Ночной туман-3

За месяц пребывания в лазарете Нина пережила ещё две ампутации: половину стопы левой ноги и кисть левой руки. Когда она впервые осмелилась взглянуть на своё изменившееся тело, сердце сжалось от горечи. Вместо молодой, полной сил девушки —   некий замысловатый «обрубок». Но, глубоко вдохнув, она тут же одёрнула себя: «Я жива. Это главное». И в этой простой мысли таилась невероятная радость — тихая, но прочная, как скала.

Доктор, наблюдавший за её упорством, решил помочь. Он сконструировал для Нины особую манжету — хитроумное приспособление, в которое можно было вставить остаток правой руки. С его помощью она начала учиться писать. Поначалу выводимые ею знаки напоминали детские каляки-маляки — неровные крючочки, едва угадываемые очертания букв. Но день за днём, терпеливо и неуклонно, Нина совершенствовала навык. И вот уже стали проступать чёткие, узнаваемые буквы. Каждый новый успех наполнял её душу восторгом, которого, казалось, хватило бы на десятерых.

— Смотрите! — показывала она доктору исписанные листы, и в её глазах светилась неподдельная гордость. — Получается!

Но врач, видя её рвение, предложил новый вариант.

— Нина, — сказал он однажды, внимательно глядя на неё, — я хочу провести ещё одну операцию. На остатке левой руки можно сформировать подобие двух пальцев. Это непросто, потребуется время на заживление и долгие тренировки. Но если всё сложится удачно, вы сможете держать предметы самостоятельно.

Она задумалась лишь на мгновение. В голове пронеслись картины будущего: ложка в руке, чашка чая, страница книги… Возможность делать хоть что-то без чужой помощи.

— Давайте, — твёрдо ответила Нина. — Я готова.

Операция прошла успешно. Когда раны зажили, начались изнурительные тренировки. Каждое движение давалось с трудом, мышцы ныли, пальцы не слушались, но она не сдавалась. День за днём, час за часом Нина училась управлять новообретёнными «пальцами». Сначала — просто сжимать и разжимать их, потом — пытаться ухватить лёгкие предметы.

И вот настал день, когда она впервые самостоятельно взяла ложку. Потом — вилку. Потом — зубную щётку. Каждое из этих действий становилось маленькой победой, кирпичиком в стене её новой жизни.

— Это же чудо! — шептала она, глядя на свою руку, способную теперь на столь простые, но столь важные вещи.

Да, это была победа. Победа над обстоятельствами, над болью, над беспомощностью. Но прежде всего — победа над собой. Не впасть в уныние, не позволить отчаянию поглотить душу, не сдаться под грузом потерь — вот что было её главной задачей. И Нина с честью её выполняла. В её глазах вновь загорался огонь — не слепая ярость борьбы, а тихое, устойчивое пламя жизни, которое уже ничто не могло погасить.

А тут и май незаметно ворвался в распахнутые окна палаты — тёплый, напоённый ароматом цветущих черёмух, сирени и свежей травы. Нина лежала, приподнявшись на локте, и подолгу смотрела на зелёную лужайку перед госпиталем. Там, словно разбросанные по шахматной доске фигуры, отдыхали бойцы.

Трудно было назвать это полноценным отдыхом. И прогулкой — тоже. Кто-то медленно вышагивал на костылях, осторожно перенося вес с ноги на ногу; другой опирался на палочку, с трудом удерживая равновесие; а кто-то просто сидел на скамейке или на траве, закрыв глаза и подставив лицо майскому солнцу, — лишь бы вдохнуть в себя этот удивительный, живой воздух весны.

Нина смотрела на цветущие деревья, на сочную зелень травы, на безоблачное синее небо — и на мгновение ей казалось, что войны больше нет. Что её и не было вовсе. Что всё это — лишь страшный сон, который растает с первым лучом рассвета. Но потом она вновь оглядывала двор, видела эти «половинчатые» фигуры, эти лица, изборождённые болью и усталостью, и понимала: война здесь. Она никуда не ушла. Она живёт в каждом шаге, в каждом вздохе, в каждой потаённой мысли.

До победной весны 1945-го оставалось ещё два долгих года. А их надо было как-то прожить. И Нина знала: из всех, кто сейчас дышит этим майским воздухом, навряд ли кто-то сможет вернуться в строй. Но это не значило, что нужно перестать жить.

— Ну, что, красавица, пойдём погуляем?!

