Редкий случай

               
      Из маминых рассказов

                1

      Баба Марьяна на то время уже разменяла девятый десяток, но к годам своим старинным сохранила золотое сердце и молодую телесную энергию, которой казалось, как бы и конца быть не может. Как и в лучшие годы жизни, она умудрялась сочетать в себе такие качества, как общительность и деликатность, разговорчивость и умение молчать. Могла утешить младенца, и заступиться за вдову. Знала, какой подать благоразумный совет человеку в благопотребную минуту. Подскажет лекарство болящему. Принесёт отрадную весть истосковавшемуся. Была она наблюдательна, имела хорошую память, и являлась поистине живою сокровищницей местных преданий, сказок, легенд. Они у неё от души к душе текли, увлекали и восхищали. А потому и соседи с радостью шли к ней на посиделки, в её каждое слово вникали. За честь почитали послушать, чему-нибудь поучиться.
      
       Вот и этим субботним вечерком накануне воскресного светлого дня у неё на подворье вокруг неё расселись на деревянных колодках под сиренями односельчане. Перед ними, на стареньком поперечно-полосатом ковёрчике, подперевши ручками подбородок, выжидательно замерла внучка Оля. А у её ног улёгся всласть набегавшийся за день её верный четвероногий друг - пёс по имени Каквас.
       - Вот молодец, вот умница, - ласково погладила его Оля. Это ему весьма понравилось. И в эту минуту к компании прилетел внук Мишка, жадно грызя хлебную горбушку, смазанную льняным маслом, а сверху посыпанную крупной солью. Оля улыбнулась и отвесила ему за опоздание легонькую затрещину.
       Выдался по-летнему тёплым майский вечер. Солнце неторопливо к горизонту катилось. Из-под плетня благотворно дышала молодая крапива. В чистом как хрусталь воздухе реяли белобрюхие резвые ласточки.
       И после того, как закончился «государственный совет» на котором ладком посудачили о самых важных сельских новостях, к Марьяне со всех сторон потянулись голоса:
       - Нельзя ли поведать нам про старинные свадьбы? Ах, сделайте ваше одолжение, расскажите, потешьте, это нам небезинтересно.      
      
       - Покорнейше благодарю за столь лестное ваше внимание ко мне, - щуря мудрые глаза, отозвалась Марьяна, - рассказать-то оно можно, если антиресуетесь... - Рассказать - это дело нехитрое. С чего б начать-то... с самого начала начну. Но тогда позвольте вас сразу ввести в уразумение: - Как это ни покажется странным, но сегодня я вспомяну вам по давним памятям о редком и незабвенном случае, когда мужчина и женщина в те прадедовские времена шли под венец по взаимной любви...
       Все члены «государственного совета» обратились в слух. Но тут, на полусогнутых, показывая жестами, чтобы его не замечали, во двор, опираясь на суковатую палку, вальяжно вковылял дед, по прозвищу Шмерко Беркович. Каково его настоящее имя, какого он роду, племени, какого отца с матерью, где проходили годы его молодые, и сколько ему лет - никто не знал, ровно, как и он сам. Но, при всём том, он поражал наблюдателя живым выражением глаз, весёлым насмешливым нравом и свежим цветом лица. Дед, горбатясь, с удовольствием сел рядом с компанией на маленькую скамейку, которую с собой и принёс.

       Баба Марьяна обратила на него свой взор, блестевший доброжелательством.
       - Звините за перебивку, - шепнул ей дед Шмерко, - я молчком полюбопытствую о чём вы тут беседуете.
       - И-и-и, милай!.. – всплеснула руками востроносая баба Палажка, его теперешняя жена, - мы тута беседуем про любовь.
       - Ишь как! - аж присвистнул Шмерко, и его воспалённые лягушачьи лукавые глаза увлажнились мечтательной поволокой... - Любовь - дело оно-то сладкое. И я только за. Но ежели рассудить по правде, то нонче в нашем тихом захолустье на сто вёрст ни одной Венеры с пригожею титькой вживе не сыщешь, остались одни только уши от дохлого кроля, так что такому славному богатырю, как я не с кем здеся любиться.
       - Ах ты негодник этакий! - тут же фыркнула добродушным носом баба Палажка. - Думать забудь!- Не то задам дома тебе хорошую гонку и будешь под лавкою ночевать, а не с тёплою титькой на печке!
       Дети покатились со смеху. Палажка на них цыкнула. Каквас на неё тявкнул.
       - Напраслину возводишь на старые кости мои, хозяюшка. Это я так выразился для словесной красивости, токмо смеху ради, - отвлёкшись от сладких грёз, ответил дед. А следом достал носовой платок, поднёс было к подрагивающему веку, но раздумал, и высморкался - громко и смачно.
      
       - Ох, распотешили!.. - расплылась в широкой улыбке Марьяна... - Простите, про что, бишь, я говорила, дай Господи памяти. Ах да... Так вот, нонче трудно без содрогания вспоминать поистине безобразное варварство минувших времён, когда молодые могли вотще не знать друг друга до венчания, - мягким и грустным тоном продолжила она свой рассказ. - Известно ли вам, что совсем чужие один одному, они встречались лицом к лицу, когда покорная девственница швырялась в хату к жениху в последний миг перед самим венчанием. Но всего, что противнее, их родители активно потворствовали такому понуждению. Распоряжались невестою, точно коровой породистой - так и выгадывали, за кого бы её повыгоднее выдать, чтоб побольше с этого поиметь! А после меж молодых - там уж как Бог даст. Стерпится-слюбится, утешали. Будет и привычка друг к другу у них, и возможное счастье. Дети пойдут – и то хлеб. Известное дело, что  чаще всего жизнь слагалась у таких пар и без любви, и без товарищества, и без дружбы, и без взаимного уважения. И никак нельзя было образумить людей тех, в совесть их привести.
      Кое-кто из вас достаточно пожил на свете, чтобы помнить больные те незапамятные времена дедов-прадедов.
       Знайте же, что в нашем особливом предмете, о котором я поведу сию речь, с самого начала всё было вотще не так.

