Глава 50, -о гомосексуализме

Тут трудящиеся просят автора высказать своё мнение по поводу гомосексуализма, самого сложного слова из лексикона Фимы Собак, интеллигентной подруги Эллочки Людоедки.
«Чего молчишь?!» — пишут ему некоторые раздражённые жизнью и судьбой читатели. «Возвысь свой голос, скажи твёрдое „НЕТ“, сожми кулак в благородной ярости к тем, кто поругал наши ценности, шатает наши основы и засовывает не туда и не той, то есть не тому». Чёрт, это не оттуда. Последнее, пожалуйста, не читайте.
Ну, что ж. Попробуем, господа...
В далёкой Австралии автор знавал одну сложно устроенную семью. Она состояла из рентгенолога Гарри и его супруги Стефани. Супруга, кстати, была Мисс Америка за шестьдесят какой-то год, с кучей фотосессий в «Плейбое» и великим множеством контрактов, в её молодые годы, со всеми мыслимыми модными брендами. Несмотря на возраст, а речь идёт о девяностых, Стефани выглядела просто потрясающе.
У них было четверо детей: две дочки и два сына. В описываемые годы дети были уже совсем взрослые. Обе дочки — убеждённые лесбиянки, а сыновья, соответственно, от них не отстали, тоже пошли по аналогичной кривой дорожке...
Автор дружил с Робби — старшим из детей. Тот работал фотографом в ателье, в самом центре Оксфорд-стрит — главном в Сиднее месте обитания граждан с усложнёнными сексуальными предпочтениями.
Робби закончил одну из самых престижных частных школ города — Cranbrook School, с точки зрения многих сиднейцев — известного рассадника гомосексуальной заразы, и был чрезвычайно приятным в обращении пареньком с безукоризненными манерами, дополненными непревзойдённым чувством юмора, весьма редким, заметим, для жителей Зелёного континента качеством. Робби, кстати, ещё и обладал очень тонким ощущением собеседника, умением очаровывать всех вокруг некоей интеллектуальной простотой и воспитанностью.
В общем, в австралийской коллекции друзей автора Робби составлял, безусловно, одну из редких и ценнейших находок.
Единственным его видимым недостатком, вообще говоря, несколько противоречащим всем описываемым достоинствам, был некий эпатаж на тему сексуальных предпочтений.
Робби мог, например, прямо посередине неторопливой беседы о творчестве композитора Хартмана и влиянии на него Малера, вставить, что с Инго Метцмахером, лучшим, как известно, дирижёром из числа бравшихся за Хартмана, у него был бурный, хотя и непродолжительный роман во время пребывания в Гамбурге, прервавшийся исключительно по причине тяжёлой и довольно подлой измены Инго с ганноверским обер-бургомистром.
Или, например, за безукоризненно сервированным завтраком на одной из тенистых улиц Woollahra (это такой престижный район на востоке Сиднея), Робби мог начать рассказывать собеседникам, возможно, и не подозревавшим об особенностях его сексуальных пристрастий, что прошлой ночью почти не спал, целовался со своим новым возлюбленным — бортпроводником из Qantas, именно поэтому утренний кофе с круассаном ему сейчас особенно необходим.
Частная жизнь Робби была устроена таким образом, что у него обычно был один длинный, неровный, мучительный, проходивший различные стадии своего развития роман, сопровождавшийся разрывами, рыданиями, счастливыми возвращениями, бурной перепиской на многих страницах, бесконечными переживаниями за партнёра и его судьбу, суицидальными мыслями и настроениями, праздниками встреч и горестями расставаний.
Параллельно, в зависимости от стадии основного (базового) романа, у Робби случались некие интрижки «на стороне» (бортпроводники, официанты, парикмахеры, актёры театров).
Ну и, справедливости ради, изредка что-то «по пьяни», о чём он сам рассказывать не любил, после чего бывал в разобранных чувствах и переживаниях, со слезами отходя, плотно запершись в своей насквозь пропахшей фиксажом лаборатории, с красным фонарём и строгой надписью на двери «No Entrance».
На австралийский период творчества автора пришёлся расцвет романа Робби с неким проживающим в Сиднее латиноамериканским писателем, бежавшим с семьёй на Зелёный континент от какого-то двести двадцать пятого военного переворота, очередной хунты, короче, преследований со стороны тамошних любителей воровать, торговать наркотиками и строить себе дворцы, рассказывая о борьбе с американским империализмом.
Проживал Хуан Гарсия в более чем скромной квартирке, в составе оливкового цвета супруги Шерил, не то его, не то её мамы, какого-то совсем древнего возраста, уже подсохшей и не требовавшей, в случае чего, никаких затрат на мумификацию, а также трёх подросших детей, подозрительно поглядывавших на пришедших в гости Робби с автором.