Голос раздался так неожиданно, что Нина вздрогнула. У окна, улыбаясь, стоял молодой боец — бравый, с горящими глазами, в аккуратно подшитой гимнастёрке. Он смотрел на неё с живым интересом, словно не замечая всего того, что скрывалось за этим окном, а может, и действительно ничего не видел. Кто его знает...

На мгновение Нина растерялась. Потом, собравшись с духом, ответила с лёгкой иронией:

— Да я бы с радостью, только вот причёску не успела поправить. Давай вечером, как только в парикмахерскую схожу, так сразу к тебе…

Боец, видимо, воспринял это как игру, как заигрывание, и решил не откладывать в долгий ящик.  Через минуту он уже переступил порог палаты.

Улыбка мгновенно слетела с его лица. Вместо красивой девушки, чьё лицо он видел в окне, перед ним предстал человек, чьё тело было искалечено войной до неузнаваемости. Только слабые очертания рук и ног напоминали о том, какой она была раньше.

Он замер. Потом медленно опустился на колени. Из глаз хлынули слёзы.

— Прости меня, сестрёнка… Прости… Идиота глупого…

Нина молча смотрела на него. В груди что-то сжалось, но она не чувствовала обиды. Только тихую грусть — и странное, почти материнское сочувствие к этому парню, который вдруг осознал, что за каждым окном госпиталя скрывается своя Голгофа.

Она протянула руку — ту, что осталась, — и коснулась его плеча.

— Ничего, — тихо сказала она. — Ты не виноват. Просто… просто знай: мы тоже здесь. Мы тоже живём. И мы среди вас.

Боец поднял на неё глаза, полные стыда и боли, и кивнул. А потом, не говоря ни слова, встал и вышел. Но Нина знала: он больше никогда не забудет этого мгновения. И, возможно, это что-то изменит в нём — в его взгляде на войну, на боль, на жизнь.


Шло время. Нина постепенно привыкала к своему новому положению — к этой странной, переломанной реальности, где каждое утро начиналось не с мечты о будущем, а с осознания: «Я жива. Это главное».

Но будущее по-прежнему ей виделось довольно расплывчатым, словно затянутым пеленой майского тумана. Сейчас её дом — госпиталь. Здесь все стали родными: и суровые врачи, и тихие санитарки, и такие же искалеченные бойцы, как она. Они делились не только пайками и лекарствами — они делили друг с другом самое ценное: надежду.

А что потом? Когда кончится война — которая обязательно должна закончиться, — что ждёт её там, за воротами госпиталя? Когда все вернутся к семьям, к мирной жизни, к работе, к детям… Что будет с ней?

«Я только получеловек, — думала Нина, глядя на свои искалеченные руки. — Кому я теперь нужна?»

Но её поддерживала одна простая, но крепкая мысль: не одной ей такое досталось. За эти мучительные полгода скитаний по больничным койкам она видела многое. Встречала мужчин, которые, не выдержав боли и унижения, опускали руки. Они шептали сквозь зубы:

— Почему меня не убило в бою? Было бы проще…

Они ненавидели всё: своё беспомощное тело, зависимость от медсестёр, которые делали за них буквально всё — от еды до самых интимных нужд. В их глазах гас огонь, а в сердцах росла чёрная пустота.

Нина понимала их. Но сама не позволяла себе упасть в эту бездну.

«Если они сдались — я не сдамся», — твердила она себе.

А ещё она думала об Илье. Муж… Хотя каким мужем он успел стать? Война ворвалась в их жизнь в тот самый момент, когда они только начали узнавать друг друга. Его сразу отправили на фронт. С тех пор — ни письма, ни весточки. Жив ли он? Этот вопрос терзал её каждую ночь.

Иногда она представляла, как он возвращается. Как смотрит на неё — такую, какая она теперь. Что скажет? Что почувствует?

«А вдруг он не примет меня? — шепталось в голове. — Вдруг я стану для него обузой?»

Но тут же она одёргивала себя:

«Нет. Если он любит — примет. А если не примет… значит, это не любовь».

Она знала: впереди — долгий путь. Путь не только к физическому восстановлению, но и к принятию себя новой. К тому, чтобы снова научиться жить — не как «получеловек», а как Нина. Как женщина. Как человек, который выжил вопреки всему.

И пусть пока она не знала, как именно будет выглядеть её завтрашний день, одно было ясно: она не сдастся. Потому что если война не смогла её убить, то уж точно не сможет убить её дух.


                (продолжение следует))