Ночной туман-5

Она снова собралась рожать. «А чего не рожать, — думала Нина, — если всё так просто получается?» После всех испытаний в лазаретах роды уже не казались чем-то страшным. Боль, которая когда-то казалась невыносимой, теперь была лишь отдалённым воспоминанием. «Ребёнка родить — на раз-два-три», — шутила она с врачами.

И вот — ещё один сын. Крепкий, крикливый, с цепкими пальчиками. Нина смотрела на него и чувствовала, как в груди разливается тёплота. «Видно, Господь знает, что делать, — размышляла она. — Надо утраты восполнять. А как по-другому?»

А через год — чудо, подарок на День Победы — появилась девочка. Розовощёкая, с пушистыми ресничками, она будто принесла с собой частичку того долгожданного мира, за который сражались и выживали её родители.

Дети росли. Родители в них души не чаяли. Каждое утро начиналось с их звонких голосов, каждый вечер — с колыбельных и сказок. Нина училась быть мамой так же упорно, как училась писать зубами, как училась ходить на протезах. И это материнство стало для неё новой, не менее важной победой.

Однажды сын, уже подросший, внимательно разглядывал её протезы и вдруг спросил:

— Мама, а где твои ручки и ножки? У меня есть, а у тебя потерялись, наверное?

Нина замерла на мгновение. В глазах мальчика — чистое любопытство, без тени жалости или страха. Она улыбнулась, притянула его к себе и тихо ответила:

— На войне, сынок, на войне. Вот подрастёшь немного, я тебе обязательно всё расскажу. А сейчас давай спать ложись…

Ночью, когда дети уснули, Нина долго стояла у их кроватей, вслушиваясь в ровное дыхание. В окне мерцали звёзды, где-то вдалеке играла гармонь — кто-то праздновал очередной мирный вечер. Она тихо прошептала:

— Спасибо. За всё.

И в этой благодарности было больше, чем слова. В ней была вся её новая жизнь — с болью, с утратами, с бесконечной любовью и непоколебимой верой в завтрашний день.

Тесно им стало жить в маленькой квартирке. Собрались они с матерью и пошли в горком. Сидит там такой лысый, злобно поблёскивая очками. Мать засмущалась сразу и в приёмной осталась. Нина вошла, села, доложила всё по порядку, а тот выслушал её да выговаривать начал: «Как вам не стыдно, милочка?! Вы жильё просите, а знаете, сколько у меня таких очередников? Мало ли что вы герой, у меня каждый второй герой. Вот вы с ногами и руками пришли с фронта, а другие без ног на каталках приезжают, даже им отказывать приходится. Постыдились бы, а ещё фронтовичка орденоносная».

Нина сидела перед чиновником, сжимая пальцами край стола — те немногие пальцы, что у неё остались. Она не отвела взгляда, хотя внутри всё закипало от обиды и гнева.

— Вы правы, — сказала она ровно, почти спокойно. — Я пришла с ногами и руками. Но эти ноги и руки — лишь половина того, что было. А остальное — там, на фронте. В окопах, в госпиталях, в операционных.

Чиновник хмыкнул, поправил очки, хотел что-то сказать, но Нина продолжила:

— Вы говорите — «каждый второй герой». А я вам скажу: каждый второй — человек. И каждый человек имеет право на крышу над головой, на тепло, на место, где можно обнять своих детей, не боясь, что они стукнутся головой о низкий потолок.

Она достала из сумки документы: удостоверение инвалида войны, наградные листы, справки. Разложила перед ним — аккуратно, методично.

— Вот мои «героические заслуги». Вот мои раны. Вот мои потери. А вот — фото моих детей. Двое. Мальчик и девочка. Они не виноваты, что война отняла у меня конечности. Они не виноваты, что нам тесно в девятиметровой комнате. Они просто хотят жить. Как все.

Чиновник перебрал бумаги, бросил их на стол.

— Ну и что вы хотите от меня? Я не волшебник. Очередь есть очередь.

