. Саша подкладывал дрова. Даша показывала Ольге, где лежат миски и из какой канистры можно пить.

Ира наблюдала за Гошей.

Он никем не командовал, не составлял графиков, не говорил, чья сегодня очередь. Просто заранее знал, что вода кончится, спички надо спрятать от сырости, а котелок лучше замочить сразу, иначе потом придётся долго отдирать.

Если что-нибудь было сделано, чаще всего оказывалось, что это сделал Гоша.

Никто не выбирал его главным. Главных здесь вообще не признавали. Все были свободные люди.

Просто свободные люди почему-то пили воду, которую приносил Гоша.

Рис ели из мисок, передавая хлеб по кругу.

Ира сидела рядом с Сашей. Он отдал ей последний кусок помидора.

— А ты?

— Я огурец взял.

— Он один на всех.

— Я быстро.

Она засмеялась.

Всё было простым и каким-то правильным: котелок в центре, колени касаются чужих коленей, хлеб ходит по кругу, вода тёплая, рис местами пригорел, но никто не жалуется.

Если ты сидел у костра, тебе давали миску. Не было миски — находили кружку. Не было кружки — пили из общей, пуская по кругу.

Наверху послышался звонкий смех.

По тропинке поднималась Томка.

На ней была короткая белая юбка, яркая майка, большие серьги и тёмные очки. На плече висела маленькая сумка — совсем не та огромная парашютная, с которой она приехала.

Ира сразу поняла: Томка шла не купаться и не есть.

Она пришла показаться.

— Ну что, дикари? Живы?

— Зависит от определения, — ответил Митяй.

Томка сняла очки и оглядела всех, словно проверяла, достаточно ли хорошо они поняли её появление.

Поняли.

Даже Свиньи ненадолго перестали спорить.

— Какая красота, — сказала Света. — Ты в Алушту собралась или на показ мод?

— А что, одно другому мешает?

Гоша уже встал.

— Том, садись сюда. Тут камень ровнее.

Он стряхнул крошки и положил на камень сложенное полотенце.

— Я не сахарная, — сказала Томка, но села именно туда.

— Чай будешь?

— Можно.

Гоша налил чай, добавил сахар и размешал.

— Горячий. Осторожно.

— Спасибо, Гошенька.

Она произнесла это легко, почти ласково. Гоша улыбнулся так, будто получил не благодарность за чай, а что-то гораздо большее.

— А где Птица Ку? — спросил Митяй.

Томка поправила серьгу.

— Спит.

— На дереве?

— В гамаке.

— У него есть гамак?

— Теперь есть.

Она стала рассказывать про Птицу Ку, ночное море и сухое дерево, которое звенело консервными банками.

Гоша слушал. Подливал ей чай, отодвигал кружку от края камня, снял с её юбки сухую травинку.

Томка словно не замечала этих движений.

Не потому, что была злой. Просто они давно входили в устройство её мира. Если становилось холодно, рядом находилась рубашка. Если хотелось пить — кружка. Если надо было что-нибудь принести — Гошины руки.

Ира смотрела на них и чувствовала знакомое раздражение.

Валера тоже любил, когда она понимала без слов. Где промолчать. Когда не спрашивать. Почему не надо обижаться.

«Ты у меня понятливая», — говорил он.

Гоша был понятливым по-другому — добрее, веселее, без обиды на лице.

Но суть оставалась той же: один человек постоянно угадывал, что нужно другому. Второй принимал заботу так естественно, будто она возникала сама.

Гоша любил Томку.

А Томка позволяла ему себя любить.

И, возможно, считала это почти тем же самым.

— Дашка, ты опять здесь? — спросила Томка. — Ты в лагере вообще появляешься?

— Ночевать прихожу.

— Она сегодня чужую палатку спасала, — сказала Ольга.

— Я только помогла поставить.

— Даша всегда кому-нибудь помогает, — заметила Томка. — Такая правильная — ужас.

Гоша поднял голову:

— Почему ужас?

— Потому что рядом с ней сразу чувствуешь себя безответственной.

— А ты не чувствуешь?

Томка посмотрела на него.

На секунду стало тихо.

Гоша, кажется, сам не ожидал, что произнёс это вслух.