                2

       - Значит извольте же слушать, - продолжала увлечённо говорить Марьяна. Когда-то... очень, очень давно... в старые годы к закату отсюда в тамошнем полку уездного местечка служил молодой и красивый собою казак Илья. Служба закалила его силы, развила смекалку и ловкость. Сверх того, он был не женат. В один погожий зимний день, в канун великого праздника Христова Рождества начальство распорядилось отправить его по интендантской части в соседние хутора сменять у местных мужиков крупы, сахар, олею на свежее мясо для праздничного расклада. В помощь дали ему его неразлучного камрада-приятеля по службе - Артёма. Надёжным, проверенным тот был человеком, из тех, кому можно доверить сон свой стеречь.
       Удивительным было и то, что ростом и статью они были похожи один на другого настолько, что издали и в сумерках их трудно было отличить. С тою лишь разницей, что у Ильи щёточка усов была светлая, а у Артёма - тёмная. И Илья был немного старше годами и опытом. А вот нравами разнились они оченно.  Илья горяч был и быстр на руку. Артём - покладист и смирный, со степенным характером. Но при всём этом оба являлись хоробрыми казаками, не нонешним чета.
       В тот достославный день ярко светило зимнее солнце. В прозрачном воздухе искрилась снежная пыль. Лица немного пощипывало от чистого, свежего морозного воздуха. Наши молодцы ехали на господарских дровнях, запряжённых двойкою рыжих коней то лесом, то полем, то берегом речки. Просторы открывались вокруг несказанные!
       - Эх, красота-то какая! Красотища! - восхищались они.
       Часу в двенадцатом пополудни въехали в один из хуторов, и увидели, что у копанки детвора с гиком бегает, на санках с горок катается, лупит друг в друга снежками.
      
       - Тпру-у-у! -  скомандовал лошадям Илья. - Подержи вожжи, велел он Артёму, а я схожу расспрошу, кто из хуторян колол поросят. И побежал  к детворе.
       Ещё издали он зазрил среди детей молодую девушку. Подскочил к ней, и усмехнулся:
       - Поздорову тебе, красавица! - говорит, - Прости уж, что гостем непрошенным, но сделай одолжение, скажи: у кого можно разжиться свежиной для солдатиков?
       Та просверлила его глазами, засмеялась, и вся горя молодым румянцем, ответствовала:
       - Здрав будь, служивый! - А ты, догони меня, а потом я, может, и скажу! Или, чай, с самого утра не снедал ничего, голоден, холоден, и слаб ты собой?
       - Хм-м-м... если побожишься драгоценная девица, что родишь мне сына, - проявил самонеобходимую находчивость в обращении с женской особой Илья, - тогда и догоню тебя непременно.
       - А ты сначала догони, - нимало сим не смутясь, бросила Илье вызов девушка, и понеслась вниз по склону. «Не бойся!» бежала она и кричала ему на ходу.
       - Ну, и то ладно, - Илья ответил, и метнулся вдогонку. А она неслась что было духу и заливалась звонким смехом. Платок сполз на затылок, и во все стороны рассыпались пышные её волосы. Но в конце спуска она такую набрала скорость, что не удержалась на ногах, с размаху шмякнулась на укатанный санями  снег, и заскользила по инерции. Сначала на животе, затем на спину играючи перекатилась. Илья к тому моменту уже почти настиг беглянку, и её вьющиеся косы, подхваченные ветром, за прядью прядь уже хлестали его в лицо. Но когда она упала, он снеосторожничал и ногой за нагайку свою зацепился и полетел, раскинув руки, да прямохонько и хлынул на девушку. Так и лежали они задыхающиеся, раскрасневшиеся. Секунду долгую, другую, почти лицом лица касаясь. Она ещё смеялась задушевно, а он, опьяневший под обаянием её взгляда, переводил дух. Но внезапно глаза их встретились. Смех оборвался. Она, полуоткрыла сочные пылающие уста…  Еще чуть-чуть… еще самую малость, самую чуточку… И вдруг девушка, моргая длинными, как бы седыми от снега ресницами, так глянула на него большими серимы глазами. Так, - словно в самую душу. Но тут же через мгновение, устыдившись и испугавшись вспыхнувшей в ней минутной слабости, спрятала  нечаянный взгляд.
       А Илья во все глаза на неё глядит, глядит дивуется. Кровь бросилась ему в голову, и кругом голова пошла. Мир повернулся вверх дном, и душа его реет крылатым мотыльком - вот-вот из тела улетит! И чтоб не улетела безвозвратно в необозримую даль, он пальцами одной руки крепко вцепился в холодный снег, а другой рукой намерился отвести волосы девушки с её пленительного лица. Но она, нежно усмехнувшись уголками тонких губ, опустила свою мягкую, жгучую ладонь к нему на кисть и медленно-медленно отвела его пылающую руку...
      
       - Ух, сласть-то какая! - с явным удовольствием цокнул языком дед Шмерко и расплылся в елейной улыбке, от которой губы аж к ушам уехали - Прямо как в сказке!.. Подай, Господи, и мне под старость хоть часточку сии предивной радости.
       - Ишь, старый негодивец, озоровать вздумал. Молчи, не то по ухам оттрепаю, - старческими рыбьими губами гримнула на мужа баба Палажка. А следом улыбнулась редкими зубами к Марьяне:
       - Не серчай, соседушка, это у моего сущеглупого неслуха таковская привычка завсегда со вздором лезть во всякий разврат содомский.
       - Молчи, всю жизнь молчи, - в ответ ей раздосадовано отмахнулся дед, опуская очи долу. - Даром что мало любишь меня, но ты хотя бы на мгновение изволь понять, что, может, сейчас во мне встрепенулось желание, которое дремало с первой юности моей. Точь-в-точь таким и я был молодой. А ты сразу без ласковости забарабанила: «молчи». Нет, уж не мешай мне обольститься в усладу сердца моего. А после с той радостью и умереть бы хотелось, - в сердцах промолвил дед, и следом к Марьяне обратился:
       - А ты не слушай мою курицу бестолковую, а скорее продолжай, что дальше воспоследовало.

