Омут другой жизни

Часть 1. Незабываемое Рождество.

История с потерянной сестрой не отпускала меня. Особенно потрясало то, КАК я увидела прошлое - не как смутные образы, а с пугающей телесной достоверностью, будто провалилась в тот роддом сквозь время. Мысли возвращались к этому снова и снова, но рациональных объяснений не находилось.

То видение пришло внезапно, как удар молнии среди ясного неба. Забытая на двадцать лет трагедия - смерть сестрёнки в роддоме - предстала передо мной в новых, жутких подробностях.И теперьвсе это жило во мне как открытая рана. Каждый раз, вспоминая то видение - как будто кто-то вручил мне кусок чужой памяти - я чувствовала, как земля уходит из-под ног. Я ЗНАЛА, что видела правду, но... А если это была всего лишь галлюцинация? Если мой разум, не вынеся горя, выдумал эту сложную историю с подменой? Не просто узнала - именно вспомнила, всем телом, каждой клеткой. И теперь этот шок не отпускал меня."Я ДОЛЖНА узнать ответ!"- твердил мне мой разум.

В Греции мы обосновались в лихие 90-е, спасаясь от экономического краха на родине, в нашей жизни будто появился новый отсчёт. Отец устроился в немецкую фирму по специальности, брата определили в греческую школу. Мама осталась ухаживать за бабушкой, появляясь у нас лишь наездами. Я работала за шестьсот километров от Афин, где жили отец с братом, и редкие встречи стали для нас драгоценными.

Перед тем Рождеством (в Греции его, как и везде в Европе, отмечают 25 декабря) я особенно ждала семейного тепла. Мама обещала приехать. Но всё изменил случайный разговор на работе.

Двое коллег с горящими глазами рассказывали о ежегодной поездке в Спарту, в некий монастырь, где на Рождество появлялся старец Павлос - человек, по их словам, святой жизни, способный ответить на любой вопрос. Их восторг был заразителен, но я отказалась - семья ждала.

Когда коллеги заговорили о старце Павлосе, во мне что-то откликнулось. Не надежда - что-то более древнее и сильное, как инстинкт утопающего, увидевшего спасательный круг. Вдруг этот человек действительно мог подтвердить: да, твое видение было истинным, сестра жива. Вдруг он назовет место, где она сейчас.

Я представляла, как падаю перед ним на колени: "Скажите только одно слово - да или нет. Я больше ничего не прошу". Мне было не нужно чудо - мне нужно было подтверждение, что я не сошла с ума, что те картины прошлого, которые я видела, были реальностью, а не плодом больного воображения.

Но страх оказался сильнее этой жажды. Что, если он скажет "нет"? Что если развеет последнюю иллюзию? Поэтому я отказалась от поездки - трусливо прикрывшись семейными планами. Хотя в глубине души уже знала: однажды мне придется встретиться с этим старцем. Не тогда - так в другой раз. Потому что вопросы без ответов, как незаживающие раны, всегда дают о себе знать."


23 декабря.Дорога в Афины медленно погружала меня из золотистого зимнего дня в вечерние тени. С каждым оборотом колёс привычный мир терял чёткие очертания, а в грудной клетке разгоралось странное, болезненное нетерпение. Ладони прилипли к рулю, а сердце выбивало странный ритм: "жи-ва-не-жи-ва", словно знало то, что мой разум отказывался понимать. Я не понимала, что именно ждало меня впереди, но знала одно: это важнее всего, что было в моей жизни до сих пор."

Как мотылёк, загипнотизированный пламенем свечи, я неслась навстречу своей судьбе. Разум был слеп, но каждая клетка моего тела трепетала, улавливая незримый зов. Где-то за горизонтом мерцал огонёк - не городской огонь, а нечто древнее, первобытное, звавшее меня именем, которое моя душа забыла, придя в этот мир.

Когда тормоза взвизгнули перед домом в Глифаде, реальность на мгновение померкла. Я вышла из машины, и праздничные гирлянды на соседских домах вдруг показались мне жалкой подделкой - фальшивым светом, который не мог рассеять тьму, сгущавшуюся во мне.


