Глава 8. Томка с парашютной сумкой

Глава 8. Томка с парашютной сумкой

Утро началось поздно.

Солнце уже стояло высоко, палатки нагрелись. В соснах стрекотали цикады, будто среди веток завели невидимую машинку. От костра осталась серая зола. Рядом неопрятной кучкой лежали вчерашние кружки, ложки, котелок и две миски. Всё это предстояло нести к морю: пресную воду на горе берегли, посуду мыли в солёной.

Ира лежала в спальнике, не открывая глаз, и улыбалась.

После вчерашних танцев тело было тяжёлым, ноги гудели, волосы пахли дымом и пылью. И немного — Сашиной рубашкой.

Рубашку следовало вернуть спокойно, буднично, словно речь шла об обычной хозяйственной операции.

Хотя внутри всё было совсем не по-хозяйственному.

Ира выбралась из палатки, щурясь от солнца. Света продолжала лежать, упорно не признавая наступивший день.

— Свет, вставать будешь?

— Буду, когда Родина позовёт.

Родина позвала голосом Никиты:

— Светка! Ты проснулась?

Света открыла один глаз.

— Никит, если ты стоишь близко к палатке, отойди. Я выхожу не в парадном виде.

За палаткой рассмеялись.

Света села, провела рукой по волосам и посмотрела на Иру.

— Как тебе вчерашняя культурная программа?

Ира тут же принялась искать в рюкзаке футболку.

— Нормально.

— Я видела твоё «нормально». Оно два раза танцевало с электриком и один раз улыбалось в кружку.

— Света.

— Молчу.

Ира повернулась спиной и начала переодеваться. Щёки горели, хотя в палатке и без того было душно.

— Пока он хороший, — сказала Света уже серьёзнее.

Ира замерла.

— Почему «пока»?

— Потому что жизнь длинная, а мужики изобретательные. Но начало у него приличное.

Ира ничего не ответила.

Вчера, когда они возвращались с танцев, Саша шёл рядом — не слишком близко, но так, что в темноте возле него было спокойнее. Светил фонариком под ноги, советовал Вадику беречь колени как исторический документ, поддерживал Свету в споре с Никитой, а Ире почти ничего не говорил.

И это «почти ничего» почему-то осталось с ней сильнее любых слов.

Снаружи день разгорелся вовсю. Море внизу блестело слишком празднично для людей, которые легли под утро. У костра Гоша что-то помешивал в котелке. Митяй лениво перебирал струны. Вадик лежал на куртке, вытянув ноги, и выглядел как раненый полководец на отдыхе.

Лагерь успел стать почти своим: палатки стояли боком к ветру, рюкзаки лежали под полиэтиленом, котелки висели на сучке, полотенца — на кустах. Умело устроенная бедность.

Дни здесь повторялись и от этого казались свободными. Утром ходили в лагерь МЭИ умываться и набирать воду. Потом спускались к морю — купаться, загорать и мыть посуду. На пляже ели хлеб с рыбными консервами, наверху варили макароны с тушёнкой. После обеда расползались в тень, а часам к четырём кто-нибудь обязательно спрашивал:

— Ну что, за вином?

Вечером был костёр, гитара или танцы.

Никто не знал точного времени, но все знали порядок вещей.

Саша сидел чуть поодаль с Лёней и чинил ремешок у сандалии. Их компания жила рядом, однако границы между лагерями уже стали условными: кто у кого пил чай, сидел у костра или стрелял сигареты, разобраться было невозможно.

Ира вынесла сложенную рубашку, отряхнула её от хвои и увидела Сашу на тропинке. Он шёл босой, с полотенцем через плечо.

— Доброе утро, — сказал он.

— Уже день.

— Тогда добрый день.

Ира протянула ему рубашку.

— Спасибо.

Он взял её, улыбнулся и ничего не добавил.

Это Ире нравилось: Саша умел не портить хорошее лишними словами.

Вадик слабым голосом спросил, не осталось ли вина. Митяй заглянул в канистру и объявил, что народное хозяйство потерпело крах.

