Дикий мёд. Орасио Кирога

 Есть у меня в восточном Сальто два кузена, ныне уже взрослых, которые в возрасте двенадцати лет, в силу чрезвычайного увлечения книгами Жюля Верна, затеяли восхитительную авантюру: ушли из дома, чтобы жить в горах, в двух лигах от города. Там они собирались вести примитивный образ жизни, промышляя охотой и рыбной ловлей. Правда, мальчишки даже не вспомнили ни о ружьях, ни о рыболовных крючках; но, главное –там был лес, с его блаженной свободой и полными очарования опасностями.

 К сожалению, искавшие обнаружили их на второй день: ошеломлённых и довольно ослабленных. И, к большому удивлению их младших братьев, также приобщённых к Жюлю Верну, они всё ещё были способны ходить на двух ногах и помнили человеческую речь.

 Но, возможно, приключение двух робинзонов не осталось бы незамеченным, случись театром действий другой лес, менее уютный. Здесь, в Мисьонес, подобные побеги могут привести к непредвиденным последствиям. Именно до такой крайности и довела Габриэля Бенинкасу излишняя уверенность в его штурмовых ботинках.

 Бенинкаса, закончив государственное обучение бухгалтерскому делу, почувствовал вдруг острое желание познакомиться с жизнью тропического леса. Не то чтобы он обладал соответствующим темпераментом: раньше, на фоне безоблачной жизни, он был скорее миролюбивым упитанным мальчиком с равномерно розовым лицом, и, как следствие, достаточно благоразумным, чтобы предпочесть чай с молоком и кексами бог знает какой отвратительной, второсортной лесной еде. Но, так же как и всегда отличавшийся благоразумием холостяк, считает своим долгом в канун свадьбы проститься с вольной жизнью, устроив оргию в кругу друзей, так и Бенинкаса пожелал сдобрить свою беззаботную жизнь парой-тройкой интенсивных встрясок. А потому отправился вверх по Паране на фабрику, надев свои славные штурмовые ботинки.

 Когда он выдвигался из Корриентес, его массивная обувь уже была на нём – тем более, что пейзаж оживляли обитавшие вдоль берегов кайманы. Но всё же дипломированный бухгалтер чрезвычайно оберегал свои ботинки от царапин и грязи.
Так добрался он до фабрики своего крёстного, и тому пришлось образумливать беззаботного крестника.

– И куда это ты собрался? – удивлённо спросил он.
– На гору. Хочу побродить немного, – ответил Бенинкаса, вешая на плечо винчестер.
– Бедолага, да ты же там и шагу не сможешь ступить! Иди по тропинке, если хочешь... Или лучше оставь-ка ты ружьё, а завтра я отправлю с тобой работника.

 Бенинкаса отказался. Однако, дойдя до кромки леса, остановился. Неуверенно попытался шагнуть вглубь и замер. Сунул руки в карманы и, вяло посвистывая, стал пристально разглядывать непроходимые заросли. Снова обвёл лес взглядом и повернул назад, довольно разочарованный.

 Тем не менее, на следующий день он прошёлся по центральной тропинке в радиусе одной лиги, и, хотя ружьё ему снова не пригодилось, Бенинкаса не жалел о прогулке. Дикие звери, в конце концов, должны появиться.
И они появились на вторую ночь, правда, в своеобразной манере.

 Он глубоко спал, когда его разбудил крёстный.
- Эй, соня! Вставай, если не хочешь, чтобы тебя съели заживо.
Бенинкаса резко сел на кровати, ослеплённый светом трёх подвесных фонарей, которые раскачивались из стороны в сторону. Крёстный и двое работников поливали пол.
- Что?! Что случилось? – спросил он, спрыгивая на пол.
- Ничего... Береги ноги: кочевые муравьи.

 Бенинкаса уже был наслышан об этих любопытных муравьях, прозванных кочевыми. Маленькие, чёрные, блестящие, они стремительно передвигаются, образуя в массе довольно широкие потоки. Они исключительно плотоядны, и продвигаются вперёд, пожирая всё на своём пути: пауков, сверчков, скорпионов, жаб, змей, и никто не может с ними тягаться. Нет такого зверя, пусть даже самого большого и сильного, который бы не бежал от них. Их появление в доме подразумевает уничтожение всего живого, потому что нет такого уголка или глубокой щели, куда не просочилась бы эта плотоядная река. Собаки воют, быки мычат; и нужно уходить из дома, если не хочешь, чтобы за десять часов тебя обглодали до скелета. Муравьи могут оставаться один, два, и даже пять дней на одном месте, в зависимости от обилия насекомых, мяса или жира. Сожрав всё дочиста, они уходят.
Но, так или иначе, они не выносят креолина или похожих химикатов, а поскольку на фабрике этого было вдоволь, от муравьёв избавились меньше чем за час.

 Бенинкаса, нагнувшись к стопам, рассматривал бледный след от укуса.
– А ведь действительно сильно кусаются! – удивлённо сказал он, обращая лицо к крёстному.

 Крёстный, для которого это замечание уже не представляло никакой ценности, не ответил, но мысленно поздравил себя с тем, что вовремя сдержал нашествие. Бенинкаса снова погрузился в сон, хотя и вскакивал всю ночь из-за тропических кошмаров.