Переступив порог квартиры, я застыла как вкопанная. Картина, открывшаяся моим глазам, напоминала последствия урагана - разбросанная одежда, горы грязной посуды, хаос, который даже бардаком назвать было трудно. Отец и брат, сияя улыбками, радостно встретили меня:

- О, наконец-то! А мы тебя ждём- ёлку наряжать!

Ёлка. Это слово подействовало на меня как красная тряпка на быка. В глазах потемнело от внезапной ярости - значит, кроме уборки этого апокалипсиса, мне ещё предстояло играть в рождественскую фею? После месяцев каторжной работы? Нет уж, спасибо.

Резко набрала номер коллеги:
- Слушай, я еду с вами. Через полчаса буду в Коринфе. - Отрезала я, даже не поздоровавшись.

По лицам родных пробежала тень подозрения. Не дав им опомниться, бросила через плечо:
- У вас ровно два дня, чтобы привести этот свинарник в порядок. А ёлку сами нарядите!

Хлопнула дверью прежде, чем они успели раскрыть рты.

Дорога до Коринфа промелькнула незаметно: вечернее движение словно расступилось перед моей решимостью. Затем — три долгих часа ночной езды, пока впереди, в свете фар, не проступили мрачные очертания монастырских стен. Они возвышались непривычно высоко, угрюмо и массивно — скорее напоминая крепость или тюрьму, нежели святое место.

Тяжёлые ворота со скрипом впустили нас внутрь. В отблеске автомобильных фар мелькнула фигура мужчины: он молча указал на парковку. Вскоре какая;то женщина, возникшая словно из тени, провела нас в крохотный домик;бытовку. Внутри нас встретили четыре узкие кровати, умывальник и пронизывающий холод, от которого стыла кровь. Мы улеглись спать, не раздеваясь, укрывшись тонкими одеялами, пахнущими пылью и нафталином.

Утро принесло неожиданное решение: до вечерней службы мы отправимся осматривать Спарту. День прошёл в странном раздвоении чувств: восхищение древними руинами боролось с нарастающим беспокойством. Мы заглянули в таверну, прогулялись по парку, смеялись — но где;то в глубине души уже шевелился холодный червь сомнения, не дававший полностью отдаться отдыху.

К моменту нашего возвращения служба уже шла. Монахини, встретившие меня у входа, вручили платок — его следовало повязать на голову так, чтобы ни один волос не выбивался наружу. На мне были джинсы и длинное пальто поверх них. Поначалу монахини заупрямились: в штанах женщине не положено входить в храм. Однако коллеги сумели их переубедить, уверяя, что моё пальто вполне сойдёт за юбку, — и в конце концов путь внутрь был открыт.

Служба оказалась на редкость необычной. Ритуалы, хоть и не слишком явно, но заметно отличались от привычных православных обрядов. В углу храма расположилась большая семья прихожан: мужчина и женщина, а вокруг — человек восемь детей разного возраста. Особенно выделялась мать: она молилась с какой;то отчаянной яростью.

Сначала я не могла понять, какой странный звук сопровождает всю службу. Лишь спустя мгновение до меня дошло: женщина билась головой об пол — методично и неумолимо. Глухие удары раздавались в такт молитве: «бум;бум;бум;бум», — монотонно и пугающе.

Тем временем священники размахивали кадилами вокруг главного иерея, к которому выстроилась небольшая очередь для причастия. Коллеги подтолкнули меня в ту же сторону, настаивая, что и мне следует причаститься. Я попыталась возразить: напомнила, что к причастию допускают лишь после трёхдневного поста, — но мои слова остались без внимания.

Я не стала целовать руку священника, заметив, как до меня её истово лобызали другие прихожане. Вместо традиционного причастия с ложки мне вручили небольшой пластиковый стаканчик с вином — такие же получили и остальные. Кто и что наливал в эти стаканчики, я разглядеть не успела. Служки строго проследили, чтобы содержимое было выпито до дна, после чего мы отошли в сторону.

