1909 май начались Русские сезоны в Париже

19 мая 1909 г.н.с. Париж: «Русские сезоны» волнового героя Дягилева - Карсавина и волновой герой Нижинский приводят публику в необыкновенное состояние

В парижском театре «Шатле» волновой герой Сергей Дягилев (см. 19 марта 1872 г.с.с.) представил вечер русских балетов – это начало «Русских сезонов», принесших России славу великой театральной державы. Об этом я уже писал выше (см. Игорь Стравинский 17 июня 1882 г.).

Носова «Балерины»:

Русский сезон в театре Шатле открылся 19 мая 1909 года. Накануне, на генеральной репетиции балета «Павильон Армиды», сошелся весь культурный Париж. Здесь были Актав Мирбо и Анри де Ренье, Огюст Роден (см. 17 ноября 1917 г.н.с.), Камилл Сен-Санс и Морис Равель, итальянская певица Лина Кавальери и американская танцовщица Айседора Дункан…Символом и эмблемой первого русского сезона стал портрет Анны Павловой, написанный Серовым (см. 19 января 1865 г.н.с.) для афиши гастролей русского балета в Париже. На этой афише мы видим Павлову в позе знаменитого павловского «певучего» арабеска. Расклеенные на круглых вращающихся будках афиши с серовским рисунком ночью осторожно снимали молодые художники и уносили в свои студии, чтобы хранить как драгоценность. Случалось, что этими афишами торговали букинисты. Но самой Павловой в Париже еще не было. Она танцевала в Берлине и не спешила попасть к премьере дягилевской антрепризы, уступив роль Армиды молодой танцовщице Вере Каралли.

Балерина Тамара Карсавина описывает день 19 мая по-другому:

Т.Карсавина «Театральная улица. Воспоминания», М., Центрполиграф, 2004:

Чрезвычайно живое, хотя и не слишком утонченное описание того, что происходило среди публики в тот первый вечер, когда мы с Нижинским танцевали это pas de deux, я позаимствовала у Михаила, нашего курьера: «Но когда вышли эти двое... Боже мой! Я никогда еще не видел публику в таком состоянии. Можно было подумать, будто под их креслами горел огонь». Я осознавала, что вокруг меня происходит нечто необычное, чему я не могла дать точного определения, нечто столь неожиданное и огромное, что способно было напугать. Все мои чувства были словно затуманены в тот вечер. Привычные барьеры между сценой и публикой рухнули. Двери, ведущие за кулисы, со всеми своими хитроумными замками и строгими надписями оказались бессильны. В антракте сцена так заполнилась зрителями, что по ней стало трудно передвигаться. Мы с Нижинским с трудом нашли место, чтобы по обыкновению отрепетировать па и поддержки перед выступлением. За нами следили сотни глаз, до нас доносились обрывки восклицаний: «Он — чудо» или «C'estelle!». (Это она!) Затем полное напряжения ожидание в кулисах, когда мне казалось, будто я всем телом ощущаю удары своего сердца. Нижинский расхаживал взад и вперед своим легким кошачьим шагом, сжимая и разжимая руки. Перед нашим выходом на сцену появился Дягилев и напутствовал нас: — С Богом!
Тогда-то с публикой и произошел тот удивительный феномен, который так красочно описал Михаил. Затем все смешалось в радостной суматохе, снова толпа хлынула на сцену, какая-то изысканно одетая дама перевязала мне рану на руке тонким, как паутинка, носовым платком — я порезалась о драгоценные каменья, которыми был расшит кафтан Нижинского. Дягилев прокладывал себе дорогу через толпу взывая: — Где она? Я должен ее обнять.
С этого дня он стал называть нас с Нижинским своими детьми. Кто-то спросил Нижинского (см. 17 декабря 1889 г.с.с.), трудно ли парить в воздухе во время прыжка; он сначала не понял вопроса, затем чрезвычайно вежливо ответил: «Нет, нет, совсем не трудно. Нужно только подняться в воздух и немного задержаться». Утро следующего дня было жарким и прекрасным, как, впрочем, и все дни нашего пребывания в Париже. Я не помню ни облачка на небе. Июнь словно околдовал весь город, его красновато-золотистый отблеск, окрасивший всю атмосферу, проник и в наши сердца. Подобно тонкому аромату духов, пропитавшему одежду, он проник даже в темные коридоры «Шатле».