Глава 5. Мадам Жигоне и Чума

А мы вот себе потихоньку жили да поживали. Марта обрадовала меня вестью, что у нас опять будет ребенок. Это после шестилетнего то перерыва. Само собой, я опять имел задушевный разговор с доктором Маттеусом, наказывавшим мне беречь Марту. А то как же, само собой! Бенедикт у госпожи баронессы рос крепеньким и здоровым. И словно бы все невзгоды о нас позабыли, за  исключением одной – отсутствия г-на барона. Лето выдалось жаркое и засушливое, я уходил купаться на пруд и отдыхая на васильковом лугу всё думал. Как то он там один, в  Париже.  А эти нежные летние сумерки – они созданы для любви! Хорошо ему там, в столице. А у нас тут тишь да скука.
Впоследствии сожалел я о тех счастливых днях, которые не ценил. Дает Господь Вседержитель людям  мир и покой, а они ропщут. В наших краях начался мор. Доктор Маттеус  обозвал ту болезнь вирусным…. Кажись гематитом. Но по моему это была самая настоящая чума. Чума входила в деревню, косила всех подчистую . А затем , выйдя с другой стороны направлялась в соседнюю. Многие издалека видели Чуму, то была страшная женщина, высотой с дерево, в синих одеждах и с синей кожей. И вместо человечьей головы, на плечах у нее сидела голова грифа –падальщика. И за версту от нее разило падалью, и те кто видели её издали и успели убежать, говорили что никак они не могли отстирать свои одежды от той вони, и приходилось выкидывать. А вместо рук у неё были огромные грабли, и шарила она теми граблями по земле, и кого зацепит, того и волочет к себе. .и пожирает.
А иные говорили, будто бродит она в облике старой нищенки, а иногда под видом маленькой тощей сиротки. И кто пожалеет её и кинет монетку, тому норовит поцеловать руку, а на другой день тот человек уже и горит в лихоманке. Дескать узнать её можно по синим губам и крови, сочащейся из под ногтей.
Доктор Маттеус, слыша такие речи, презрительно фыркал. И говорил что чума похожа на крысу. Когда его спрашивали, почему он так считает, он начинал рассказывать про некоего доктора Николаса Калпеппера. И лицо его принимало выражение искреннего восхищения.
Впрочем, видать, в глубине души он также как и мы все, боялся синей женщины. Поскольку велел выставить на границе владений Монрагу стражу, и никого пришлых не пускать. Богатых и бедных, равно. Он даже запретил крестьянам общаться с торговцами. И фермер, застигнутый на том, что берет деньги из чумного камня в плату за продукты, в тот же момент был изгоняем из владений Монрагу. Не то, чтоб, навсегда, но на время «пока не пройдет чума.»
Мадам Жигоне бесилась и бранила доктора, говоря, что этак Гийет останется и вовсе без людей. На что г-н доктор отвечал, что ещё вернее Гийет останется без  людей когда придет чума. Но, невзирая на карантин, учиненный г-ном доктором, чума всё же пришла.
Сначала – в деревушки крестьян. Обойдя их бедные хижины, зашла и в сам замок.       Господин доктор, едва завидев больного чумой слугу – жалкого раба, убиравшего нечистоты, тут же поднял тревогу. Слугу безжалостно выкинул в поле умирать. А мадам баронессе настоятельно советовал удалиться на время чумы на мызу. Но мадам Жигоне, давно уже раздраженная самоуправством доктора, заявила что в её отсутствие всё разворуют. Какового полнейшего разорения доктор по видимости и добивается. И наотрез отказалась.
Тогда Марта попросила мадам баронессу отпустить хотя бы детей на мызу, под её, Марты присмотром.         Но в последнее время что-то дружба мадам Жигоне с Мартой дала трещину. И мадам ей не позволила, язвительно добавив, что, впрочем, саму Марту она не держит. И чем скорее Марта исчезнет с её, баронессы глаз, тем, мол, лучше. И в тот же день Марта прицепилась ко мне, ноя и изводя ворчанием. Я тут же согласился отвезть её куда она пожелает, хоть в Африку к маврам.
Так что, на другое же утро я погрузил всех ребятишек в подводу, и вместе с Мартой отвёз их на дальнюю мызу. Там как раз приспело время солить капусту. Так что Мартушка и там без дела не осталась, не говоря уж о том, что  масло и сметану с того дня стали привозить с мызы в два раза гуще и жирнее. Давно надо было это Марте поручить, а то тамошние девки вконец заворовались.
Так вот, в чуму моя Мартушка и все дети остались живы- здоровы. За что я ежевечернее благодарю Бога, доктора Маттеуса и святого Николаса Калпеппера. А вот сам я заразился…
В замке заболели все поголовно – и мадам, и детки. И мёрли люди как мухи. Уберегся один доктор Маттеус. Скажу я вам, доктора нашего словно подменили.  Сколько самоотверженности, стойкости, благородства проявлял он всегда. Не он ли сидел дни и ночи две недели у постели господина Бернара, пока не прошёл кризис? Не он ли, по первому зову вылезал из тёплой постели в два часа ночи, и тащился в промозглую мглу по скверным дорогам, принять роды у жалкой крестьянки. Или прооперировать ничтожного мальчишку пастуха. А как смел и бесстрашен был наш доктор! Когда, бывало первая мадам Жанна впадала в приступ белой горячки, и пока господин барон отвлекал её внимание, кто, как не доктор Маттеус тигриным прыжком бросался сзади ей на плечи и крепко скручивал ей руки.