Весь этот обряд показался мне каким;то театральным, почти маскарадным. Он разительно отличался от тех православных служб, на которых мне доводилось бывать в Греции, — а случалось это нередко, ведь религия здесь занимает важное место в жизни общества.

Постепенно начало темнеть, и мне показалось, что служба близится к завершению. Но когда хор запел торжественный гимн, у той самой женщины, что билась головой об пол, изо рта пошла пена. Это не был приступ эпилепсии — то был подлинный религиозный экстаз, пугающий в своей исступлённости.

Вид столь фанатичного проявления веры заставил меня внутренне содрогнуться. Я постаралась успокоить себя мыслью, что это, вероятно, единичный случай. Однако служба всё не заканчивалась — и с каждой минутой она всё меньше напоминала традиционное христианское богослужение.

Внезапно ко мне подошла монахиня и, не говоря ни слова, решительно потянула к выходу. К счастью, коллеги успели пояснить: она ведёт меня к старцу.

Монахиня долго вела меня по запутанным переходам между какими;то строениями, мало напоминавшими привычные монастырские здания. Откуда мне было знать, как выглядит монастырь изнутри? Наконец мы поднялись по каменным ступеням к тяжёлой двери, и монахиня, чуть ли не втолкнув меня внутрь, оставила одну.

Внутри царила полутьма, лишь тускло мерцала лампада, распространяя аромат каких;то благовоний — но не привычного ладана. С трудом я разглядела в углу, у печки, монаха, которого называли старцем. Он выглядел вовсе не старым, а скорее моложавым, хотя густая борода занимала половину лица. У него совсем не было морщин: гладкая кожа вокруг глаз и на лбу — даже какая;то неестественно гладкая, особенно лоб. Лицо его оказалось так близко, что, несмотря на полумрак, я отчётливо его рассмотрела.

Я попыталась заговорить, но слова застряли в горле. К горлу подкатил тяжёлый ком, голова закружилась, дыхание перехватило. Монах смотрел мне в глаза и улыбался — улыбкой блаженного, отрешённой и пугающей. Головокружение усиливалось, мысли путались, я почти забыла, зачем пришла сюда. Собрав остатки сил, я всё же выговорила по;гречески:
— Моя сестра жива?

В тот же миг мир поплыл перед глазами, ноги подкосились. Откуда;то издалека, словно сквозь толщу воды, донёсся голос старца:
— Всё будет хорошо…

Уже теряя сознание, я с горьким разочарованием осознала: он так и не ответил на мой вопрос.

Очнулась я на кровати в просторной комнате. Вскоре заглянул один из моих спутников и сообщил, что мне стало плохо в присутствии старца.
— Такое бывает с грешниками, — пояснил он. — Они не могут вынести святости, поэтому падают в обморок. Но не волнуйся, тебя научат быть благочестивой. Если будешь строго следовать всем указаниям, сможешь снова увидеть святого.

Слушая эти слова, я вдруг отчётливо поняла: меня чем;то опоили. Не знаю, что именно подмешали в вино для причастия, но именно из;за этого я чувствовала себя так плохо. Ощущения были странными — не похоже на похмелье, скорее так мог бы чувствовать себя человек, впервые испытавший действие сильных веществ. В голове стоял гул, будто эхо завывающих песнопений, а перед глазами всё ещё стояло лицо старца. Сосредоточиться на происходящем вокруг было почти невозможно.

Меня провели в большую комнату, где стоял массивный стол. За ним уже расположились мои коллеги, семья фанатиков и несколько мужчин с суровыми бородатыми лицами. Оказалось, служба закончилась, наступило Рождество, и все готовились к праздничному застолью.
«Сколько же часов я пролежала без сознания?» — мелькнула мысль. Всё становилось всё более странным и тревожным.

Женщина, которая во время службы билась головой об пол, и две её дочери хлопотали у стола, расставляя еду. На столе стояла лишь миска с какой;то кашей и серый, невкусный хлеб. Оглядевшись, я заметила, что в комнате почти нет мебели — только стол и стулья. Вспомнилось, что и в спальне, где я очнулась, были лишь четыре кровати и тумбочка, даже шкафа не оказалось.
Снова окинув взглядом собравшихся, я обратила внимание на детей. Они сидели молча, опустив глаза в пол. Взрослые о чём;то переговаривались, но я не могла разобрать слов.