Нина глубоко вдохнула, выдохнула. В голове пронеслось: «А ведь я могла умереть. Могла не вернуться. А теперь сижу здесь и выпрашиваю то, что должно быть дано по праву…»

— Я не прошу волшебства. Я прошу справедливости. Если нельзя вне очереди — поставьте меня в очередь. Но не отталкивайте. Не говорите «стыдно». Стыдно — это когда человек, отдавший всё, что мог, приходит за помощью, а ему тычут в лицо другими страдальцами. Стыдно — это когда вместо помощи — упрёки.

В приёмной мать, прижав руку к груди, прислушивалась к каждому слову. Ей хотелось войти, прикрыть дочь своим телом, как в детстве, когда та падала и разбивала коленки. Но она знала: сейчас Нина должна справиться сама.

Чиновник помолчал, поёрзал в кресле. Видно было, как внутри него идёт борьба: с одной стороны — напускная строгость, с другой — осознание, что перед ним не просительница, а человек, который и так уже заплатил слишком высокую цену.

— Ладно, — наконец произнёс он, не глядя на Нину. — Напишу запрос. Посмотрю, что можно сделать. Но сразу предупреждаю: быстро не будет.

— Быстро — не надо, — тихо сказала Нина, поднимаясь. — Только чтобы было. Чтобы дети мои знали: их мама не зря воевала. Не за пустые обещания, а за то, чтобы однажды вернуться домой и жить как человек.

Нина вышла из кабинета, опустилась на стул рядом с матерью. Молчала, глядя перед собой, не зная, что делать дальше. В голове крутилась одна и та же мысль: «Неужели всё напрасно?»

В это время чиновник вышел в приёмную — напомнить секретарше, что его ни для кого больше нет. И тут его взгляд случайно упал на мать, которая как раз поправляла дочери чулки. Только теперь он разглядел: под чулками не ноги, а деревянные протезы. А потом — и руки, точнее, их отсутствие.

Он замер. Остолбенел. Что-то перевернулось внутри. Стыд горячим комком подкатил к горлу. Перед ним стояла не просто просительница — перед ним была женщина, которая прошла через ад, сохранила достоинство и пришла просить не за себя, а за детей.

— Нина… — тихо окликнул он. — Вернитесь, пожалуйста, в кабинет.

Она обернулась, удивлённо подняла глаза. Мать схватила её за руку.

— Что, доченька?

— Зовут обратно, — прошептала Нина, поднимаясь.

В кабинете чиновник сел за стол, провёл рукой по лицу, словно стряхивая напускную строгость.

— Простите меня, — сказал он тихо. — Я не разглядел сразу… не понял. Вы правы. Вы заслужили. Я сделаю всё, что в моих силах.

Она вышла из кабинета, закрыла за собой дверь. Мать бросилась к ней:

— Ну что, доченька?

— Попросил запрос написать, — ответила Нина, пытаясь улыбнуться. — Говорит, быстро не будет.

— Но будет? — с надеждой спросила мать.

— Будет, — твёрдо сказала Нина. — Обязательно будет. Потому что если не мы — то кто? Если не сейчас — то когда?

И он действительно сделал.

Через полгода Нине выделили двухкомнатную квартиру. Просторную, светлую, с большим окном в детской. Они переехали всей семьёй — муж, дети, мать. Наконец в жизни наступило хоть какое-то просветление. Можно было вздохнуть спокойно — насколько это возможно в её положении. Но теперь у них было место, где можно жить, растить детей, мечтать о будущем.

А сейчас они шли по улице, держась за руки. Солнце пробивалось сквозь облака, дети бегали во дворе, смеясь и крича. И Нина вдруг поняла: она не одна. За её спиной — муж, дети, мать. Перед ней — жизнь, которую она отвоевала дважды: сначала на фронте, теперь — здесь, в этой мирной, но такой непростой борьбе за право быть счастливой.

Декабрь 1957 года.