Но Томка рассмеялась:

— Нет, Гошенька. Я с этим чувством давно договорилась.

Все тоже засмеялись.

Гоша — громче остальных.

Неловкость исчезла так быстро, будто её и не было.

Перед уходом Томка объявила:

— День рождения послезавтра. Отмечаем здесь.

— А в лагере у тебя столовая, — сказал Вадик.

— Столовая — это не день рождения. Здесь будем. Только приготовим что-нибудь нормальное. И вино надо купить.

— Купим, — сразу сказал Гоша.

— Гош, я не тебе поручаю.

— Я знаю.

— Тогда не смотри так серьёзно.

Она легко коснулась его плеча.

Гоша тут же улыбнулся.

Когда Томка ушла, друзья некоторое время молчали.

Никто не стал её ругать или высмеивать. Не потому, что она всем нравилась.

Просто каждый понимал: любая шутка попадёт не столько в Томку, сколько в Гошу.

Терпели не её.

Терпели ради него.

Гоша собрался за дровами.

— Я с тобой, — сказала Даша.

— В сандалиях ноги поцарапаешь.

Он достал из палатки старые кеды.

— Чьи они?

— Не знаю. Общие.

— Обувь тоже общая?

— Если хозяин не объявился за три дня — да.

Даша надела кеды. Они оказались велики.

— Я похожа на клоуна.

— В цирке тоже люди работают.

Она улыбнулась:

— Это ты меня утешил?

— Попытался.

Они ушли за дровами вместе.

Рядом с Дашей Гоше не приходилось заранее угадывать чужие желания. Они просто делали одно дело вдвоём.

Ольга проводила их взглядом.

— Он всегда такой?

— Какой? — спросила Ира.

— Полезный.

— Всегда, — ответила Света. — Даже когда его не просят.

Ольга задумчиво кивнула.

Потом вспомнила:

— После ужина в лагере дискотека.

— Здорово!

— Придём!

Вадик в это время снимал на видеокамеру лагерь и его обитателей. Он навёл объектив на Митяя, который немедленно принял задумчивый вид, потом на море между соснами и наконец на Ольгу.

Она не отвернулась. Наоборот, расправила плечи и посмотрела прямо в объектив.

— Красиво? — спросила она.

— Очень.

Компания засобиралась к морю, а вечером — на танцы.

— Ну вот, только пришла, — сказала Ольга.

— Ты после качалки пораньше приходи, — посоветовала Даша.

— Я могу остаться, — сказал Вадик, выключая камеру. — Надо же человеку показать окрестности.

Света посмотрела на него, но ничего не сказала.

Вадик с Ольгой спустились к морю.

Сначала говорили о лагере, качалке и людях на горе. Потом разговор сам собой стал серьёзнее.

Ольга выросла в рабочем посёлке промышленного города. Завод стоял рядом с домом, и почти вся жизнь вокруг была связана с ним.

После восьмого класса большинство её одноклассников собирались в ПТУ. Потом — цех, свадьба, квартира неподалёку, дети в той же школе и заводская турбаза летом.

— Нормальная жизнь, — сказала Ольга. — Просто я заранее знала её всю. До старости.

— А тебе хотелось другую?

— Хотелось самой выбрать.

Она училась без троек, но старалась не выделяться. Отличников в классе не любили, и Ольга рано поняла, что иногда безопаснее казаться проще, чем ты есть.

Потом друг детства позвал её в подвальную качалку. Сначала она сходила за компанию, а вскоре тренировки стали частью жизни.

— Мне нравилось, что там всё честно, — объяснила Ольга. — Либо подняла вес, либо нет. Никаких разговоров.

Когда в их город приехали любера и началась драка, Ольга оказалась среди тех, кто погнал их обратно к электричке.

— Бабуля из дома выскочила и спрашивает: «Милки, война началась?» А мне как раз доска из забора понадобилась.

Вадик рассмеялся:

— И что ты сказала?

— «Бабуля, извини».

— И выломала доску?

— А что было делать?

После школы Ольга поступила в МЭИ. Не потому, что с детства мечтала об энергетике.

— Я мечтала выбраться.

— Выбралась?

Она посмотрела на море.

— Пока да.

Ещё Ольга собиралась стать лучшей культуристкой.

