Синяя Борода. Глава 4. Мадам Бланш и Чума

Если бы я был мадам де Скюдери, уж как бы я расписал всё! Но я всего лишь старый глупый слуга, и пишу только то что видел сам. Уж как бы я расписал всё! Но я всего лишь старый глупый слуга, и пишу только то, что видел сам. Писем он нам не писал, и впоследствии не рассказывал мне о тех днях . Случалось ему изредка ненороком обмолвиться. И из его скупых слов я смог себе представить, но не могу описать… Всю тоску одиноких скитаний той зимы. Надежду сменявшуюся разочарованием. Всё новые нити, всё вновь приводившие в очередной тупик.
В Авиньон я добрался уже под вечер. Со ставшей уж привычной, равнодушной тоской, Я зашел в очередную «наилучшую гостиницу города». У хозяина, очередного  осточертевшего толстяка в вязаном колпаке на лысой макушке и с огромной связкой ключей на поясе, я в который раз за эту зиму осведомился о «прелестной полодой даме и её почтенном отце. Когда хозяин, сияя от радости, что может угодить, лучась подобострастием взялся описывать «именно такую даму, светоч красоты и зерцало добродетели» проживающую у него в «Золотом льве». Сердце мое ёкнуло от вновь пробудившейся надежды. Но в глубине души уже прочно угнездилась льдинка разочарования и неверия. Скольких дам повстречал я в сельских гостиницах. Какая-то часть меня уже настолько втянулась в эти поиски. Что мне стало привычным думать, будто так и пройдет моя жизнь. Длинные перегоны верхом, унылые одинокие ночи в чужих стенах. И призрачный лик моей Аделаиды, с каждым днём – всё более прозрачный и расплывчатый. Тень воспоминания о портрете. Случалось, задумавшись, я ощущал на своем лице мимическое движение, свойственное ей. Улыбнувшись – явственно вспоминал её улыбку. Или вдруг отчетливо видел, как Раскрываются  ее ресницы, и склоненная голова ее поднимается ко мне, как распускающийся на заре цветок. И взгляд очей её устремляется на меня, раня в самое сердце. В такие минуты мне казалось,  Что если я гляну в зеркало – то увижу там её лицо вместо моего собственного. Порою какое-нибудь движение моей руки напоминало мне о ней -  словно никто кроме неё не мог сорвать цветущую ветвь с дерева, скомкать кружевной платок или погладить животное. Всё, что я делал, напоминало мне о том, как это делает она. Она была всюду и всегда со мной… Но при том, мне всё труднее становилось представить что однажды, независимо от моего воображения, она подойдет ко мне, и скажет и сделает совсем не то, что я вспоминаю. И на вопросы мои к ней ответит словами, которых я сейчас не знаю – своими собственными словами, а не теми, что я в мысленных беседах с нею влагаю в ее уста. И голос ее, этого редкостного тембра страдающей виолончели услышу я наяву. Тогда как ныне он мучает меня, мерещится мне где то за спиною, на грани слуха. Шелестит, нежно воркует – но слов не разобрать. Словом, я думал о ней как о мёртвой. Она была так же нереальна, как Помона, что из года в год неутомимо мерцала мне свой вечно юной улыбкой, обернувшись в навеки застывшем мгновении своего летящего бега.
С таким настроением поднялся я  по скрипучим ступеням этой жалкой гостиницы и толкнул дверь убогой комнатушки. Посреди комнаты стояла она. Как видел я в мечтах засыпая – так подняла она на меня нежный взор свой и радость заплескалась в синеве дивных очей ее. Смейся надо мною, верный мой Жиль – я потерял сознание.
И не кто иной как она брызгала на меня водой из графина.
(Похоже это у господина барона сказалась наследственность. Как щас помню тётушку Лючию. При всей моей преданности господину Бернару, придется мне признать, что главной его бедою был избыток чувствительности. И все эти чёртовы бабы, его жёны, сразу нутром чуяли его слабость и вовсю этим пользовались. А уж особенно мадам Бланш – вот ведь кто самая шкура была из всех из них. Вот уж кому – ей бы мужиком родиться. Сталь у неё внутри была, Скажу я вам, из такого материала она была скроена – маршалов с его надо б делать.