Найдя среди присутствующих знакомых, я отозвала их в сторону.
— Где моя сумка? Мне нужно привести себя в порядок, — сказала я. — Праздник же, а я выгляжу не лучшим образом.
На самом деле я планировала незаметно уйти, но другого предлога покинуть комнату не нашлось.

Один из мужчин сходил за сумкой и показал, где можно уединиться. Я оказалась в прихожей — там топилась огромная печь, напоминавшая русскую. Помещение походило на сени.

Подойдя к входной двери, я обнаружила навесной замок. Похоже, отпускать меня не собирались.

Достав из сумки телефон, я поспешно набрала номер отца. Сигнал был слабым, но всё же ловился. Прислонившись спиной к запертой двери, я коротко объяснила ситуацию. В этот момент я увидела, как ко мне приближаются двое крепких мужчин с чёрными бородами — тех самых, что сидели за столом. Их лица выражали явную угрозу, будто они собирались связать меня и запереть в подвале.

Испугавшись, я громко выкрикнула в трубку название деревни, где находилась, и произнесла:
— Папа, вызывай полицию!

Я говорила по;русски, но мужчины уловили ключевые слова: «папа», «полиция» и название места. Один из них выхватил у меня телефон, попытался отобрать и сумку, но я вцепилась в неё мёртвой хваткой — там были ключи от машины и документы.

Я приготовилась защищаться, если они решат меня схватить, и быстро заговорила по;гречески:
— Если вы что;то со мной сделаете, мой отец, даже если полиция не поможет, пришлёт сюда людей из России. Там у него связи — русская мафия, КГБ… Вам это с рук не сойдёт. Я уже сообщила, где я, он наверняка уже в пути.

Мой напор подействовал — мужчины замерли. Упоминание русской мафии явно их насторожило. В этот момент подошёл один из коллег, который и привёл меня сюда. Он о чём;то переговорил с мужчинами, и те вышли.

— Ты кому звонила? — взволнованно спросил он.
— Отцу, — ответила я. — Сказала, что меня здесь заперли, потребовала, чтобы он вызвал полицию. Если полиция не поможет, он свяжется со своими знакомыми в России и натравит на вас спецслужбы или мафию. И он уже знает, где я.
— Ты не говорила, что у тебя в Греции есть родные…
— А я обязана отчитываться? — резко ответила я. — Кто ты мне — друг или жених? С какой стати я должна делиться подробностями своей жизни? Открывай дверь! И верни мой телефон. Хотя нет, оставь его себе — так вас будет проще найти…

Парень вздрогнул и поспешно вернул мне телефон.
«Наивные греки… Не чета нашим браткам из девяностых. Прямо как дети», — пронеслось у меня в голове.
Телефон оказался отключён — видимо, мужчины успели это сделать, пока переговаривались.

Коллега позвал кого;то, и один из бородачей открыл замок на двери. Я выбежала наружу, словно за мной гнались демоны, и бросилась к машине. Коллега что;то кричал мне вслед — кажется, убеждал остаться, предупреждал, что ночью опасно ехать, когда я так плохо себя чувствую. Но я не слушала.

Сев за руль, я вдавила педаль газа до упора, не дожидаясь прогрева двигателя. А увидев преграду в виде шлагбаума, громко выкрикнула, что снесу этот шлагбаум к чёртовой бабушке, если он не будет поднят немедленно. В последний момент один из бородачей освободил проезд. Видя, как коллега едва успел увернуться от моей машины — я вылетела за ворота.

Отъехав на безопасное расстояние и убедившись, что за мной нет погони, я набрала отца. Кратко сообщила название населённого пункта, заверила, что со мной всё, кажется, в порядке, но вести машину не в состоянии. Договорившись о месте встречи, отключила телефон. Отец уже был в пути — выехал сразу, как получил мой сигнал. В полицию он звонить не стал: понял, что мой отчаянный крик предназначался не ему, а кому;то из тех, кто угрожал мне. Не знаю, какие планы он строил, как собирался меня вызволять, — но всё обошлось. Я вырвалась на свободу. И только теперь, когда опасность осталась позади, осознала: всё оказалось куда серьёзнее, чем казалось поначалу.