                3

       - Что ж, извольте  слушать какое дальше было течение оного дела, - зябко повела плечом Марьяна. - Прошла зима. Отшумели метели. В луга сбежали вешние воды. Артём готовился к женитьбе на своей односельчанке. Его родители ему невесту ещё чуть ли не с пелёнок подыскали.  И вот в один из таких дней он заявил Илье:
       - Ей, право, и тебе самое время невесту под венец вести.
       На что Илья несколько смутился. Он почесал затылок, помялся, а после выдохнул:
       - Да я б не прочь с тобой, дружище, заодно, но где невесту взять, за службой некогда искать.
       Артём мгновенно углядел, как у Ильи губы сами собой растянулись в улыбке, глаза блестят заинтересованно, горят, словно огонь в печи. И тогда он молвит так:
       - Ну что ж, изволь, я объясню: - Давеча в том хуторе я бывал, где мы с тобою мясо заготовляли, и там красну девицу встречал, ту, которую ты догонял. Зовётся Ефросинией она. Скажу тебе верно: какая-то особенная она. Таких чистых духом и ликом пригожих не видал я ещё! Нелегко сыскать лучше.
       Несколько минут длилось молчание. Илья размышлял. Но вот он круто повернулся к Артёму и резко махнул рукой:
       - Имечко славное у неё. - Видно, хорошего роду-племени, раз такое носит… А потому помысли рассудительно: - Она, небось, уж подневольная. Ей родня давным-давно женишка ладного приготовала, как тебе твои невестушку.
       - Верно мыслишь, может такое быть, - кивнул Артём. И следом, подпёрши в боки руки, успокоительно другу заявил: - Да не тушуйся ты. Отрынь сомнения пустые, - Господь нам пособит. И сами мы не лыком шиты, нас не объедешь на хромой козе. Всего-то дел для казака: - невестушку засватать, сдюжим как нибудь! Не то - умыкаем по дедовским традициям, да и вся недолга!..
      
       По правде говоря, Илья с той встречи и по сей день не мог забыть дышащих чародейством глаз той девушки из хутора. Они ему воспламенили сердце, и грезились ночами. Они были его первой мыслью поутру и последней на сон грядущий. Не понимал Илья, что было с ним тогда: сон ли ясный, как действительность, или действительность, похожая на сон. Видать, ниспосланная Богом благодать тогда явилась. Мгновение, одно мгновение тот длился взгляд, но он решил его судьбу. Теперь ему не жить без света тех прекрасных глаз.
      
       - Ну так чего скажешь-то? - с надеждой обратился Артём к Илье - Я для тебя так расстараюсь, уж так я расстараюсь!
      
       Уж так душенька истомилась у Ильи - просто силушки больше не осталось. Уж до невтерпёжу охота ему с красавицей той повидаться!
       - А то! - весьма скоро, приняв резон Артёма, согласился он. - Отчего бы не изведать счастья казацкого. Очень понравились Илье такие речи друга. По душе пришлись. Не сдержал даже чувств он - улыбнулся широко, хлопнул Артёма по плечу, обнялись они.      
       Что ж, сказано - сделано. Назад дороги нет у казака. За этим, следующим днём они вдвоём как ни на есть поизряднее примундирившись по тогдашней моде, препоясавшись нагайками, уложили подарочки - без них такие дела не делаются, и благословясь, столь пригожие отправились верхом на резвых рысаках, угольно-чёрных, аки вороново крыло, на хутор за тою девушкою свататься.
       Судьба к ним оказалась благосклонна, и сватовство, себе представьте, выгорело так, что лучше прямо не бывает.
       - Всё в руце Твоей, Господи, - благочинно осенила себя крестным знамением баба Палажка...

                4

       Настал весенний чудный час, когда всё радуется, и всё ликует в природе. Наливался воздух новой жизнью. Расширялась сама собой и глубоко дышала счастьем грудь. Деревца одевались первой клейкою листвой. Скворцы окрестные рощи кокетливыми песнями оглашали. Первые скромные цветики боязливо выглядывали из-под травы. Солнце светило, словно лето пришло. Истосковалось всё живое по нему, по весне.
       Вот в такой весенний день, аккурат после Светлого Христова Воскресения, состоялись свадебки у Артёма и у Ильи. В деревянной старенькой церквушке они венчались. Ровесники церквушки, липы, приветно молодятам листвою пели песню изумрудную. И разливался над округой хрустальный, словно вымытый чистой, погожей утренней зарёю, брачный звон колокольный. После венчания справили вечеринку. Гости один за другим произносили поздравления, пожелания счастья, богатства, здоровья, множества деток. Пели величальные песни. Целый вихрь звуков и красок разносился вокруг. То-то благородно по чину повеселилось местечко! Честь честью всё удалось...
      
       После венчания Артём проживал с молодою женою, Ульяной, в добротном красивом доме со своими родителями, и на всём готовом. У Ильи от самых лет его юности не было ни родителей, ни собственного угла. У Ефросиньи была лишь старенькая мама.
       Видя заметную мизерность их состояния, родственники Артёма по своей доброте расстарались и выделили им пустующий, немного покосившийся бревенчатый дедовский домик, он располагался тут же, рядом за плетнём. Сельчане и полковые подсобили им всякой живностью. Теперь у них был свой пегий жеребёнок, коровка бурая, огромная старая собака и игривый рыжий жизнерадостный котёнок. А ещё Хрюня - самая счастливая свинья в местечке. Потому, как она жила на свежем воздухе и ходила там, где ей вздумается по садику, обнесённому жидким заборцем. Молодята  мало-помалу привели в порядок хозяйство, создали свой волшебный мир и, наидовольнейшие судьбою своей, проводили в любви взаимной счастливое время.
      
       Скоро Ефросинья ощутила под сердцем будущую новую жизнь. И теперь они, обнявшись и слившись, как две реки в единую, часто сидели в сумерках, слушали торжественную тишину спящей ночи, любовались звездой, которая заглядывала с ночного неба в их комнатку, и подолгу ворковали о будущем ребёнке.
       - Мне нужен токмо сын, казак! - целуя полуспящую жену, Илья без капли властности напутствовал её на сон грядущий.
      
       - Было б, конечно, большой несправедливостью полагать, что Ефросинья могла обижаться, или перечить мужу, - вела рассказ Марьяна дальше. - Нет, должно сознаться, что хоть она и была не малого духа, но и ещё она была столь умна, что с кротостью чтила Илью, и всегда готова была утешить мужа своею покорностью...
      
