Сталин и Мао слушают нас

СТАЛИН  И  МАО  СЛУШАЮТ  НАС
.
Рассказ

Его звали Михаил Вершинин.  Но это был его псевдоним, Настоящей его фамилии у нас в ЦДЛ в "Расписном кафе" среди нашей  "тусовки" (этого слова тогда ещё не было) - никто не знал. (А фамилия  была - Шульман). Для нас он был просто Миша и Миша. Литератор. Весельчак, балагур. А для кого-то из поэтов даже попросту - Мишка и Мишка.  Хотя он был лет на 10-15 старше каждого из нас. То есть был из предыдущего поколения. И даже успел побывать на фронте. Кажется в сорок пятом. Одно время был  сотрудником какой-то армейской многотиражки. Вроде в  Румынии.  И в этой газетке иногда печатал свои стихи - агитки, заметки, частушки  и прочее.  Эти стихи его были, конечно, простенькие, хотя и  грамотные. Но среди писателей  Вершинина как поэта  всерьёз никто не держал. Такого в поэзии просто не было. Он был скорее политдеятель, переводчик, песенник и даже частушечник, но не поэт. Цену истинного таланта у нас и в те годы прекрасно знали и высокоМесто для формулы. ценили. Вокруг были мощные поэты вчерашние фронтовики. И особо ценна была военная тоже мощная проза. Мишка же в это число не входил.
А славен Вершинин был совсем другим.  Однажды  он написал текст  песни, которая зазвучала тогда широко и победно. И постоянно пелась, буквально из каждого утюга. Песня о дружбе двух  великих держав, двух  великих народов и двух  кормчих:  "Русский с китайцем братья навек./ Крепнет единство народов и рас./ Плечи расправил простой человек./С песней шагает простой человек./ Сталин и Мао слушают нас. Слушают нас!". А дальше шел мощный припев стоголосово хора: "Москва-Пекин, Москва-Пекин. Идут, идут, идут народы. За светлый путь, за вечный мир. Под знаменем свободы..."  И после этой песни поэт Вершинин, и композитор Мурадели стали навек знаменитыми.
Вершинин стал постоянно сидеть в президиумах на   литературных сценах, на всяких собраниях и юбилеях. И даже, когда отношения Китая и СССР испортились (не стало ни Мао, ни Сталина, у Хрущёва была своя политика), он оставался для китайцев и в Москве в Китайском посольстве  "протокольным", почётным  гостем. На любом их приёме. "Сегодня Вершинин явится" - в эти дни говорили в ЦДЛ мои друзья-коллеги за столиками в кафе. И он правда на радость всем  появлялся. Ещё в дверях  "Расписного кафе"   обводил всех цепким взглядом и бодро шел к нашему столику. "Всем привет от Маодзедуна!". И гордо, не спеша, и даже торжественно доставал из  карманов прихваченные "невзнаяай"  в посольстве гостинцы - китайские щоколадки, конфетки, жевательные резинки в ярких бумажках, разнообразные, в россыпь импортные сигареты. И всё повторял: "Это привет от Маодзедуна". А в конце, как победный аккорд, Миша ставил со стуком на середину стола початую бутылку китайской рисовой водки. С наклейками иероглифов. Тут, конечно,  разражалось общее радостное гуденье и посиделка  опять разгоралась. "Москва - Пекин!..Москва-Пекин... Мы жрать хотим, Москва-Пекин..." И разбирались сигареты и жвачки.
 В ЦДЛ о Мише слыла ещё одна байка. О том, как будто бы он в  конце войны в освобождённом от фашистов Бухаресте (Как известно в войну Румыния была союзницей Гитлера) Вершинин вместе с  газетчиками ворвался в какую-то подвальную типографию и под угрозой пистолета заставил рабочих  печатать не только  свою газетку, не только свои собственные стихи. А даже издал таким образом  целую  книгу своих стихов. Книгу эту никто не видел. Но говорили, что она бесценна. Потому что в переплёте из тончайшей телячьей кожи.  А бесценная тонкая эта кожа  предназначалась для подарочного издания написанной Гитлером книги  "Майн кампф" ("Моя борьба"). Просто типография к этому моменту не успела её издать. и пустить в тираж. Народу. Но вот вместо Гатлера был напечатан Вершинин. Конечно, обо всём этом мы не раз спрашивали Вершинина. Интересный же всё-таки ыакт, необычный и символический. Но Миша отмалчивался, и мы его в общем-то понимали. Румыния уже давно стала страной советской, дружеской и входила в Варшавский блок. 