Время тянулось мучительно медленно. Мне было по;настоящему плохо: на периферии сознания звучали отголоски песнопений, перед глазами неотступно стояло лицо старца, тошнота подкатывала волнами, голова кружилась так, что мир расплывался. Обзор буквально загораживала пелена с застывшим в ней образом монаха. Как он сумел так воздействовать на психику — оставалось загадкой, но эффект был очевидным. Физическое состояние не уступало психическому: слабость сковывала тело, координация нарушилась, мысли путались, мозг словно отключился. Пока я была в опасности, силы как;то находились, но теперь, сидя в машине, я отчётливо осознала, что прошла на волосок от пропасти. Кто знает, что планировали со мной сделать эти люди? Сомнений не оставалось: это была секта.

Скорее всего, секта иеговистов. Они известны практикой психологического воздействия, «промывки мозгов». Им нужны послушные исполнители — люди, которые внешне живут обычной жизнью, работают, зарабатывают, но при этом отдают значительную часть дохода вышестоящим руководителям. Старец Павлос, судя по всему, владел техникой гипноза. Монастырь, церковная служба, монахини — всё это лишь маскарад, фасад, прикрывающий истинную суть организации. Даже официальное название обители служило для отвода глаз, чтобы никто не заподозрил неладного. Меня удивляла такая продуманность и конспирация, но что взять с сектантов? Похоже, мои коллеги как раз и были теми самыми «зомбированными» адептами, исправно приносящими деньги в общую казну. О подобных организациях я не раз слышала от местных греков — по сути, это настоящая мафия. Тем, кто попадает в их сети, выбраться крайне сложно. Я в очередной раз порадовалась своему везению, хотя и признавала: сама совершила глупость, отправившись с незнакомцами в неизвестность. Впредь буду осторожнее.

Отец приехал примерно через три часа. Прицепил мою машину к своей и повёз домой. Всю дорогу я проспала. Следующие пару дней словно выпали из памяти — они остались где;то в тумане.

В тот год мама не смогла приехать на праздники, но, поговорив со мной по телефону, дала два чётких совета: во;первых, выбросить всё, что мне вручили в монастыре, а во;вторых, начать читать определённую книгу, преодолевая внутреннее сопротивление. Поначалу книга давалась тяжело - засыпала на каждом абзаце. Тем не менее я избавилась от нескольких маленьких иконок, подаренных монахинями.

Долгое время меня преследовали неприятные ощущения: пелена перед глазами, неотступный образ старца Павлоса и странное, пугающее чувство, будто я умираю. При этом никаких объективных причин для такого состояния не было — жизнь складывалась благополучно, но ощущение близкой кончины не отпускало. Мама объяснила это тем, что я иду не по своему пути, не выполняю задач, поставленных мне душой. Сама я никогда всерьёз не увлекалась эзотерикой, несмотря на мистические события в жизни, и эти слова из маминых уст прозвучали странно — ведь и она прежде была далека от духовных поисков.

Устав ощущать себя живым мертвецом, я всё же взялась за книгу, рекомендованную мамой. По мере чтения состояние начало улучшаться: пелена перед глазами постепенно рассеивалась, образ старца перестал являться, а тягостное ощущение умирания исчезло без следа.



Часть 2. Падая в другую жизнь.

Прошёл год с момента прочтения той книги. Она пробудила во мне столь сильные эмоции и вопросы, что я принялась искать ответы на множество загадок, которые давно терзали душу.

Это не было слепым увлечением эзотерикой. Мне хотелось найти объяснение некоторым событиям моей жизни — тем, с которыми я сталкивалась снова и снова. Они были отчасти мистическими, отчасти настолько странными, что порой казалось: всё происходит во сне.