       Прошло нужное природе время, и удалось всё так, как и грезил Илья: Ефросинья после родов вернулась со славным мальчишкой домой.
      
       Артём с Ульяною ожидали ребёночка месяцем позже. Однако в то самое время, как рожать собралась Ефросинья, у Ульяны нежданно-негаданно стряслось семейное несчастье, от которого она преждевременно разрешилась родами.
       Молодые отцы лучились от привалившего счастья!..
      
       На этом слове Марьяна сомкнула уста и смолкла. Так и сидела она, глядела вдаль и молчала. Видимо мысль её ушла в далёкое прошлое и в нём утонула...
      
                5
      
       Да только маленькая набожная старушка с крошечным личиком и вечно изумленными добрыми глазками, баба Галина, вдруг вздрогнула после некоторой паузы, задвигались, и залепетала:
       - На том история так и закрылась?
      
       - Погодите, - глубокий вздох вырвался из груди Марьяны, - не торопитесь, скоро только сказка сказывается, а дела такого рода мешкотно творятся. Если не утомились, я всё обскажу вам в подробностях?
       - Ах, сделайте милость! - попросили голоса.
      
       - Прошло более года, - продолжала прясть нить рассказа Марьяна. - Всё это время Илья и Артём  как и прежде вместе служили. Ефросинья уже работала при шпитале в прачечной, прала одежду солдат. А ещё подсобляла тётке Марье в медицинском хозяйстве милосердной сестрой. Илья оставлял её дома, уговаривал, да она благодарно ему отвечала:
       - Слыханное ли дело, чтоб я хлеб даром ела.
       Кроткая и смиренная Ульяна по дому хозяйствовала. Когда Илья и Ефросинья уходили утром на службу, то сына Ефимку, за правило, отдавали Ульяне. У неё под присмотром играл он с их дочерью, Настей.
       Так и жили они день за днём такою степенною жизнью, как говорится: в труде да молитве. Не жаловались ни на что. Каждый свой кусок хлеба имел. Более или менее несли общие тяготы. Как могли восполняли друг другу не богатую разнообразием семейную местечковую жизнь. И решительно ничего не напоминало перемен.

                6

       Обычно Илья, приходя после службы домой, забирал Ефима. В плетне, меж дворами его и Артёма, был перелаз. Илья подходил к перелазу, а с той стороны подбегал маленький Ефимка. Илья наклонялся, брал его под руки и пересаживал, и шли они разом домой. Часто вместе с Ефимом и Настя бежала к Илье с Ефросиньей. И не раз у них она ночевала.
      
       Случилось однажды, придя домой, Ефим стал хныкать и Ефросинье жалеться:
       - Мамка, мне болит под руками.
       - Ты сегодня упал? - спросила она.
       - Не-е-е, это папка, когда пересаживает меня через перелаз, больно так делает.
       - Папка любит тебя, сыночек, и тем паче он никогда тебе боли не причинит, - с тихою укоризной увещала его Ефросинья.
       - Мне больно, - хныкал Ефимка опять. И заявлял: А вот когда меня пересаживает дядя Тёма, мне щекотно и весело, я смеюсь.
       Илья слышал тот разговор. И когда такое ещё и ещё повторилось, нежданно ум его по какому-то тайному предчувствию осенила догадка. Вначале смутное соображение забилось в висках. Но постепенно он мысленно пригляделся к прошедшему времени, и стал постигать, что и Ефросинья как-то не шибко ласкова стала к Ефиму. Да и сам он, Илья, охладел к малышу. Взяло сомнение. Со дня на день оно сильней всё росло. И вдруг вспала на ум ему мысль… И когда уж совсем его одолела, тогда он выбрал момент и, зорко вперивши взгляд в глаза Ефросиньи, начал с ней тихо такой разговор, цедя каждое слово по капле:
        - Сейчас скажу я тебе серьёзное что-то, а ты, моя благоверная жёнка, подумай-ка и дай мне ответ: - Ефим чей будет малец?
      
        В испуге взглянула на него Ефросинья, потом потупила взгляд, и смиренно моргая глазами, яко рыба немою была.
        Лицо Ильи сделалось лютым, между бровями легла глубокая складка, глаза засверкали стальным отливом.
        - Нешто меня ты не слышишь? - Не испытывай напрасно терпение - беда будет, - вскричал он, и саданул так кулаком по столу, что затрещали доски и вздрогнула посуда на полках надстольных. - Изволь объяснить!
      
        Вздрогнула Ефросинья как от удара. В сердце настойчиво вползал холодный и липкий страх. Ей никогда не доводилось слышать более страшного голоса, никогда не доводилось видеть более бледного, исковерканного гневом лица, никогда не доводилось смотреть в такие сверкающие глаза. Она побелела, словно стираное полотно, заколотилась, затряслась как осиновый лист и зарыдала. Пала ниц. И рассказала, что Ефим - Ульяны ребёнок.
   
        Сложно представить весь ужас, объявший сердце Ильи при таком внезапном раскладе! Оскорблённый, он с изумлением разинул рот, глазища выпучились, он растерянно глядел на жену, а потом...

                7
      
        В следующий миг баба Марьяна обмерла, запнувшись на полуслове, так как седые брови деда Шмерко Берковича внезапно поползли на лоб. И все невольно ахнули. А он, словно ужаленный слепнем бугай, порывисто переменил положение тела и, сцепивши дрожавшие пальцы, вскричал:
      
       - Да как же так?.. - Вот бестия, прости меня Господи. Ей- Богу ведь бестия! Уж не ослышался ли я?..

       - Ну-тка не кипятись, грамотей, и не руби сплеча. Не нужно телегу впрягать поперёк лошади. Сиди и слушай, а то аж из портков выпрыгиваешь... - строго заметила мужу баба Палажка.
      
       - Ишь, указчица выискалась! - огрызнулся дед. И, мятущийся любопытством, тут же ударил ладонью себя в лоб, и следом воскликнул к рассказчице:
       - Хоть и не долго мне осталось по земле ходить да зелено вино пить, но сделайте ваше великое одолжение и объясните, мужику-дураку: как она это провернула? Чай, не ежа подложить, а живое дитя заменить, - поди разгадай тут...
      