 Зима прошла в унынии и тревоге. Мадам Жигоне хворала и грустила, всё бывало, глядит в окошко, поджидаючи господина барона. По весне, аккурат на Страстной неделе, в среду, «егда Иуда злочестивый, сребролюбию предашеся»… разрешилась она мальчиком, окрестили его Бенедиктом, в честь дедушки господина де Монрагу.
Не помню, как прошли сборы, что говорили мне её родители… Я был в каком- то тумане. Помню, я вёл её по лестнице вниз, к ожидавшей нас карете, и шлейф её духов окутывал меня. Она церемонно подала мне ручку – а мне вдруг захотелось сжать ее талию, властно притянуть к себе… сделать ей больно,  чтобы она жалобно запищала в моих объятиях. Она, что то почувствовав, обратила на меня свои кроткие глаза, и по их выражению я понял, как исказилось от сдерживаемого наряжения мое лицо. Она протягивала мне свою тонкую ручку – но я не принял её, а уцепился за перила, и сломал их. Нечто дикое и первозданное будила во мне моя нежная, хрупкая богиня…
Вот-вот, что то дикое моя хозяйка будила во всех мужчинах. Даже в этой размазне, бароне де Монрагу. В ту неделю, что он приехал, любовником госпожи был виконт де Совиньи . младший сын из знатного рода, без гроша в кармане – зато как одет!  Как лихо закручены его усы! Положим, он не так высок и статен, как этот слюнтяй, её покровитель, но какие манеры! А как он фехтует, как танцует! А как он щекочет щеку усами, когда целует! Мадемуазель с ним превесело проводила время, а деньги они брали у г-на епископа. Когда я сказала – покровитель, я имела в виду барона. И надо сказать, тут уж m-ll недурно пристроилась. В отличие от епископа этот не был толстым и лысым, и даже за свое покровительство покамест ничего не требовал. А ведь что вытворял святой отец – никогда бы не поверила, если б своими глазами не увидела. Он заставлял м-лль целовать его в такое место! И даже сосать там. Но и денежки платил немалые, хватало и на наряды мадемуазель, и на игру и выпивку виконту. Маменька мадемуазель, мадам Жибоме следила за дочерью как хищный стервятник, и вечно с тихим шипением вымогала себе долю от этих денег. Добровольно m-ll Бланш ей бы ничего не дала, но та шантажировала. Сначала угрозами рассказать г-ну епископу про виконта, а затем – г-ну барону про них обоих, а также об остальных ее подвигах. Так что г-ну барону оставалось только удивляться столь сильной привязанности девицы Жибоме к своей маменьке. И снабжать деньгами не только возлюбленную но и её гнусную семейку старого хрыча бригадира Жибоме и мерзкую каргу.
Дорогу в Париж я помню – она сидела напротив меня, очень прямо на краешке сиденья кареты, держась за острый локоть своей маменьки. На ней была кружевная шляпка с множеством голубых лент и искусственных цветов, в сочетании с простым дорожным платьем придававшее ей вид пансионерки, только едущей из монастыря. Также как у вчерашней школьницы, были широко  распахнуты ее милые глаза, с наивным удивлением взиравшие на открывавшийся перед нею мир.
Я не мог оторвать взора от ее дивного лица, и сердце сжималось от нестерпимой нежности, и смутного предчувствия несчастья. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я покажу ей Париж, я введу е в свет. Ах, если бы я был свободен. Я похитил бы её у всех, у всего мира. Поселил бы в замке Гийет и мы жили бы там вдвоем, как Адам и Ева, в нашем раю.
На пути мы останавливались трижды. В Мане, Аффетуозе и Ревиере. Я помогал ей выйти из экипажа, и каждый раз, как она опиралась на мою руку, волна страсти накатывала на меня. Мне хотелось сжав ее в объятиях уронить ее прямо в дорожную пыль и овладеть прямо здесь и сейчас у всех на глазах. Я провожал её до двери комнаты в гостинице и терял рассудок, какой то туман заполонял мою голову. И теперь я понял примерно, что ощущали менады одержимые Вакхом, это безумие… хотя и не пил ни капли, никогда такого не было со мной ранее…
Но она тихо и непреклонно захлопывала дверь у меня перед носом. С тоской я вспоминал ту ночь в Гиеетте, когда она сама пришла ко мне. Но теперь – теперь, я не ощущал себя сказочным принцем. Своим поведением она давала понять, что у меня есть некие права на нее, но… На пороге ее комнаты, мне всякий раз казалось, что я вижу эту женщину впервые. Было в ее облике нечто такое,,, скромность, целомудрие, величественная тихая власть невинной девы… Нечто такое, отчего становилось невозможным сделать ещё один шаг  - в ее комнату, к ее ложу… Сама мысль об этом казалась кощунственной. Так я и проводил ночи без сна, вздыхая и сочиняя бездарные стихи. А утром видел ее вновь напротив себя, и встречный ветер играл её локонами. Порой в синих очах её я видел затаенную грусть – наверное бедняжка вспоминала о том, что я женат, и счастье для нас невозможно.