Нину неожиданно вызывают в Москву. Она не понимала, зачем, но поехала — с тревогой, с неясной надеждой.

В торжественной обстановке ей вручили Золотую Звезду Героя Советского Союза.

Она стояла на сцене, смотрела на сияющую медаль, и слёзы катились по её лицу. Но это были не слёзы боли — слёзы гордости, благодарности, осознания, что всё пережитое имело смысл.

— Я не одна это заслужила, — сказала она в микрофон дрожащим голосом. — Это награда всем, кто не вернулся. Всем, кто выстоял. Всем, кто продолжает жить, несмотря ни на что.

Зал встал. Аплодисменты гремели, как залпы салюта.

Нина вернулась домой — счастливая. Что ещё надо? Дети растут — крепкие, весёлые, любознательные. Муж рядом — надёжный, любящий, всегда готовый поддержать. Полноценная семья. А ведь когда-то казалось, что она навек останется одна, что война отняла у неё всё.

Теперь она знала: война отняла многое, но не смогла отнять главное — её силу, её любовь, её право на счастье.

Вечером, когда дети уснули, она достала медаль, положила на ладонь. Погладила кончиками пальцев — тех немногих, что остались.

— Мы справились, — прошептала она. — Мы живём.


Годы бегут — не остановишь. Нина Толокнова давно привыкла к разъездам: её приглашали на торжественные мероприятия, посвящённые памятным датам войны. В школах, в домах культуры, на площадях — везде ждали её рассказа, её правды, её мужества.

И вот — 1980-й. В Москве в июле откроется Олимпиада, а она здесь, в Волгограде. Пригласили на церемонию, посвящённую памяти павших за Сталинград.

На улице жара — не продохнуть. Воздух дрожит над асфальтом, солнце бьёт в глаза, раскаляя гранит мемориала. А спискам погибших, кажется, конца не будет. Чтец медленно произносит фамилии, и каждая — как удар в сердце.

К Нине уже дважды подходили:

— Может, в гостиницу? Вам нельзя так долго на солнце.

Она качала головой:

— Не могу уйти. Они ждут.

Кто «они»? Те, чьи имена звучат сейчас. Те, кто остался там, в сталинградской земле. Те, кто дал ей право жить.

Перед ней — «Родина-мать». Меч вскинут к небу, призывает к бою. И Нина вдруг чувствует: она снова там. В том времени. В том огне.

Она бежит. Огонь неприятеля веером режет тишину. Бойцы падают на траву один за другим. «Пора остановиться, — стучит в голове. — Помочь, пока есть силы…»

Но ноги несут вперёд. Как тогда. Как всегда. Она никогда не пряталась за спинами однополчан. Сталинград защищать надо. За Волгой земли больше нет.

Вокруг — грохот, дым, крики. Она видит лица: знакомые, забытые, те, что давно стали памятниками. Они смотрят на неё. Ждут.

И вдруг — резкая боль в сердце. Земля покачнулась. Поплыла перед глазами.

«Ну вот и всё… — подумалось Нине. — Наконец, прямое попадание…»

Она начала медленно оседать. Кто-то вскрикнул, бросились на помощь. Но в сознании её — не боль, не страх. В сознании — свет.

Свет тех, кто ушёл. Свет тех, кто остался. Свет, который она пронесла через годы, как факел.

Её подняли, унесли в тень. Врач щупает пульс, говорит что-то торопливое. А она улыбается. Тихо, спокойно.

Потому что знает: она не ушла. Она — с ними. Навсегда.

Позже, когда её увезли в больницу, в газетах напишут: «Герой Советского Союза Нина Толокнова потеряла сознание на мемориальном мероприятии у Мамаева кургана.Скончалась в больнице. Её жизнь — подвиг, её память — наша совесть. Она навечно останется в нашей памяти».

Очнувшись, она прошепчет:

— Я успела. Я была с ними...

И это будет правда.


(прототип главной героини Зинаида Михайловна Туснолобова-Марченко 1920-1980г)
 
                Февраль 2021г.+к))