Глава 5. На огонек

Вечером на горе стало совсем хорошо.

Днём всё было суетно: палатки, котелки, макароны, море, рынок, вино, Вадиковы коленки. А к вечеру жизнь наконец устроилась как надо. Костёр потрескивал, чайник на проволочной дужке висел над огнём, где-то внизу шумело море, а над палатками стоял южный тёмный воздух — густой, тёплый и непривычно свободный.

Митяй сидел на камне, обнимал гитару и лениво перебирал струны.

— Только не начинай сразу про то, как «милая моя, солнышко лесное», — попросила Света. — Мы ещё морально не готовы.

— Народ требует искусства, — сказал Митяй.

— Народ требует чая, — возразил Гоша. — Искусство пусть подождёт, пока вода закипит.

Вадик лежал на расстеленной куртке, вытянув ноги, и смотрел на свои ободранные коленки с видом человека, пострадавшего за идею.

— Мне кажется, я сегодня повзрослел, — сказал он.

— Ты сегодня покатился, — уточнила Света. — Это не одно и то же.

— Зато красиво, — сказал Гоша.

— Я вас прошу, — Вадик поднял руку. — Не смешите меня. От смеха болят коленки.

Все, конечно, тут же засмеялись.

С соседней полянки донеслись голоса. Там тоже стояли палатки — чуть выше, между соснами. Днём ребята видели, как туда пришла другая компания: несколько парней, две девушки, рюкзаки, гитара в чехле, канистры для воды и кастрюля, привязанная сбоку к рюкзаку. Они долго ставили палатки, ругались из-за колышков, потом кто-то у них громко сказал: «Да нормально стоит!» — и палатка тут же легла набок.

После этого всем стало ясно: люди свои.

Теперь с той стороны показались трое парней. Один нёс бутылку вина, другой — кулёк помидоров, третий шёл налегке, но с таким уверенным видом, будто нёс главное — себя.

— Граждане отдыхающие, разрешите на огонёк? — спросил светловолосый парень.

Он был высокий, загорелый, симпатичный, в выцветшей футболке и старых джинсах. Улыбался легко, чуть насмешливо, будто заранее знал, что его всё равно пустят.

— А вы с чем? — спросила Света.

— С миром, вином и помидорами.

— Тогда проходите, — сказала она. — С пустыми руками у нас только свои сидят.

Парни подошли к костру.

— Никита, — представился светловолосый.

— Саша, — сказал второй, высокий, худой, с добрым лицом и смешно торчащими волосами.

— Лёня, — кивнул третий.

— Света, — сказала Света. — Это Ира, Гоша, Митяй, Костя и Вадик, герой горного спуска.

— Почему сразу герой? — недовольно сказал Вадик.

— Потому что слово «пострадавший» звучит хуже.

Никита посмотрел на Свету внимательнее. Усмешка с его лица не исчезла, только стала другой — более заинтересованной.

— Свет, ты, что ли?

— Ну Света. А что?

— Подожди-ка… Гаражи. Астры. Лариска с веником.

Света сначала нахмурилась, потом вдруг так расхохоталась, что Митяй даже перестал играть.

— Никитка?

— Он самый.

— Ничего себе! — Света оглядела его с головы до ног. — Ты же был мелкий.

— Это, я смотрю, у всех женщин первая радость — напомнить мужчине, что он когда-то был мелкий.

— А ты был не просто мелкий. Ты был мелкий и борзый.

— Борзость сохранил, — сказал Никита. — Мелкость прошла.

Ира с любопытством посмотрела на Свету.

— Вы знакомы?

— Ещё как, — сказала Света. — Был у нас во дворе один жених-цветовод. Клумбы обносил во имя любви.

— Народные цветы, — возразил Никита. — С общественной клумбы. Значит, всё было идейно правильно.

— Идейно он Машке астры подарил, — сказала Света. — Машка его дураком назвала и убежала. Тогда он эти же астры Лариске отдал. Практичный был мальчик. Цветы не пропадали.

— Не вижу преступления, — сказал Никита. — В стране был дефицит. Надо было бережно относиться к ресурсам.

Все засмеялись.

Света, уже разойдясь, подвинулась ближе к огню.

— Лариска потом с этим веником домой пришла, гордая такая. Я её спрашиваю: «Откуда веник?» Она говорит: «Никита подарил». Я говорю: «Жених!» А сама думаю: вот ведь деловой. С утра, наверное, пионер, днём двоечник, вечером уже кавалер.

— Ты ещё курила у окна, — сказал Никита.

— Я не курила.

— Курила.

— Держала.

— Сигарету?

— Для образа.

— Образ был сильный, — признал Никита. — Я потом неделю ходил и думал, что жизнь, оказывается, сложнее, чем казалась на математике.