До Парижа мы домчались страх как быстро – уже на четвертый день пути. Наш покровитель не скупился, Нанимая самых лучших лошадей, и меняя их чуть ли не в каждой встречной деревне. Эх, дурра моя барыня – полюбил бы меня такой щедрый и благородный господин – так я б ему отплатила не тем, чем она. Хотя её тож можно понять, кому понравятся такие безвольные слизняки, хучь и богатые. В Майне  m-ll нашла сбе в аманты проезжего гасконца, пившего вино в зале постоялого двора. Похоже он был из дворян, хотя вид у него был изрядно обшарпанный. Впрочем этот долговязый брюнет с голодными глазами бродячего кота был весьма сксапилен. Вообще, m-ll больше предпочитала как раз таких парней – лет 18 – 20, юных, пылких и неизбалованных женским  вниманием. В мужчинах она терпеть не могла пресыщенности, записных ловеласов не приваживала. Парень, понятное дело, без ума втрескался в госопжу, и наутро мы едва от него отвязались. Он надумал ехать с нами в Париж. Не то что виконт Совиньи, который по-моему вздохнул с облегчением когда m-ll отбыла. Но какая всё таки рохля этот барон Монрагу! Собирая чемоданы я наклонилась и выпятила зад прямо ему под нос. И что вы думаете? Ущипнул он меня? Ну, на крайняк, хотя бы шлепнул пусть бы и со словами «А ну ка подбери свои сокровища голубушка!» Нет! Нет, он меня совсем не заметил. Он продолжал как ни в чём ни бывало томно пялиться в потолок, будто там нарисована сама Матерь Божья, со всеми святыми в придачу. Тютя недотепанная!
В Аффетуозе она путалась с каким то здоровым хлыщем из Прованса – такой крупный полноватый блондин, всё похохатывающий каким то сальным смехом и пускавший скабрезности изо рта  и громкие ветры из зада. Он прижал меня в углу какого то чулана, от бывают ж такие жеребцыЮ и на меня его хватило и  м-лль осталось, да так, что она не жаловалась. Ещ она успела спутаться с тамошним бургомистром. То был противный  жирный старикашка, вечно ей денег не хватало. Господин Рохля ей ни в чём не отказывал, но не попросишь же денег на подарочек любовнику. А обмануть его насчет денег оказалось невозможно Не пойми как, но вообще то он очень даже умный показалось мне, на мякине не проведешь.  Странно всё ж таки, как при том мадемуазель удавалось его так долго морочить.
А в Ривьере она связалась и вовсе с какой то бесцветной личностью. Какой то никакой, вроде бы еврей, но при том…
Записи эти я нашел в ларце на чердаке. Вперемежку там лежали листы из дневника моего покойного хозяина, выдержанные всё в том же духе. К сожалению, большая часть листов потерялась, а я всё бывало плакал, читая трогательные описания их жизни в Париже. То он ей пел серенаду поздней ночью, а она стояла на балконе и лунные блики танцевали в её волосах, тогда как лицо её было скрыто тьмою как вуалем и только страстным огнем блистали взоры её. То, на балу, где всех затмевала она красою, вел он её в сложных фигурах менуэта, и шелка её одежд льнули к нему, словно нежные руки. И король был пленен ею, и множество страниц исписано об том как терзался барон муками ревности, выпавшими на его долю и восхищался тактом, с каким тактом красавица отвергает царственные притязания.  Длинная это была повесть и всё там есть и пикники на берегах Сены вдвоем, а далекие верховые прогулки и какие то дурацкие салонные игры. А в центре всего она, Аделаида, Помона. Плакал я, читая сцену в ее будуаре, когда вечером Бланш дразнит его, манит своей близостью так, как она одна умеет. Сколько страстного томления, даже в моих старческих жилах быстрее бежит кровь, как прочту это место. А затем она, разыграв оскорбленную невинность, гонит его прочь, и дуется затем неделю и вымогает себе бриллиантовое колье.