Я начала поиски. Меня глубоко интересовала тема человеческого восприятия. С детства я видела то, что недоступно обычному глазу, ощущала и понимала вещи, чуждые большинству людей. Эзотерики называют это «третьим глазом». Первая прочитанная книга по теме дала ответы на многие вопросы: я осознала, что мир устроен не так просто, как мы привыкли думать. Это стало первым шагом к формированию в моём сознании особой картины реальности — картины, разительно отличающейся от общепринятой.

За год я узнала многое: размышляла, сопоставляла факты, вспоминала прошлое, находила объяснения давним загадкам. В сознании шла непрерывная работа — переосмысление, переоценка ценностей. Этот долгий и психологически мучительный процесс сопровождался физическими недомоганиями. Всё время меня преследовало ощущение, будто я должна что;то вспомнить, понять… Но что именно — оставалось скрыто за тёмной завесой подсознания. Я цеплялась за обрывки образов, рождавшихся неведомо где, мысленно взывала к неведомому собеседнику: «Что? Что мне нужно вспомнить? Что понять?» — но ответа не было.

Ближе к следующему Новому году я вновь приехала в Афины. Мама наконец прилетела в Грецию. Родители сменили район — теперь он находился ближе к месту работы отца. Квартира отличалась необычной для Афин планировкой: длинный коридор с несколькими встроенными шкафами вёл на просторную кухню, где так уютно было проводить вечера. В центре стоял большой круглый стол — за ним мы обычно и собирались всей семьёй. В гостиной почему;то не получалось: возможно, из;за того, что круглый стол, все же, стоял  на кухне. Но именно коридор стал местом, где всё и произошло…

Однажды перед Новым годом родители сидели на кухне, увлечённые разговором. Я лежала на диване и бездумно смотрела телевизор — скорее, просто пялилась в экран, не вникая в происходящее. Вот я лежу, гляжу в телевизор… а в следующий миг осознаю, что бегу босиком по снегу. Бегу и рыдаю.

Это происходило наяву, в реальном времени — не во сне. Всё вокруг было предельно реальным, таким, каким мы ощущаем мир в состоянии бодрствования. Вся моя прежняя жизнь, личность, привычный мир не просто исчезли — казалось, их никогда и не существовало. В этот момент была лишь я: рыдающая, бегущая босиком по первому снегу…

Неизвестно где.

«Нет! Нет! Бабушка погибла! За что они так с нами? Мы никому не сделали зла!» — мысли хлещут, словно плеть. «Куда бежать? К озеру… К озеру… Там наша лодка… Бабушка сказала: нужно уплыть отсюда…» — рыдания разрывают душу, ощущение потери настолько остро, что его невозможно остановить. Голые ноги не чувствуют холода, хотя лежит снег — первый снег в октябре. Ветки норовят оцарапать лицо, цепляются за тонкую ночную рубашку, за длинные волосы.

Где;то на периферии сознания кто;то внутри меня изумлён. Он пытается понять, где находится, тянется к моим воспоминаниям — но я отмечаю это лишь мельком. Этот кто;то вспоминает за меня. Зачем? Непонятно.

Я — наблюдатель. Сознание раздвоилось: одна его часть следит за происходящим здесь и сейчас, другая — «вспоминает» свою короткую жизнь.

Вот я бегу босиком по снегу. Бабушка погибла. Мы спали, когда наша собака залаяла — а потом, заскулив, затихла. Раздался громкий грохот: кто;то пытался выломать входную дверь в сенях.

Мы с бабушкой вскочили. Мне страшно, но я молчу. Бабушка достаёт откуда;то большой нож, которым обычно разделывает зайцев. Она зачем;то бьёт им по бычьему пузырю в окне — раз, ещё, ещё…

Грохот стихает, слышится треск: дверь в сенях выломана.

— Где эти ведьмы? Вон там, наверное, в светлице, — раздаётся грубый мужской голос.
— Дубина! Ты зачем поджёг? Мы ещё не осмотрели дом!
— Дык, ведьмовские травы! Очистить огнём жеж надо! — отвечает второй, помоложе.