— А ты ещё ко мне приставал: «Пойдём к гаражам», — вспомнила Света.

— Я не приставал. Я приглашал.

— На культурное мероприятие?

— Вроде того.

— Никит, тебе тринадцать было.

— Зато планы уже были взрослые.

— Планы у тебя были дурацкие, — сказала Света. — Но смешной ты был, это да.

Никита поклонился.

— Рад был оставить след в истории вашего подъезда.

Ира слушала и улыбалась. Ей нравилось видеть Свету такой — не только резкой, командирской, умеющей спорить с Вадиком и в нужную минуту доставать из рюкзака самое необходимое, а ещё и смешливой, дворовой, из какой-то своей прошлой жизни. Получалось, у Светы тоже были гаражи, астры, мальчишки и тайные истории, о которых Ира ничего не знала.

Это почему-то успокаивало. Люди сразу становились шире, чем казались днём.

Саша тем временем сел чуть в стороне, рядом с Ирой, но не слишком близко. Достал из кулька помидор, вытер его о футболку и протянул ей.

— Будешь?

Ира хотела отказаться — просто по привычке, чтобы ничего не брать первой, не вступать ни в какие маленькие обязательства. Потом посмотрела на помидор: тёплый, крепкий, с пыльной розовой кожицей.

— Спасибо, — сказала она и взяла.

Помидор пах солнцем и рынком.

— Мы их у бабки купили, — пояснил Саша. — Она сказала: «Берите, мальчики, свои, сладкие». А потом обвесила нас граммов на триста.

— Откуда знаешь?

— Лёня учится в торговом. У него глаз набит на несправедливость.

Лёня, услышав своё имя, обернулся.

— Я не в торговом, я в инженерно-строительном.

— Всё равно у тебя лицо человека, которого трудно обвесить, — сказал Саша.

— Меня легко обвесить, — признался Лёня. — Просто я потом долго смотрю вслед.

Ира рассмеялась.

Саша улыбнулся, но не стал развивать успех. Он вообще говорил спокойно, без нажима. После Валеры любое слишком уверенное мужское внимание вызывало у Иры желание немедленно отодвинуться — телом, голосом, лицом. А Саша будто ничего от неё не требовал. Просто сидел рядом, ел помидор, слушал чужие разговоры и иногда говорил что-нибудь негромкое и смешное.

— Ты откуда? — спросил он.

— Из Подмосковья.

— Мы тоже. Почти. Никита из Москвы, Лёня из Мытищ, я из Люберец.

— Ого. Серьёзная география.

— Да. Сборная средней полосы на южных сборах.

— А учитесь где?

— В МЭИ. Поэтому мы тут вроде как свои. Хотя лагерь на нас смотрит подозрительно.

— Почему?

— Потому что мы в лагере не живём. Мы рядом. Дикарями веселее.

— А питаетесь как?

— Научно, — сказал Саша. — Утром чай. Днём что найдём. Вечером макароны. Если день удачный — макароны с чем-нибудь.

— У нас сегодня были с тушёнкой.

— Богато живёте.

— У нас Вадик есть.

Вадик, услышав своё имя, строго сказал:

— Колбасу не трогать.

— Видишь, — сказала Ира. — У нас тоже не всё просто.

Митяй наконец взял первый аккорд и запел. Сначала тихо, проверяя голос, потом увереннее. Песня была старая, походная, про дорогу, костёр и то, что где-то там, за поворотом, обязательно будет что-то хорошее. Никита подхватил вторым голосом. Оказалось, пел он неплохо — не так мощно, как Митяй, зато с ленцой и улыбкой.

Света слушала, прищурившись.

— Всё-таки вырос, — сказала она негромко.

— Кто? — спросила Ира.

— Никитка. Был вредный мальчишка, стал вредный студент.

— А тебе он нравился тогда?

— Мне? — Света фыркнула. — Я старше была. Я на таких с воспитательной целью смотрела.

— А он?

— А он на всех смотрел с исследовательской.

Ира снова засмеялась.

Песня закончилась. Кто-то налил вина, кто-то подбросил в костёр веток. Ночь становилась гуще. Внизу, за деревьями, море шумело ровно и спокойно, будто знало все человеческие истории наперёд и ничему не удивлялось.

Вадик попытался сесть, поморщился и снова лёг.

— Саша, — сказал он, — ты человек новый, объективный. Скажи, у меня коленки сильно страшные?

Саша наклонился, посмотрел.

— Как после встречи с действительностью.

— Вот! — обрадовался Вадик. — А они смеются.

— Смеяться нельзя, — серьёзно сказал Саша. — Но запомнить надо.

— Зачем?

— Чтобы в следующий раз, когда кто-нибудь скажет «все ходят», ты уточнил: кто именно и в каком состоянии дошёл.

Вадик задумался.