 На следующий день он отправился на гору, на этот раз с мачете: он уже пришёл к заключению, что в лесу оно гораздо полезней, чем ружьё. Правда, на ощупь оно было не таким приятным, а уж проворством и вовсе не отличалось. Но, в любом случае, Бенинкаса умудрился срубить несколько веток, исхлестать себе лицо и порезать свои ботинки: всё сразу.

 Сумеречный молчаливый лес вскоре его утомил. У него складывалось впечатление, – и справедливое – что повторяется сценарий виденного днём: никакой кипучей тропической жизни, а всего лишь застывшая театральная декорация. Ни одного зверя, ни птицы, ни даже звука. Бенинкаса уже возвращался, когда его внимание привлекло глухое жужжание. В десяти метрах от него в полом стволе виднелось дупло, и вход в него облепили крошечные пчёлы. Он осторожно приблизился и, заглянув в отверстие, увидел в глубине десять или двенадцать тёмных шариков, размером с яйцо.
- Это мёд, - сказал себе бухгалтер c тайным вожделением. – Это, должно быть, восковые шарики, полные мёда...

 Но между ним, Бенинкасой, и шариками, находились пчёлы. После минутного разочарования, он подумал об огне: можно было бы поднять неслабый столб дыма. И пока вор осторожно сгребал упавшую листву, судьбе было угодно, чтобы несколько пчёл сели ему на руку, не укусив. Бенинкаса тотчас же схватил одну, и, сжав её за брюшко, констатировал, что у неё нет жала. И тут уж его слюни потекли рекой: какие чудесные, восхитительные зверюшки!

 В мгновенье ока бухгалтер отцепил восковые мешочки и, отойдя на приличное расстояние, чтобы отделаться от приставучих пчёл, присел на корягу. В семи из двенадцати шариков оказалась пыльца, но зато остальные были полны мёда, прозрачного тёмного мёда, который Бенинкаса с наслаждением попробовал. Мёд имел какой-то отдалённый привкус. Но чего? Бухгалтер не мог определить. Возможно, фруктовой смолы или эвкалипта, а потому был вязким и имел терпкий привкус. Но зато как благоухал!

 Бенинкаса, окончательно убедившись в том, что только пять шариков представляют собой ценность, приступил. Идея была проста: удерживать капающие соты надо ртом. Но поскольку мёд был густым, то, после полуминутного бесполезного сидения с открытым ртом, ему пришлось расширить отверстие. И тогда мёд потёк, ложась тяжёлой нитью на язык бухгалтера.
 
 Так, содержимое всех пяти сот, исчезло во рту Бенинкасы. Не имело смысла дальше растягивать удовольствие, а уж тем более, трясти пустые соты; пришлось смириться.

 Между тем, голова, запрокинутая кверху, начала немного кружиться. Отягощённый мёдом, безмятежный, с широко открытыми глазами, Бенинкаса снова принялся созерцать сумеречную гору. Земля и деревья приняли чрезвычайно наклонную форму, а голова довершала головокружительный эффект.

- Какое странное головокружение, - подумал бухгалтер. – И хуже всего, что...
Поднявшись и попытавшись сделать шаг, он вынужден был снова упасть на корягу. Тело его словно налилось свинцом, особенно ноги, которые он ощущал чудовищно распухшими. По рукам и ступням побежали мурашки.
- Это очень странно, очень странно, очень странно – тупо повторял Бенинкаса, не пытаясь, тем не менее, выяснить причину этой странности. – Похоже на муравьёв... кочевые муравьи, - заключил он.

 И внезапно у него перехватило дыхание от ужаса.
– Это, должно быть, мёд! Он ядовитый! Я отравлен!
После второй напряжённой попытки подняться, волосы у него встали дыбом от ужаса: он даже не мог пошевелиться. Теперь ощущение свинцовой тяжести и мурашек дошло до пояса. Cтрах умереть здесь, в жалком одиночестве, вдали от матери и друзей, на какое-то время обезоружил его.
– Я сейчас умру! Ещё немного, и я умру! Я не могу пошевелить рукой!

 В панике, он, тем не менее, констатировал, что у него не было ни лихорадки, ни жжения в горле; и сердце, и лёгкие поддерживали привычный ритм. Его отчаяние переросло в другую форму:
– Я парализован, это паралич! Меня не найдут!

 Но непреодолимая сонливость начала наваливаться на него, совершенно лишая его каких бы то ни было возможностей, в то время как тошнота усиливалась. Ему показалось, что колеблющаяся земля стала чёрной и головокружительно бурлила. В его памяти снова вспыхнуло воспоминание о кочевых муравьях, и эта мысль отозвалась острейшей тоской, догадкой о том, что эта чернота, наводняющая землю...

 Но у него всё ещё оставались силы, чтобы напоследок ощутить этот ужас, и внезапно он испустил крик ¬– настоящий вопль, в котором голос мужчины срывался на тон перепуганного насмерть ребёнка.

 Два дня спустя его крёстный нашёл, наконец, скелет без единой частицы плоти, покрытый одеждой Бенинкасы. Кочевые муравьи, всё ещё бродившие поблизости, и восковые мешочки всё вполне проясняли.

 Дикий мёд не всегда обладает такими наркотическими или парализующими свойствами, но такое бывает. Тропики изобилуют цветами с этими качествами, и уже сам вкус мёда в большинстве случаев даёт о них знать: это тот самый привкус смолы эвкалипта, который почувствовал Бенинкаса.

(Перевод с испанского. Автор Орасио Кирога.)