       - Я вам на это вот что скажу, - выслушав деда, продолжала не торопливо Марьяна, - да ведь Ефросинья, было, попыталась объяснить мужу, как такое случилось, но тут-то и стряслась большая беда: - Прежде, чем она успела открыть рот, у Ильи от ярости сбылся разум с дороги. Он ожёг её гневным взглядом и, чеканя каждый слог, зарычал:
       - Нуте-ка, ти-ха! - Как ты могла, как ты смела! Я на тебя Богу молился! Всего себя клал на алтарь нашей семьи. Лучше бы тебе не родиться на свет! Вот уж сраму не оберёшься. Ахнул он, и с этим в ярости выгнал из дома жену. Отправил на хутор к матери. И приказал ей никогда на глаза не попадаться, иначе нагайкою хватит до смерти.
      
       С этой оказии и завертелось очень быстро многосложное колесо их дальнейшей судьбы...
      
       Грозно нахмурил Шмерко косматые брови, лицо его возгорелось ярким гневом. И, потрясая мелко дрожащими старческими пальцами в воздух, загремел во весь дух:
       - Ах, бесстыжая душа! - Да как он посмел её выгнать! Будь я тогда там, в том месте, я бы ему изрядно намылил загривок!
      
       - А так и смел, - Марьяна ответила горькой улыбкой, - можете не говорить мне, что это было отвратно. Но, небось, не все вы забыли, что по понятиям того времени лошадь уважалась и ценилась не в пример больше, чем женщина. Вот и выходит, что он был в своём праве распорядиться так: ведь он ей хозяином был... Да и то сказать - кто поручится, что, при подобных обстоятельствах, любой другой не поступил бы так же или даже того хуже? Мол, знай сверчок свой шесток. То-то бабье дело - у печки. И ничего не попишешь.
      
       Но такое объяснение не подействовало на деда:
       - Э нет, погоди, - покачал головой Шмерко, - я-то, я-то, прах меня возьми, по своему христианскому незлобию такой довольный был Ильёй и Ефросиньей... Так радовался их счастью… А вышло… - разочаровано фыркнул он, сплюнул, и наградил, правда не понятно кого, круглым крестьянским словцом.
      
       -  Мне невдомёк. Хоть убей, не понимаю! Что вы за чудную и странную историю нам речёте? Где справедливость? - развела растерянно руки Гарпина.
       - Да нету её, - мирно усмехнулась Марьяна, - жизнь, бабоньки, вотще штука не справедливая...
      
       - Горе, горе! - тряхнув худыми щеками, провозгласила тётка Марфа, и тростью стукнула о колодку. Она охотно следила за нитью рассказа, потому с нестерпимым любопытством спросила Марьяну:
       - Так дознались до правды, как вся та процессия с детьми проистекала, вывели на чистую воду? - Говори же скорей, я заинтересована до последней возможности!

                8

       Марьяна перевела дух, и продолжила:
       -  Ах, Боже мой милосердный, что тут говорить, загадка сия недолго оставалась страшною тайной, ибо дело приобрело широкую огласку и дошло до волости. Слушайте! Я разъясню вам эту редкую историю...
       Было следствие и дальше суд. Знаете, у сердобольных людей, томимых разрешением того исключительного случая, такой был интерес, что собрались слушать дело все благочестивые граждане местечка от мала до велика, и даже с окрестных хуторов поприходили. Всех было столько, что не продохнуть…      
       - Так вот, соседушки, - чуть погодя продолжала Марьяна, - Следствие разъяснило историю эту в таком виде: - У Ефросиньи приспело время рожать. Илья под вечер отвёз её в шпиталь, оставил под присмотром акушерки тётки Марьи, а сам на службу завернул, дела окончания требовали.
       Акушерке Марье было около шестидесяти годов. Она, будучи росточка весьма мелкого, имела в медицинском деле золотые руки. Кроме того она же была и фельдшерицей, и по кухонной части мастерицей. К людям хорошо относилась. И со всею материнской слабостию добросердечно любила  Ефросинью. Советом ей завсегда помогала, и про её мечты о сыне знала, они ведь с нею каждодневно трудились бок о бок.
      
       И всё бы хорошо, но случилось непредвиденное. В тот самый вечер, когда Илья отвёз Ефросинью в шпиталь, Артём с женой управились с хозяйством, и возвращались в дом. Ульяна взошла на крылечко и намеревалась вступить в сени, но обернулась на Артёма, увидела, что в обеих руках он нёс большие две корзины. И кинулась ему она помочь. И не успел Артём крикнуть Ульяне, чтобы та остереглась спешить, как несчастная оступилась на заснеженной ступени и полетела, перекувыркнувшись в воздухе, вниз, ударилась о лёд головой и потеряла память.  Артём пришёл в ужас. Едва помня себя, бросился на помощь жене. Она лежала близ крыльца неподвижная и без всяких движений. Немедля запряг он в сани лошадь, уложил на сено жену и повёз её в шпиталь. По дороге начались родовые схватки. В память она не приходила.
       Тётке Марье пришлось в скором порядке принимать роды у Ульяны. Одной ей было не управиться, и пособить взялась Ефросинья. А Артёму тётка Марья наказала немедля гнать коня за земским лекарем в соседнее село.
       Ульяна через крепкие родовые боли лишь на мгновение от обморока очнулась, приподняла голову с подушки и уронила её назад, снова потеряла свет из глаз, стала без чувств. А уж как она страдала и как разродилась мальчиком, после ничего не помнила.
       - Благодарствую, миленькая, за помощь твою, - Марья чмокнула Ефросинью в обе щеки. - Без тебя я б не справилась...
      
       А в это время Ефросинья, толи от чрезмерного волнения, толи от того, что подымала балию тяжёлую с водой, тоже схватилась рожать.
       - Еще чуть-чуть, еще совсем малую толику... - шептала самозабвенно уже совсем ослабелым голосом утомившаяся Марья, молилась.
       И девочка на свет родилась.