Говорю е вам, доктор Маттеус был бесстрашен и любил людей. Но чума изменила его сердце, он струсил и ожесточился. Он затворился во флигеле, на дальнем краю двора. И никого не впускал к себе, питаясь сухарями и солониной. Он боялся что кухонные служанки занесут ему заразу. Он стал жесток и циничен – он велел вырыть большие ямы наполнить их известью и туда бросать трупы. Это добрых то христиан, скидывать в одну яму, как дохлых собак! И в эту же яму велел бросать мусор и помои.
Разговаривал он с нами через закрытое окно, выкрикивая свои медицинские рекомендации из-за запертых ставней. Лечение больных он осуществлял дистанционно. Спросив «Чума?» и получив утвердительный ответ, он советовал положить больного на открытом воздухе подальше от домов. И щедро выдавал огромные бутыли дурно-пахнущей и прегорькой микстуры.
Для меня так и осталось загадкой, из чего он изготовил снадобье и каким образом он пополнял нехватку ингредиентов. Но запасы его были поистине неисчерпаемы. Даже для лечения баронессы он не изменил своего обыкновения. И проорав посланцу наставления для мадам, побольше пить жидкостей и окурить помещение серой, передал очередную бутыль микстуры. А ведь он был искренне привязан к маленькой Бланш. Но и её, младшую из детей хозяина, доктор не навестил на ложе болезни. Только горестно охнул, когда ему сообщили о её смерти.
Стоит ли говорить, что и мне он передал свою микстуру и добрые пожелания.  Да, доктор наш малость со странностями. Имел диковинную привычку, принимая больного, на руки натягивал перчатки, будто на соколиную охоту собрался. А во время чумы так и взял манеру укутывать все лицо шарфом. Небось чума таки и его достала, но только мозги малость повредила.
Впоследствии он сказал, что у меня крепкая курпуленция имеющая хороший иммунитет. (Я специально в тот же вечер записал научные слова,  потому что человек должен учиться всю жизнь, расти над собой, как говорил… Эх болтлив я стал к старости, полюбил цитатами щеголять.)
Без чего от одной микстуры проку бы не было. Так или иначе, я пережил эти тяжкие дни. И был редким исключением среди заразившихся – я выжил.
Кюре приходил к Маттеусу, и, стоя перед закрытой дверью, упрекал того в гордыне и эгоизме. И велел вылезать, не отделяться от всей паствы. А этот богохульник доктор порекомендовал кюре прекратить свершение таинств причащения и миропомазания на весь период эпидемии! Ещё лучше, сказал доктор, вовсе прекратить службы. Но поскольку он знает, что на это всё равно никто не согласится. То, может быть, хотя бы добрейший господин кюре будет так любезен, и вместо вина будет наливать причащающимся  рюмку его, докторовой микстуры? Понимает ли дражайший господин кюре, что использование одной и той же ложечки для всех причастников способствует распространению зараз, равно как и целование креста? И вообще, в такое время, как теперь, окуривать церковь надо бы не ладаном а серой.
Все мы, присутствовавшие при этой сцене так и обмерли в страхе и трепете. Тут доктор, в запале ораторствования приоткрыл окно. И в лицо патеру ударил густой столб едкого серного дыма! Vade retro! Satana!  Возопил косподин кюре, и поспешил прочь. Поминутно оборачиваясь и отмахиваясь крестом от преследовавшего его сатанинского смрада.
На другое утро он произнес проповедь о том, что в такие времена как теперь, следует припасть к лону матери нашей церкви с мольбою обратив свои взоры на небеса. Откуда, единственно, и сможет прийти к нам спасение. Великий мастак был по части речей, наш тогдашний кюре, царствие небесное. Он тоже помер тогда от чумы.
Я перенёс жестокий кризис, выпил наверное несколько ведер микстуры, потом мне малость полегчало. А к осени и вовсе оклемался. Но я был слаб, как котёнок. И толку с меня было мало. Я бесперечь плакал от слабости и боли. А ещё от жалости ко всем нашим людям, особенно к деткам баронессы. Они были мне как родные – всё, бывало, возились кучей, на полу, игрались вместе. А самые младшие всё то цеплялись за Мартин подол. Так что я и не разбирал больно то, где мои, а которые баронские.
И до того тяжко мне было смотреть, как  они мучаются хворобой и горят в жару. Ох, как бранил я Маттеуса, чтоб он помог им. Как я пичкал их этой поганой микстурой – и как покорно глотали они её, бедные овечки! Но им ничего не помогло, и один за другим померли бедняжки. Души их улетели к Отцу нашему. И теперь они ангелочки там, в обители Его. Жиль, Поль, Мари, Луиза, Бланш. И Бенедикт, бедный малютка. Следом за ними скончалась и мадам.
В самом начале эпидемии она послала гонца к господину барону в Париж. Но по дороге дуралей заразился чумой и помер. Потом она послала ему еще вестника, уже будучи больна.
 И вот, когда я сидел в замке сыч сычом, один, с горсткой уцелевших слуг.  В один из сентябрьских ещё погожих дней, по дереву навесного моста процокали копыта. В ворота въехал одинокий всадник – то возвратился барон Монрагу.
Почему ты привязалась ко мне раньше срока. Зачем стоишь над могилами близких. Незримая для других, но такая явственная для меня? Уходи, не спи на двуспальной моей кровати, рядом со мной. Неужели лишь потому, что это место пустует? Зачем ты лежишь там, где рядом со ною должна бы лежать  Она? Придет ведь твоё время, зачем ты торопишься. Почему другие люди смотрят в глаза Жизни, а я в Твои? Закрой, закрой их, отвернись! Не кутай снегом голову живую! Я только жизнь,  люблю и существую…. Чёрный ворон – я не твой!