Несколько человек ходят по дому с факелами. Бабушка шепчет мне:
— Беги к озеру. Где лодка — помнишь? Скорее, лезь в окно! — она освобождает оконный проём. Окошко маленькое: я пролезть смогу, а бабушка?
— Нет, ба, не полезу, а ты как жеж?
— Лезь, дурная! И не вздумай меня спасать! Я знала, что это будет! Давно знала…

Голоса заголосили:
— Ведьму ищите, ну! Дурни! Счаз сгорим!

В этот момент всё происходит одновременно: в светлицу, толкаясь, врываются двое мужчин в рясах, с факелами в руках. Бабушка с криком «Беги!» хватает ближайшего, вцепляется в него мёртвой хваткой, загораживая путь к окну, у которого стою я. Факел выпадает из руки мужчины прямо на матрас, набитый соломой. Матрас мгновенно вспыхивает, комнату охватывает огонь.

Я, сама не понимая как, оказываюсь на улице. Бегу в сторону леса, начинающегося сразу за домом. Снег, босые ноги… Русые длинные волосы то и дело цепляются за ветви кустов. И крик — ужасный, долгий, мужской. Крики остальных… На бегу слышу, как они вываливаются из дома, но я уже в лесу — бегу к озеру. Светает.

Обрывки воспоминаний мелькают, как в калейдоскопе:

Вот мы с мамой, папой и бабушкой сидим за столом…

Вот я, совсем кроха, убегаю из;под надзора родителей в лес. Птички смешно переговариваются: «Сюда, сюда, сюда…», «Не догонишь, не догонишь…», «Опасность, опасность…», «Червячок, ой, ой…». Эти разговоры такие нелепые, но такие смешные — они заставляют хохотать в голос.

Вот я уже постарше: мы с бабушкой собираем травы. Она готовит снадобья от болезней. Бабушка показывает растение с тремя лепестками:
— А ну;кась, смотри, как учила.
Я не вижу.
— Да ты не глазами смотри, сердцем смотри… ну…
В сознании возникает образ растения, и я понимаю: оно помогает при проблемах с пищеварением. Но как это описать — не знаю.
— Вижу, ба, ой, вижу…
— Вот молодец! Знатно лечить будешь, как вырастешь, гляди;покамись…

Отец приезжает из деревни и привозит письмо. Удивляет, что вся семья, кроме маленькой меня, умеет читать. Это не я удивляюсь — это тот, кто захотел вспомнить мою жизнь.

Суета, сборы в дорогу. На улице метель, темно, как ночью…

Мама с большим животом и папа кланяются порогу, садятся на козлы…

Мы с бабушкой дома. Зима, на улице солнце, но морозно. Я спрашиваю:
— Ба, когда мама вернётся?
— Не знаю, родная, скоро, наверное, — улыбается бабушка, но я вижу слёзы на её лице. Откуда;то точно знаю: родители не вернутся никогда. Не плачу. Просто грустно.

Мне уже лет шестнадцать. Бабушка видит на моей голове венок и хмурится:
— В деревню ни ногой. Христиане приехали. Много. Пьянствуют, насильничают.
Ни ногой, так ни ногой. Подумаешь. Дома дел хватает. Беззаботно напеваю себе под нос…

Всё это проносится в сознании одновременно, будто в разных потоках. Тот, кто в моей голове, хотел узнать. Рыдания стихают. Начинаю ощущать, что ноги заледенели. Но осталось недолго — вон уже и озеро. Задумавшись, бегу вперёд, уворачиваясь от веток.

Подбегая к озеру, вдруг замечаю отблески костров, слышу пьяные песни и брань. Почему;то не останавливаюсь — продолжаю бежать.

На большой поляне перед озером горят костры. Выскочив из леса, я не сразу понимаю, что меня хватают под руки с обеих сторон. Оглядываюсь, оборачиваюсь к схватившим меня людям. От коричневых ряс рябит в глазах. Берег озера заполнен монахами — теми же, что пришли в наш дом… Дыхание перехватывает от страха. Начинаю вертеть головой вправо;влево.