Гоша помолчал, полез за камень и достал пластиковую бутылку из-под лимонада. Внутри плескалось красное.

Все посмотрели на него с уважением.

— Гоша, — сказала Света, — я начинаю понимать, почему без тебя цивилизация погибнет.

— Это на утро. Я вчера спрятал.

— От кого? — спросил Вадик.

— От вас.

— Правильно, — сказал Митяй. — От нас всё надо прятать.

После позднего завтрака начали собираться к морю. Гоша складывал посуду, Митяй искал свою миску, Вадик осматривал заживающие колени. Его падение постепенно превращалось из трагедии в репертуар.

Купались долго. Вода была уже дневная — синяя, прогретая у поверхности и прохладная в глубине. Никита нырял с камней и каждый раз проверял, видела ли Света. Света видела, но делала вид, что нет. Митяй пытался плавать на спине и петь, из-за чего периодически захлёбывался. Лёня нашёл под водой почти античную амфору, оказавшуюся ржавой консервной банкой.

Гоша, в отличие от остальных, действительно вымыл котелок.

— Ты его зачем принёс? — спросила Ира.

— Чтобы потом не спускаться второй раз.

— Гоша, ты невероятный.

— Я просто ленивый человек с перспективным мышлением.

Саша плавал рядом с Ирой, но сегодня они почти не говорили. После вчерашнего между ними появилось что-то, не требовавшее немедленных объяснений. Он иногда подплывал ближе, говорил какую-нибудь глупость и снова отплывал. Ира смеялась, и этот смех уже не казался ей случайностью.

Когда поднялись обратно, солнце припекало, тропинка пылила, мокрые волосы липли к шее.

Вадик героически добрался до первой тени и остановился.

— Я считаю, что человечество совершило ошибку, когда вышло из моря.

— Можешь вернуться, — предложил Лёня.

— Поздно. Я уже привязался к культуре.

— К сгущёнке ты привязался, — сказал Гоша.

— Сгущёнка — часть культуры.

У палаток Вадик снова улёгся на матрас.

— Пока вы развлекались, я охранял лагерь.

— От кого? — спросила Света.

— От неизвестности.

— И как?

— Неизвестность не прошла.

Гоша полез проверять продукты.

— Сахар на месте. А вот сгущёнки стало меньше.

Вадик замер.

— Естественная усушка.

— Банки?

— Ты не докажешь.

— У тебя на подбородке доказательство.

Вадик провёл ладонью по лицу, посмотрел на пальцы и объявил:

— Это была дегустация в целях безопасности.

Все засмеялись.

Именно в этот смех, в этот почти устоявшийся порядок по тропинке снизу вошла Томка.

Сначала появилась парашютная сумка — огромная, круглая, перетянутая ремнями. Потом рука с красными ногтями. И наконец сама Томка.

По тропинке осторожно, но эффектно поднималась девушка в красном платье в горох, красных босоножках и платке на волосах. Помада, браслеты, очки на голове. Среди палаток, выцветших маек, котелков, сосновых иголок и Вадиковых зелёных коленок она выглядела невозможной — словно приехала не отдыхать, а сразу вступать в главную роль.

Следом поднимались ещё две девушки. Тонкая светловолосая несла свёрнутую палатку и постоянно поправляла сползавший ремень. Коротко стриженная, широкоплечая легко тащила два рюкзака, будто внутри лежали не консервы и одеяла, а вата.

— Эй! Граждане дикари! Тут кто-нибудь живой есть?

Голос у Томки был звонкий, уверенный и такой городской, будто вместе с ним на гору поднялись асфальт, духи, автобусная остановка и магазин «Галантерея».

— Есть, — отозвался Митяй. — Но уже не все.

Томка обернулась к спутницам:

— Я же говорила: если наши не найдутся, найдутся мои.

— Ты говорила «там рядом», — напомнила светловолосая.

— По крымским меркам рядом. Мы всего полгоры прошли.

— Дважды, — уточнила широкоплечая. — Сначала вниз, потом обратно.

— Потому что лагерь у них большой, а люди мелкие. Попробуй найди.