       Тётка Марья обрадовалась, что всё благополучно в обеих случилось и на радостях высоких говорит так Ефросинье:
       - Но что, голубушка, печальна ты? - смотри какой славный ангелочек, - дочурочка твоя!      
       А Ефросинья сконфузилась и отвечает, еле дыша от переутомления:
       - Ох, милая тётушка! - Душа моя трепещет и горит. Я так боюсь, что Илья будет на меня в претензии, ведь казака ему обещалась.
       - Ах ты, люба моя, не кручинься!.. На вот мальчиком ты полюбуйся.
       Так неумеренно намаявшаяся Марья, отчёт себе не отдавая, не более того, как пошутила. Затем взяла на руки вдруг тонко заголосившего младенца и мигом к Ефросинье положила. И просюсюкала при том:
       - Прелесть, правда ведь?..
       - Я никогда не позволяю себе лгать, - густо покрасневши, воспротивилась Ефросинья...
      
       И в эту-то решительную минуту скрипнула дверь, перебив разговор тётки Марьи с Ефросиньей. Это Артём доставил лекаря. Тот вошёл и, видя мальчика около Ефросиньи, её стал поздравлять:
       - А ну-ка, ну-ка. Ну во-о-о-от... Охти, куда как хорош миленький и славный богатырь!
       Ефросинья уста было открыла, но в этот самый напряжённый миг голос ей перехватило, виски заныли, в глазах замельтешили огоньки, и она обмякла, погружаясь в тяжёлый и долгий сон. За последние часы она столько всего пережила, что это для неё стало последней каплей…
       Лекарь к ней подбежал, нащупал пульс, послушал сердце, пожал плечами, развел руками и сказал только:
       - Бывает!
       И повелел он Марье поить Ефросинью мятой и гофманскими каплями. А сам, что-то бормоча себе под нос, принялся Ульяну врачевать.
      
       - Что, как она? Всё ли ладно с нею и с ребёнком? - с испугом его спросила Марья чуть погодя.
       - Что я могу сказать вам, сударыня? У неё родильная горячка, да и роды - первые, трудные... Ведь это не шутки такое пережить для организма. Вы её берегите, чтоб не волновалась… А девочка её здоровая, крепкая, вот и спит с наслаждением, как умеют спать только новорождённые! А если вскорости  родильница сознанием не очнётся, не выдюжит, то велел, чтобы её малютку питала молоком своим Ефросинья.
      
       В эту минуту в той суматохе появился Илья там. Добродушный лекарь, потирая губы, с ласковою улыбкой поздравил его с сыном...
      - Вот как сиюминутная пустяковая глупость одного-единственного человека порою может очень круто всё изменить, - вздохнула Марьяна, и вновь заговорила:
      
       - Проснулась Ефросинья уже тогда, когда Илья её поцеловал. Боже, как светло сияющ он был! Как благодарил жену за сына! Глаза, как угольки от счастия горели. Он на руках держал и с беспредельной лаской тешился ребёнком! И обессиленная Ефросинья, боязливо глядя на них обоих своими большими, кроткими глазами, не перечила счастью мужа. Только прижалась к груди его, точно голубка – и затихла.
       Видно бабье сердце взяло верх над разумом в тот час.
      
       - И... чёрт нас, женщин, разберёт, как мы порою поступаем! - заметила в сердцах Палажка.      
      
      - Вообразите, что Ефросинья расчувствовалась тогда надолго. Она с восхищением смотрела, как молодой отец возится с ребёнком, словно с игрушкой. Пеленать его, баюкать было для него большим удовольствием и развлечением. И постепенно Ефросинья воспряла духом, и они с Ильёй второй медовый месяц пережили, - Марьяна вытерла слезу, и продолжала степенно:

                9

        Заседание вёл старый по годам, но ещё бодрый и подвижный, губернский судья. Он был высок ростом, с огромной лысой головой, мешками под серыми глазами, но, справедливость требует сказать, человек разумный, честный и добрый. Опросив нескольких видоков и послухов, судья, с трудом сдерживая порывы голоса глухого, повелел призвать тётку Марью пред свои очи. И та с замиранием сердца принесла присягу и поцеловала крест в том, что говорит одну правду. Она подтвердила заключение разбирательства, и засвидетельствовала, что самолично детей переменила. И заявила, что усовестилась, и что раскаивается теперь до слёз и до рыданий за свою низкую глупость. Бедная и вполне несчастливая женщина эта молилась, плакала и, на коленях стоя, просила прощения и у суда, и у Ефросиньи, и у Ульяны, и у всех честных людей.
      
        И вот наконец ударил решающий час. В воздухе повисло такое напряжение, что хоть ножом его режь. Судья важно сдвинул мохнатые чёрные брови у основания висячего, на манер груши, носа, следом оседлал этот нос круглыми серебряными очками, и весьма зычным басом вынес решение, гласившее, что дело сие никоей стороной не касается цивильной власти и царя-батюшки, не глумится над ними. И что у Артёма с Ульяной как к Марье так и к Ефросинье, нет претензий. И что в деянии гражданки Марьи Митрофановой не усматривается злой воли, а усматривается немало самого глубинного незлобия. И что утворила она так по одному лишь легкомыслию своему и безграмотности человеческой. А, следовательно, за свою бесхарактерную дурость гражданка Марья Митрофанова не подлежит преследованию статьями уложения о наказании. И посему сей срамоте надлежит положить конец.
       Следом судья, сверкнул стёклами очков в сторону Марьи, и погрозил ей перстом, что ежели она, случится, по обязанности службы ещё какой подобный срам злоумыслит, или будет замечена в каких иных дурных склонностях, тогда она будет всенародно как наилучше порота в два пука лозами, и вслед за сим сажена в стрекучую крапиву, а то и сослана в места холодные.
      
       Марья ж сему весьма возрадовалась, и в свой черёд благодарила суд, всех людей, и Бога, тако устроившего, яко же есть. И обещалась сходить в храм и у батюшки епитимью испросить, дабы грех свой искупить и в вере укрепиться.
       Так же суд постановил, чтобы детей вернули их родителям законным. И чтобы в документах, Метрической книге Духовной Консистории прописать исправления надлежащим образом.
       И уже в самом конце заседания судья низвергнул с носа очки и по благому своему рассуждению просил Илью снять с души грех и снизойти к Ефросинье. Настоятельно спрашивал их поклониться друг другу в ноги и примириться. И чтоб исполнить сие со всею весьма доброю искренностью. Говорил напоследок он им так: - Брак, - это Божие таинство. И что Господь соединил, человек не вправе разлучать, не на смех ведь венчались!