Меня держат двое. Тот, что слева, безумно хохочет:

- Попалась, ведьма! В аду гореть тебе!
Тот, что справа, улыбается и пытается заглянуть мне в глаза… У него не хватает передних зубов, а изо рта смердит перегаром и какой;то гадостью…

Страх вдруг проходит. Совсем уже не боюсь, даже плакать уже не хочется. Запоздалая мысль только мелькает: «Пытать жеж будут, ой мамочки!»

Меня тащат к берегу озера, я сопротивляюсь, но молча. Вдруг кто;то из монахов подходит ближе. У него в руках железный обруч. В стенке обруча дырка, а в неё вставлен узел от верёвки, которая свисает почти до земли. К концу верёвки привязан большой камень. Ещё успеваю заметить, что обруч разомкнут. Монах направляется ко мне, и я понимаю, что это ошейник…

Меня нагибают вперёд, вывернув руки. Волосы свешиваются почти до земли, на шею надевают ошейник. Почему;то не страшно. Но зато очень страшно тому, кто в моей голове. Он в ужасе, он оцепенел… Чувствуя его страх, успокаиваюсь ещё больше.

Как очутилась в воде — не знаю. Камень, привязанный к верёвке ошейника, тянет меня вниз. Озеро у нас странное: два шага от берега — и омут. Я сдерживаю дыхание. Тот, в моей голове, кричит в ужасе…

И вот — вижу со стороны своё тело. Оно вниз головой двигается в глубину. Волосы колышутся, сорочка задралась, и видны ноги. Белые;белые…
Вокруг тишина — глухая, вязкая, будто вата. Вода обволакивает, давит, но боли нет. Только странное ощущение отстранённости: я больше не там, внутри, а где;то рядом, наблюдаю.
Вижу, как монахи стоят на берегу. Кто;то крестится, кто;то тычет пальцем в воду. Один из них, тот, что без зубов, смеётся — хрипло, отрывисто. Другой, с факелом, машет рукой:
— Всё, ведьма утопла. Очистили землю от скверны!
Вспышка света!

Афины.

Я пытаюсь вздохнуть — лёгкие жжёт огнём, страх разрывает сердце, слёзы текут… Сижу на диване. Не знаю, сколько времени прошло. Всё было наяву. У меня настолько сильный шок, что ещё несколько минут я задыхаюсь, не в силах сделать вдох.

Огонь в груди постепенно затихает. Паника отступает, дыхание становится более размеренным. Страха уже нет — только удивление и полная невозможность понять, что это было. Одновременно я отчётливо осознаю: та девушка, которую утопили, — это я. Прошлая я. Это была моя прошлая жизнь. И это была моя смерть.

Не в силах принять то, что пережила, не находя объяснения тому, как могло такое случиться, я встаю и решаю пойти на кухню — к родителям. С мыслями о том, как рассказать им о том, что только что со мной произошло, я двигаюсь по коридору в сторону кухни. И…

Четыре шага. Всего четыре шага — и я осознаю, что знаю ВСЁ!

Огромный поток информации обрушивается не просто на мой мозг — на все клетки моего тела, на каждую составляющую моей души. Всё, что мучило меня последний год, перестаёт быть загадкой. Я знаю ответы на все вопросы.

Я осознаю, что прежней личности — той, что родилась и жила в этом мире, — больше нет. Осталась лишь некоторая часть эго. Я проснулась. Я вспомнила себя настоящую — пусть пока и не знаю, кто я. Не вся память вернулась, но поток знаний льётся на меня, словно манна небесная.

Я знаю, как исцелять болезни. Знаю, что у болезней есть причины — и эти причины принято называть «грехами». Но это не грехи в общепринятом смысле, а уроки души, которые она должна пройти.

Ещё множество знаний приходит одномоментно, за доли секунды: о строении мира, о связи людей и событий, о законах, управляющих реальностью, о предназначении, о циклах жизни и смерти, о том, как прошлое влияет на настоящее, а настоящее — на будущее… Всё это вливается в меня, как река в океан.

Всего четыре шага понадобилось, чтобы осознать, что…

Я ЗНАЮ ВСЁ.