Невдомек мне и по сей день, как это господин барон нашел дневники горничной Анетты, и когда он прочел их. Удивительно что горничная вообще умела писать. Понятно, что узнал он об о всём об этом уже после свадьбы, не женился бы он на м-лль Бланш, зная за ней такое.  Может, они поразили его как удар грома, а может, он и сам уже обо всем догадался… и читал их с мрачной усмешкой, появившейся на его лице 10 сентября 1658 года, и не сходившей с него с тех самых пор как он застал мадаме Бланш с
Впрочем, по порядку.
Горничная описывала совсем иную жизнь своей госпожи. Закрыв дверь за отуманенным любовью бароном мадемузель тут же давала указание Анетте в другую дверь ввести очередного любовника. Подобно героиням новелл Гептамерона, прятала она их и в шкафу, и за портьерами, и в молельне под алтарем, и один дьявол ведает, где ещё. Переодевшись то пажом, то субреткой, скользила она по вечерним улицам навстречу всё новым приключениям. Выступив перед влюбленным Бернаром в роли недосягаемой звезды, в следующий миг уж принималась она ублажать свою земную плоть.  Потомки потеряли в дневнике Анетты увлекательный авантюрный роман. Я же повторить все это не берусь. Не хватает мне злого её язычка и незаурядных способностей новеллистки. Да и противно мне вообще то.
Запомнилось впрочем, что короля  она отвергла лишь напоказ на людях, как и подобает светской даме, назначив ему свидание тем же вечером. У знатных дам есть тайные сигналы цветами. Держит себе дама букет, а там чо то типа Алая роза – взаимность, жасмин – вечер, тигровая лилия – у меня дома, в общем я само собой этот шифр не выучил, ни к чему мне. По словам Анетты м-лль  Бланш надоела королю уже через неделю – его величество вовсе не отличался постоянством в своих пристрастиях.
Перечитал сии строки, и мысленно попрекнул себя за лицемерие и фарисейство. Могу ли я бросить камень в эту женщину. Тогда как сам, старый козел, было дело, изменил моей удивительной, добрейшей, прекраснейшей из женщин – Марте. Всё то вертихвостка Мариэтта устроила. Да, точно, умеют же эти чертовки вертеть своим задом прямо под носом у мужчины. Делая вид что пол моют. А впрочем, пожалуй я слишком много тут пишу о самом себе, тогда как будущим потомкам конечно ж интересно читать о главном герое сей назидательной новеллы.  Как родился у нас младший сынишка. Помнится призвал меня к себе доктор Маттеус и говорит. Так и так, мол , Жиль, послал  Господь много деток тебе и супруге твоей. Но, дескать, все хорошее быстро кончается. Супруга твоя, говорит, марта, так и такое дело, что больна. И больше ей деток иметь нельзя. Понимаешь, говорит, остолоп, о чём я? Я и ответствовал, что не понимаю. Коли не пошлет нам Бог деток, то я то тут при чем, и чего могу тут поделать, насупротив Господней воли? Доктор покашлял так смущенно и говорит. Ты, Жиль, побереги Марту.
Я отвечаю, ну само собой, поберегу, а что делать то надо? Доктор обозвал меня ещё раз тупицей, и простыми словами объяснил, чего наоборот не надо делать. Меня как прям оглушило, прям убей мене Бог лопатой, если я понимаю, как же теперь жить. Ну… без этого , без всего. Спрашиваю доктора, мож можно чё поделать. Вона гулящие бабы чё вытворяют, а деток у них и не так уж и много один, два. Так что современной наукой, грю, не доказана прямая связь между этим… и зачатием детей. Ну то есть есть, не не кажный же ра….  а доктор молчит. И смотрит на меня как на тупого барана. Понял я, что несу околесину и заткнулся. И так ота меня с Мариэллой и бес попутал, а теперь то успокоился я. Теперь то что…  Вот мемуары пишу, на внуков любуюсь,  а Мариэллу нет нет да вспомню. Огонь девка была.