— Не просто сильной?

— Лучшей.

— Скромно.

— Скромной я уже была. Не понравилось.

Они шли вдоль воды медленно, без цели. Вадик купил в лагере пиво, и они пили по очереди прямо из бутылки.

Море темнело, берег пустел.

Ольга сбросила сарафан и предложила искупаться. Через минуту они уже плыли к буйкам, оставив одежду на камнях.

Вода была прохладной. Они брызгались, смеялись, толкали друг друга, будто знали друг друга не несколько часов, а много лет.

На обратном пути Вадик подхватил Ольгу и закружил в воде.

— Уронишь!

— Я герой горы. Мне нельзя.

Она обняла его за плечи и поцеловала.

Поцелуй получился солёным, прохладным и совершенно безрассудным.

Они забыли и о лагере, и о дискотеке, и о людях на берегу. Целовались, снова уплывали от берега, возвращались и смеялись без причины.

К ним подплыл Птица Ку.

— А что это вы тут делаете?

— Спортивную тренировку, — ответил Вадик.

Птица Ку серьёзно кивнул и поплыл дальше.

На берегу Вадик натянул Ольгин купальник поверх своих плавок. Ольга надела его сетчатую футболку.

Они посмотрели друг на друга и расхохотались.

Так, в одежде друг друга, и пошли вдоль берега — босые, мокрые и счастливые. Время от времени останавливались, обнимались и снова лезли в воду.

Это была ещё не любовь.

Просто бездумная летняя страсть, в которой никто не спрашивал, что будет завтра.

К началу дискотеки они всё-таки добрались до лагеря.

На площадке уже играла музыка. Народу было много, и Ольга с Вадиком быстро затерялись среди танцующих.

Независимо от темпа они танцевали в обнимку. Иногда останавливались посреди песни и целовались, не замечая никого вокруг.

После дискотеки Вадик предложил подняться к палаткам.

Ольга согласилась.

Дорога в гору оказалась длиннее, чем казалась сверху. Вадик быстро начал жаловаться:

— Всё, не могу. Я раненый человек. Меня должны были доставить транспортом.

— Хочешь, отнесу?

Ольга легко подняла его на руки.

Вадик растерялся:

— Оль, ты это… Кто из нас мужик?

— Сейчас я.

— Поставь меня. Пацаны увидят — засмеют.

— А ты не смотри на пацанов.

— По идее, я тебя должен носить.

— Неси.

— Не сегодня. Я много выпил. Ещё упадём вместе.

Ольга поставила его на землю.

— Тогда иди сам, герой горы.

До палатки они добрались почти ночью. Упали на надувной матрас и ещё немного смеялись, вспоминая Птицу Ку и купальник.

Вадик обнял Ольгу, прижался щекой к её плечу и почти сразу заснул.

Она некоторое время лежала рядом, слушая его ровное дыхание и далёкий шум моря.

Потом накрыла их обоих простынёй.

У костра тем временем снова собрались люди.

Кто-то принёс хлеб, кто-то арбуз, кто-то вино. Киса вернул большую ложку и утверждал, что она сама пришла к Жабам. Митяй играл песню, не выучив второго куплета. Света разливала чай.

Томка не пришла.

Гоша несколько раз посмотрел на тропинку, но ничего не сказал.

Потом отдал первую кружку Даше.

— Осторожно. Горячий.

— Спасибо.

— Сахар?

Даша улыбнулась:

— Можно без сахара.

Гоша сел рядом.

Ира смотрела на них через огонь.

Вокруг разговаривали, смеялись, передавали хлеб, искали свободную кружку. Всё было общим: вода, еда, дрова, песни, чужие кеды и большая ложка, путешествовавшая между республиками без документов.

Казалось, эта жизнь устроилась сама.

Но Ира уже видела Гошины руки.

Ими были связаны канистры, сложены дрова, спрятан сахар, вымыты котелки. Они всегда оказывались рядом, когда кому-нибудь что-то требовалось.

Общая жизнь держалась не на правилах.

Правил не было.

Она держалась на человеке, который вставал раньше остальных и никогда не говорил, что устал.

Пока Гоша сидел у огня, разливал чай и смеялся вместе со всеми, это казалось естественным.

Как будто так будет всегда.