— Умный человек. Оставайся.

Саша поднял кружку.

— Разрешение получено.

Позже, когда разговоры стали тише, а Никита со Светой опять вспоминали кого-то из общего двора, Ира отошла к краю поляны. Отсюда было видно море — чёрное, огромное, с тонкой светлой дорожкой от луны.

Она стояла, обняв себя за плечи. Ночью на горе становилось прохладно.

— Замёрзла? — спросил Саша за спиной.

Ира обернулась.

— Немного.

Он протянул ей свою рубашку.

— Накинь. Она, правда, пахнет костром, дорогой и немного помидорами.

— Богатый букет.

— Южный.

Ира посмотрела на рубашку и не сразу взяла. Было в этом что-то слишком простое: принять чужое тепло, не превращая его ни в долг, ни в обещание, ни в начало разговора, к которому она не готова.

Саша, кажется, понял паузу не хуже слов.

— Могу просто положить на камень, — сказал он. — А ты уже сама решишь, надо оно тебе или нет.

Ира почему-то улыбнулась.

— Нет, давай.

Она взяла рубашку и накинула на плечи.

— Спасибо.

Саша встал рядом, но не слишком близко.

— Первый раз в Крыму? — спросил он.

— Да.

— Ну как?

Ира посмотрела вниз, туда, где шумело море. Потом на огонь, на Свету, которая спорила с Никитой, на Митяя с гитарой, на Вадика, лежавшего как раненый герой, на палатки, на небо.

— Пока не поняла, — сказала она честно. — Но уже лучше, чем было.

Саша не стал спрашивать, что было. Только кивнул.

— Крым так и работает. Сначала ничего не понимаешь, потом вдруг становится лучше.

— Ты философ?

— Нет. Электрик. Но иногда маскируюсь.

Ира улыбнулась.

Они постояли молча. Молчание не было неловким. Оно было тёплым: с костром за спиной и морем впереди.

— Завтра утром, если встанешь рано, — сказал Саша, — можно спуститься к воде. Там почти никого нет. Море холодное, зато честное.

— Честное?

— Ну да. Сразу говорит, кто ты есть: герой или трус.

— А ты кто?

— Я обычно сначала герой, потом быстро трус.

Ира рассмеялась.

— Может, встану.

— Я буду у тропинки часов в шесть. Если не придёшь, я решу, что ты умный человек и спишь.

Он сказал это легко — предложил и оставил ей возможность отказаться.

Ира кивнула.

— Тогда, может быть, до шести.

— Может быть, — согласился Саша.

Когда они вернулись к костру, Никита как раз рассказывал, что астры тогда были «почти купленные», потому что он «заплатил моральным риском». Света смеялась и грозилась завтра найти Ларису через знакомых и восстановить историческую справедливость.

Ира села на своё место, кутаясь в Сашину рубашку.

— О, — сказала Света, заметив это. — Уже трофеи пошли?

Ира покраснела.

— Я замёрзла.

— Конечно, — сказала Света. — Все великие романы начинаются с плохого теплообмена.

Саша смутился.

— Это просто рубашка.

— Пока да, — сказала Света.

Никита посмотрел на Сашу, потом на Иру и усмехнулся.

— Сань, осторожнее. У них тут строгий женсовет.

— Я уже понял, — сказал Саша.

— И правильно понял, — подтвердила Света. — У нас после Валер всякие проверки усилены.

Ира хотела возмутиться, но почему-то не стала. Валера прозвучал уже не как боль, а как фамилия из старого протокола. Неприятно, но не смертельно.

— Проверки у нас выборочные, — сказала она, глядя в кружку. — Но строгие.

Света с интересом повернулась к ней.

— Вот! Человек возвращается к жизни.

— Я никуда не уходила, — сказала Ира.

И сама не сразу поняла, что это было почти правдой.

Митяй снова тронул струны. Никита подхватил. Саша сел рядом, чуть поодаль, и налил Ире чаю из закопчённого чайника.

— Держи. Для теплообмена.

— Спасибо, электрик.

— Обращайтесь.

Ира взяла кружку двумя руками. Чай был крепкий, дымный, с песком на донышке и привкусом костра. В Москве она такой пить бы не стала. Здесь он казался самым правильным напитком на свете.

Она посмотрела на огонь и вдруг подумала, что Света, наверное, была права: море помогает. Не сразу, не волшебно, не так, чтобы утром проснуться и всё забыть. Просто вокруг становится столько нового — людей, голосов, тропинок, запахов, смешных чужих историй, — что старая боль немного отодвигается. Не исчезает, но уже не занимает всё место внутри.

А где-то совсем рядом сидел человек, который не задавал лишних вопросов и умел молчать так, что становилось легче.

Для первого вечера в Алуште этого было более чем достаточно.