Квартирка была забита испанскими книгами и какими-то латиноамериканскими артефактами: маски, деревянные фигуры и фигурки, минералы на постаментиках, картины, гравюры, офорты, рамки с медалями непонятно чьими и за какие заслуги, фотографии и портреты предков, родственников, знакомых, и так далее до бесконечности.
В общем, обитатели жилища были жертвами удачно доставленного с недолюбившей их родины вещевого контейнера. Всё это было старым, пыльным, попахивало плесенью, мышами и грибком. В целом обстановка напоминала лавку старьевщика, прекрасно дополняясь непрерывно что-то бормотавшей по-испански мамой, на которую никто из присутствующих не обращал внимания.
Шерил угощала автора и Робби кофе и серебристой текилой с солью, рассказывая на весьма скудном, но вполне приемлемом английском об отсутствии на покинутой, бесконечно любимой родине личных свобод, о каком-то брате, томящемся в застенках режима, покалеченных судьбах и украденном детстве.
Ну, что я вам буду это пересказывать, мои дорогие, вы же не в Норвегии живёте, как я понимаю.
Беседа плавно перетекла на любимую Робби тему. Хуан смотрел в сторону пыльного, по-моему, ни разу не открывавшегося окна, дети молчали и не отрывали преданных взглядов от папы, а Шерил обличала преследования хунтой геев и дикие нравы, препятствующие проявлениям сексуальных свобод, давно ставших общепринятыми в нормальном обществе.
Робби, с обаятельнейшей из своих улыбок, всячески её поддерживал.
Шерил как-то сочувственно поглядывала на меня, видимо, живо представляя, какая беда приключилась бы с автором, окажись он, с его-то половой распущенностью, там... Там, на её родине, где бедным геям нет места в обществе.
— Мы, в семье, хоть нас самих это и никак не касается, имеем самые широкие взгляды на различные проявления сексуальности. Люди имеют право быть теми, кем они себя чувствуют! Ведь природа бывает немилосердна! — глаза Шерил просто сверкали праведным гневом. Дети поглядывали на маму с испугом.
— На нас, людях строгой католической морали, безупречной, не вызывающей сомнения нравственности, лежит двойная, тройная ответственность за тех, кто в силу своих особенностей, — она посмотрела на Робби, — или семейных обстоятельств, — взгляд тёмных как ночь над Андами глаз переместился почему-то на ни в чём не повинного автора... — Шерил обозначила паузу, сделав глоток кофе, — лежит ответственность за тех, кто отошёл от предначертанного Г-м нашим пути. О, Пресвятая Дева Мария! Наш Хуан бесконечно мотается на разные конференции, симпозиумы, отстаивает ваши права, права меньшинств, не сидит здесь, в свободной Австралии, сиднем.
— Вот и всю следующую неделю он будет в Мельбурне, на расширенном семинаре по свободам людей с особенными сексуальными склонностями, — заключила Шерил, отхлебнув вполне изрядно текилы из какого-то оловянного с птичками стаканчика.
Следующую неделю, судя по умиротворённому выражению лица Робби, и так и не оторвавшего взгляда от грязного окна Хуана, тоже не забывавшего, заметим, про текилу, пара собиралась как раз провести вместе, в чудесном дизайнерском доме фотографа, на Oxford Street.
Автор, в те уже совсем отдалившиеся от нас годы, частенько бывал в доме родителей Робби, испытывая, чего скрывать, некие смутные, не до конца платонические чувства к его маме Стефани, даме, на тот момент хоть и вдвое старше молодого автора, но по-прежнему чрезвычайно привлекательной.
В ней присутствовала какая-то особенная чувственность, женственность, грация, неторопливость в движениях. Про таких англичане (наверное, и не только) говорят: «она будто родилась на каблуках». Кстати, отношения Стефани с супругом, рентгенологом Гарри, как-то зашли в тупик и, как она выражалась, «исчерпали себя».
В один из чудесных ясных дней, на которые так щедра природа восточного побережья, после четвёртого или пятого коктейля, мы сидели со Стефани в её любимых, стилизованных под «шестидесятые» креслах. Летний ветерок развевал лёгкие занавески, обстановка и ощущения вполне соответствовали неподражаемому Скотту Фицджеральду.
Глядя на знаменитую на весь мир, завораживающую небесную линию сиднейского залива, Стефани, в редком порыве откровенности, призналась, что встретила любовь всей своей жизни — оливковую Шерил.
Что эта скво соблазнила её, разрушила целый мир отношений с Гарри, но она ни секунды об этом не жалеет.
— Шерил, словно ягуар из дождевых лесов Амазонки, гибкая, лёгкая, своенравная, дикая в своей безумной страсти, — рассказывала со слезами, чуть не задыхаясь, Стефани, — как только Хуан, святой человек, с ней уживается, — заключила она.

Да... Семейку, пожалуй, следовало бы оставить в покое с их католическими нравственными идеалами, подумал автор в тот далёкий, не то чтобы и очень «Рабочий полдень». И его взгляды, надо сказать, не так уж особо с тех пор изменились.