                10

       - Неужто они так легко и примирились? - откликнулось разом несколько голосов в сторону бабы Марьяны.
       - Не тут-то было! - До примирения, однако,  не дошло, - вела рассказ свой к финалу Марьяна. - Случилось так, что дальнейшее дело получило совершенно неожиданный оборот.
       В одно ближайшее время, когда вечер уступил место тёмной ночи с сильным морозным ветром, Илья наспех собрал кое какие пожитки, запер всё свое хозяйство на замок, ключ отнёс Артёму, а сам забрал свою законную дочь Настеньку, и немешкотно покинул местечко. До крика первых петухов они уже были далеко. И словно сквозь землю провалились. Ходили слухи, что отправился он служить в чужедальние тартарары, и там запропастился, а то и сгинул. Только чушь было то, что он сгинул. Чего только длинные языки не нагородят, чего только не придумают, когда правды не знают…
       А перед этим он Ефросинье повелительно наказал, чтоб она из глаз долой исчезла, сидела тише мыши под половицей и не искала его, иначе грозил тяжёлой казацкой нагайкой отрубить голову. И был он непреклонен в своём решении:
       - ...Последний раз предупреждаю, уходи по-хорошему...
       Ей же не в силах было бороться с невозможным, и не оставалось ничего, как покориться. Она безропотно понесла крест, посланный судьбой. Жила на хуторе, и наблюдала, как старая мама, сидя под образами, утирает слезу.
      
       - Воистину дивны дела Твои, Господи! - всхлипнула крепко взволнованная тётка Марфа.
      
       - Так вот, послухайте, ещё малость осталось, - переведя дух, тем временем чинно продолжала Марьяна, -  доскажу сейчас вам я самое важное.

                11

       - Шло время, текло водичкой родниковой.  Настя была ещё шести годов не дошедши. Росла красавицей и умницей, дай Бог всяким родителям. И стала она радостью и отрадой отцу. По всему было видно, что девчурка горячо его любила. С понедельника по субботу Илья по службе занят был, а дочь находилась в приюте, её туда он пристроил под кой никакой присмотр.
      
       Как-то в субботу вечером Илья забрал дочь с приюта. Пришли домой, сели за чай. Настя, нарочито стуча стулом, егозя и облизываясь, питалась привлечь к себе внимание отца.
       - Давай рассказывай уже, что у тебя случилось? - лаская взглядом дочь, велел тот ей. Она бросилась ему на шею и с искоркой в глазах скороговоркой стала щебетать:
       - А у нас новая няня. - Она мне нравится. Она очень хорошо относится ко мне. Расчёсывает мне косы. Поёт песенки. Сегодня водила меня гулять, качала на качелях.
       Илья внимательней взглянул на дочь: бледная, тонкая, кволенькая, лицо и руки в небесного цвета прожилках. И глядит она на Илью глазами точно такими же как и у её матери. Больно ему не по себе сделалось. Такая жалость взяла, что непрошенная слеза по щеке предательски покатилась. В постелю лёг. Едва заведёт глаза под лоб, - стоит перед ним Ефросинья. И снова слеза по щеке. И сам на себя дивуется: - «Что за оказия?» Незаметно и Настя рядом с ним прилегла, жалобно ласкаючись, утупила свой маленький носик в плечо отца, и тоже заплакала. Илья расцеловал её.
   
       - Бедное дитя, - всхлипнула тётка Марфа, и утёрла рукавом покрасневшие очи.
       - В следующий раз, - продолжала Марьяна, - Настя сообщила отцу, что няня учила её читать, и что теперь она зовёт няню: «тётя мама». Илья заинтересовался и решил поглядеть на няню ту сам. Но когда он приходил за дочерью как обычно по субботам, няни в приюте не оказывалось. И тогда надумал явиться без предупреждения, посреди недели.
      
       Однажды исхитрился он и в послеобеденный час проник на территорию приюта через задние воротища. Вошёл в помещение. А минутой раньше Настя вернулась с прогулки. Илья увидел, что перед дочерью присела на корточки, спиной к нему, незнакомая женщина, похоже та самая няня, и помогала её снимать верхнюю одежду.
      
       - Папка! - вскрикнула Настя при явленьи отца, - папка пришёл!
       От неожиданности няня с изумлением обернулась, и Илья увидел перед собой странную женщину. Трудно было определить, молода ли она ещё, пожилая ли она уже. Ей можно дать и двадцать лет, и сорок. На ней была изрядно поношенная одежда. Голова обёрнута старым платком. Худое, бесцветное лицо её осунулось, видимо от ветра да от голодного горя. И морщинки виднелись от висков и к щекам. Глаза её были опущены долу.
      
       Но вот женщина встрепенулась вся изнутри, и из-под бархатных длинных ресниц её взгляд пронзил Илью. Таким до боли знакомым был тот её взгляд! Он понял всё. И в тот же миг глаза его широко открылись и сверкнули на неё как на безумную. От испуга потемнела лицом Ефросинья. И, невольно раскрыв глаза, так и глядела на него.
      
       Она видела, как очи Ильи острой сталью сверкнули. Как на  высоком лбу венка набухла, заколотилась часто, пульсировала и вздувалась. Как на вену свисали волосы, которые до срока покрылись свежим серебром. Как на побагровевшем лице нервно вздрагивали усы. А из-под широко раскрытого ворота солдатской рубашки выглядывал нательный крестик, молитвой заговорённый.
       Илья был страшен в то мгновенье. Он по тот день не смог простить обман со стороны так беззаветно любимого им человека...
      
       Ефросинья уловила взглядом, что рука Ильи потянулась к рукоятке нагайки.
      
       - Свят, свят, свят, - осенила себя крестным знамением Баба Палажка.
      