Позже выяснилось: все трое учились в одной группе. Светловолосую звали Дашей. Она была отличницей, жила в общежитии вместе с Ольгой и говорила тихо, но так, что её обычно слышали. Ольга ходила в качалку и несла оба рюкзака без видимых усилий.

В Алуште они собирались присоединиться к знакомой студенческой компании, однако в лагере МЭИ никто не знал ни нужной фамилии, ни нужной палатки. После часа поисков Томка решила, что хватит быть потерянными, и повела девушек под локатор — к своим.

Гоша встал так быстро, что кружка у его ноги качнулась и легла набок.

— Томка, — сказал он.

И голос у него стал другим.

Томка махнула рукой:

— Это Даша — отличница и совесть группы. А это Ольга. Тоже наша. Только у неё вместо совести мышцы.

— У меня и то и другое есть, — спокойно сказала Ольга.

Вадик приподнялся на локте и внимательно посмотрел на её плечи.

— Качок?

— Хожу в качалку.

— Ольга-качок, — объявил Вадик. — Для внутреннего пользования.

— Быстро вы здесь документы оформляете.

— Республика молодая. Бюрократия ещё не развилась.

Даша улыбнулась, но осталась чуть позади. Она смотрела не на море и не на палатки — на людей, среди которых ей предстояло ночевать, есть и делать вид, что так было задумано с самого начала.

Гоша уже шёл навстречу девушкам. Не бежал, не суетился — просто вдруг оказался там, где был нужен.

Сначала подхватил Томкину парашютную сумку, ударившую её по ноге. Потом заметил, что Даше режет плечо палаточный ремень, снял с неё свёрток и перекинул на другое плечо.

— Я сама донесу, — сказала Даша.

— Уже донесла. Осталось метров десять, можно отдать славу другому человеку.

Даша посмотрела на него с удивлением и отпустила ремень.

Ольга помощи не ждала. Она лишь перехватила рюкзаки поудобнее и спросила у Вадика:

— Герой горы, дорогу покажешь или только лежать умеешь?

Вадик быстро сел.

— Я вообще-то ранен.

— Тогда показывай здоровой рукой.

Томка засмеялась. Гоша улыбнулся ей — сразу, привычно, почти счастливо. Но Даша уже заметила: прежде чем улыбнуться Томке, он успел снять тяжесть с чужого плеча.

— Том, ты откуда? — спросил Гоша.

— От верблюда! История КПСС держалась до последнего, но я оказалась сильнее.

— Я думал, ты не выберешься.

— Я тоже. Поэтому особенно приятно.

Сумка оттягивала Гоше руку, но он лишь перехватил ремень.

— Осторожно, здесь камни.

— Да я заметила, что здесь не проспект Калинина. Кто вообще сказал, что это рядом?

Света фыркнула, но улыбнулась.

— Граждане отдыхающие, — объявила Томка, переводя дыхание, — я опоздала, но привезла компенсацию.

Она торжественно расстегнула сумку и достала бутылку с этикеткой «Royal».

На поляне стало тихо.

— Спирт? — уважительно спросил Митяй.

— Он самый. Полная бутылка. Берегла как честь.

— Чью? — спросила Света.

— Общую. Теперь у нас будет культурный отдых.

Томка сняла очки и огляделась. Улыбка у неё была яркая, привычная, словно она входила не в чужую компанию, а на сцену, где просто задержали её выход.

— Кто здесь живёт в первобытном строе?

— Мы, — сказал Митяй. — Но с элементами культуры.

— Вижу. Особенно элементы культуры впечатляют.

Вадик быстро поправил футболку.

— Я ранен.

— Он упал с горы, — сообщила Света.

— Свидетели до сих пор под впечатлением, — добавил Вадик.

— Тогда не зря, — заключила Томка.

Вадик расправил плечи, будто его раны наконец получили достойную аудиторию.

Ира стояла рядом с Сашей и смотрела на Томку.

О ней говорили с самого начала поездки. Билет был Томкин, место было Томкино, а поехала Ира. До сегодняшнего дня Томка оставалась отсутствием — обстоятельством, чужим именем в разговоре.

Теперь это отсутствие стояло перед ней в красных босоножках и занимало весь воздух.

Томка заметила Иру.

— Ира?

— Да.

— Значит, это ты поехала вместо меня.

Ира кивнула.

— Хорошо, что поехала, — сказала Томка. — Билет всё равно должен был кого-нибудь довезти до моря.

Она произнесла это легко, без упрёка. Ире одновременно стало легче и неловко.

— Я рада, что ты приехала.

— Я тоже. Особенно если у вас есть чем накормить человека, победившего марксистско-ленинскую философию.

Гоша уже стряхнул хвою с плоского камня.

— Садись.

— Гоша, ты прекрасен.

Томка села, сняла босоножки и пошевелила пальцами. Гоша поставил её сумку в тень, достал хлеб, сыр и нож.

Ира заметила, как естественно он всё это делал. Не спрашивал, не ждал просьбы — просто оказывался рядом, когда Томке что-нибудь требовалось. Сумка, тень, хлеб, кружка, удобный камень.

Рядом с Томкой Гоша становился тише, мягче и внимательнее. Будто вся его сила уходила на то, чтобы ей было удобно.

Света тоже это видела. Подошла к Ире и негромко сказала:

— Не вздумай себя с ней сравнивать.

— Я не сравниваю.

— Врёшь.

Ира улыбнулась, но посмотрела на свои руки. Ногти короткие, без лака. На запястье — след от травы. У Томки — красный лак, браслеты, тонкие пальцы. Рядом с ней всё простое сразу становилось слишком простым.

Томка не предъявляла Ире билет, не смотрела сверху вниз, не говорила: «Ты заняла моё место». Наоборот, вела себя так, будто никакой неловкости нет и быть не может.

От этого неловкость становилась тоньше.

Если человек обвиняет, можно защищаться. А если улыбается — приходится оставаться наедине с собой.

Гоша поставил перед Томкой тарелку с хлебом, консервами и нарезанными помидорами.

— Вот.

— Спасибо, дорогой.

Она сказала это привычно, словно слово ничего не весило.

Гоша улыбнулся и принялся открывать ещё одну банку.

Ира вспомнила, как он мыл котелок, откладывал спички, первым находил дрова, воду, нож и чай. Рядом с ним всё незаметно становилось устроенным.

Но сейчас это незаметное сделалось слишком заметным: Томка приехала — и Гоша уже делал.

Не потому, что его заставляли. Не потому, что он был слабым. Просто он заранее хотел быть нужным именно ей.

Пока Томка ела, остальные выбирали место для новой палатки. Нашлось чуть выше, за двумя соснами, в нескольких шагах от Светиной и Ириной. Формально это была уже другая стоянка, но, если кто-нибудь у костра просил соль, из новой палатки всё было слышно.

Ольга вбивала колышки ладонью. Даша держала верёвку. Гоша помогал натянуть тент с такой серьёзностью, будто от этого зависела судьба всего студенческого туризма.

Когда верёвка перестала провисать, Гоша и Даша одновременно отпустили её и засмеялись.

Вадик тем временем объяснял Ольге, что его колени пострадали при спасении экспедиции.

— Свидетели есть? — спросила она.

— Полгоры.

— Вечером допросим.

Томка переоделась в купальник, повязала на бёдра платок и сменила красные босоножки на сандалии. Даже так она выглядела наряднее всех.

Ира смотрела на новую палатку.

Томка приехала. Настоящая хозяйка билета стояла рядом, смеялась, ела их хлеб и собиралась спускаться с ними к морю.

Но никто не сказал Ире подвинуться. Никто не забрал у неё миску, место у костра или половину палатки. Саша по-прежнему стоял рядом. Света по-прежнему окликнула её первой, когда стали собирать посуду.

Оказалось, чужое появление не всегда означает твоё исчезновение.

На склоне просто стало одной палаткой больше.

Ира ехала сюда по чужому билету. Но билет уже закончился — остались море, костёр, её вещи в палатке и люди, которые звали её по имени.

Чужой билет больше не делал её чужой.