       - Заклинаю... - внезапно вырвавшимся из груди незнакомым голосом, тихо, с лицом, искажённым мольбой, ни жива ни мертва подалась Ефросинья к Илье, - не откажи мне видеться с дочерью, сжалься надо мною ради неё, заклинаю...
        Илья резким движением обнажил отточенную, сверкающую нагайку. Раздался чистый и жалобный металлический звон. И, шибко размахнувшись, занёс её для удара.         
      
       Перепуганная, ничего не понимающая Настенька, топоча надетыми на босые ножки туфлями без задков, шмыгнула и спряталась под стол, скрючившись там на корточках, так, что её волосы, вьющиеся на концах, покрывали ей и лицо, и колени.
      
       И в эту критическую минуту Ефросинья отважилась на меру некоего отчаяния. Она упала на колени и, с усилием проглатывая вдыхаемый воздух, выговорила:      
       - Убей меня здесь же на месте, но дочь я ни за что не оставлю!
      
       Илья, бормоча невнятные слова, зверем кинулся к Ефросинье. И когда до неё оставался едва сажень расстояния, он вперил бешенный свой взгляд в её очи...
       Блестели длинные ресницы Ефросиньи. А по ямочкам впалых щёк, змеясь, катились слёзы. А светлые те очи ласково, без тени страха, глядели на него и не моргали. Как дивно хороши были они! Тепло Божьей искрой лилось в его измученную душу из этих живых родных очей. Оно умиротворяло его гнев, ненависть и презрение. И вся Ефросинья словно светилась внутренним светом. Невидимым, неощутимым, но истинно благочестивым, ярко озарявшим мужа...
      
       И не заметил Илья, как растопилось и очувствовалось его сердце под этим взглядом, светом и теплом. Как вновь в нём пробудились былые чувства радости и лёгкости. Рука сама собой разжалась. Со звоном нагайка упала на пол. А следом за нагайкой пал на колени пред Ефросиньей и сам Илья. Поклонился ей он в ноги и зарыдал. Страшная буря внутри него разразилась ливнем слёз.
       - Тяжко виноват я пред тобой! – в горьком сердечном сокрушении на какой-то запредельной ноте он простонал, - вижу теперь, что на тебя напраслину возвёл...
      - Нет, это я во всём виною, и ты меня прости, - размазывая слёзы по лицу, вздрагивала Ефросинья. - Я не знаю тех слов... которыми сказать... чтоб понял ты... как всё это время я страдала. Как долго я вас по всей земле искала... Почти надежду потеряла. Не чаяла уже снова свидеться, Артём вот пособил!..
      
       Но Илье не требовалось слов объяснения. Во взгляде жены он внезапно уловил ту последнюю, верную, всё объясняющую истину. И он ощутил, что тесная боль в груди, мучившая его всё то долгое время, исчезла без следа. Он с жаром обнял свою любимую жену и баюкал её в объятиях, да покрывал лицо поцелуями. Наслаждался тем, что печаль его обратилась в большую и чистую радость.
      
       Вдруг вихрем к ним подлетела Настенька: бледная, заплаканная, с розовым носиком и трепещущим мокрым ртом. Она нежно и доверчиво обвила свои детские горячие ручки вокруг Ефросиньи и Ильи, радостно всхлипывая, осмысленно залепетала:
       - Папочка, тётя мамочка, я так вас люблю! - Я так рада, так ра...
      
       Голос у бабы Марьяны задрожал, оборвался, и слеза готовилась выглянуть из её прищуренных глаз. Внук Мишка шморгнул носом, вынул из кармана старый складной ножик с несколькими лезвиями, склонил долу взор и принялся что-то там царапать на бересте. Каквас подполз на животе к Оле, дрожащей всем телом, жалобно заскулил, и горячим языком слизнул у неё со щеки солёную детскую слёзку.
      
       - Это был редкий случай, когда муж и жена по тем временам так горячо до страсти и по-настоящему любили друг друга с первого дня и до последнего, - кое-как справившись с волнением, вытирая полотняным платочком, окрашенным васильковым цветом, увлажнившиеся глаза, тихим, но ясным голосом завершала рассказ свой баба Марьяна.
       И все члены «государственного совета» её слушали, будто зачарованные, и мерно кивали в такт её голосу до последнего слова.
       И только оно прозвучало, тут же резко вскинулся дед Шмерко Беркович:
       – А что... это всё? Али как?!..
       – А чего тебе ещё надобно, милай? – укоризненно спросила его баба Палажка, утирая заплаканный нос.
       – Да нет, я ничего, я просто... - растерянно пожал тот плечами.
       – Ну если просто – так и ступай себе с миром на печку свою, грей подушку...

             12

       Свечерело. Тени деревьев удлинились. Синий небосвод наполнялся дрожащими звёздами. Много их сияло с высоты для радости людям. И все с любовью улыбались. А под ними важно выплывал огромный месяц золотой. Он озарял землю нежным светом лучше всякого светильника, разливал дремлющее умиротворение. Вечерние звуки стихали, погружались в сон. Близилась ночь с добрыми сновидениями. Но все, напереживавшись вволюшку дивным рассказом, молчком сидели и воздыхали. Убаюканные счастливым концом, сердцами они отдыхали.
       По лицу деда Шмерко Берковича медленно катилась слеза, как звезда по небосклону. Губы дрожали. Но вот постепенно у него отлегло от сердца, дрожь на губах его приняла образ улыбки. Радостно дрогнули ноздри. Встал он, распрямил старую спину и от полноты чувств благодарственно перекрестился. Глаза его заблистали, бледное лицо вспыхнуло румянцем, он принял молодцеватую осанку, бросил из-под бровей на свою жену влажный, как лобзание, взгляд, и в полной тишине позднего вечера благоговейно воскликнул:
       - Радость моя! - ведь чуяло, чуяло сердце моё стариковское, что естя любовь меж людей.


Рецензии
Ваш рассказ, тот редкий случай настоящeй прозы!
Захватывает читателя с самого начала необычностью стиля и глубоким содержанием!
Спасибо огромное за доставленное наслаждение от чтения!

Всех благ радости в жизни и творчестве!
С теплом души Аня

Анна Шустерман   05.04.2021 19:31     Заявить о нарушении
Анна, благодарю Вас за теплые слова!

Пётр Полынин   08.04.2021 21:29   Заявить о нарушении
На это произведение написана 21 рецензия, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.