  А ещё Вершинин считался в союзе писателей особенным потому, что жил в Сталинской высотке на Котельнической набережной. Это чудо-жильё в элитном   доме-дворце ему дали, как выдающемуся оргдеятелю культуры, автору эпохальной песни "всех времён и народов" - "Сталин и Мао слушают нас!". По какому-то особому списку.  Одновременно с великими учёными, актёрами и поэтами. Например, Улановой, Жаровым,  Фёдоровой, Раневской,Зыкиной, Евтешенко, Вознесенским и прочими. И по слухам в своей квартире Миша Вершинин проживал почему-то один. Что-то у него там с семьёй не очень-то ладилось. (Про семейные дела друг друга мы почти ничего не знали. Не этим мы жили тогда). Да и внешне Миша, несмотря на задорное, шутливое поведение, был мужчина совсем не манкий. Мелкий, невзрачный, по-еврейски горбоносый, с хитрющими глазками. В общем, мужичишка "без слёз не взглянешь". Хотя назывался гордо - поэт-переводчик и был даже редактор чего-то. К тому же кто-то ему с дуру сказал, что он внешне похож на молодого Михаила Светлова. Большого таланта, "Гренада". "Каховка" и прочее. Но я-то знаю, что это не так. Это всё равно что в цирке сравнить кавёрного клоуна с чудо-мастером акробатом под куполом.
   И тут мне надо сказать ещё вот о чём. Эта Сталинская высотка строилась буквально у меня на глазах. В устье, то есть при впадении моей милой речушки Яузы в Москву-реку.  Киртичный, в три этажа дом моей бабушки, где я возрастала, был как раз у Яузы на старинной узкой улочке Николо-Ямской (в СССР её называли  Ульяновской). И бабушка, отпуская меня "во двор" погулять, вешала мне на шею, чтоб не потерялась,  шнурок с нашим адресом: "Ульяновская 18. Кв.14. Трошева". До революции эдесь "на Землянке, под "Таганской горой" проживал небогатый, посадский люд. Ремесленники, мещане -  ямщики,  скорняки, швеи. И даже переулки вокруг назывались "Скорнячный", "Гончарный", "Швивая горка" (мы, дети, её называли проще и понятней - "Вшивка". И катались по Вшивке на санках от Яузской больницы вниз почти до Садового кольца.
 Так что Сталинская высотка была от нас совсем близко. Если, к примеру, пойти из подъезда направо, то через четыре дома упираешься  в Садовое кольцо, (где на углу была моя школа № 423.) А если пойти налево, то тоже через четыре дома упираешься как раз в Сталинскую высотку. С её кинотеатром "Иллюзион" и просторным, но вечно пустым магазином "Продукты". Но однажды бабушка вернулась из этих "Продуктов" с удачей, с курицей, с такой тощей синей птицей в авоьке,(в элитной высотке часто "выбрасывали"  на прилавок в продажу какой-нибудь дифицит)  и радостно сообщила: "Знаешь кого я сейчас в высотке видела? В очереди за птицей?.. Фаину Раневскую. Да-да, саму великую Фаину Раневску.Такую тихую, спокойную,  совсем не грандиозную как обычно. Сперва не узнала даже... В последний раз я её видела в  роли "Странная миссис Сэвидж". В театре "Моссовета".  Ой, я уж сто лет  не бывала в театре...- лицо бабушки светилось радостью, -  - Конечно, в "Продмаге" ей всё отпустили   без очереди. В зале все расступились даже, когда она появилась. Как на премьере,  -  с улыбкой  добавляла: - А могли бы вообще отдать ей бесплатно эту синюю птицу. Уж кто-кто а Раневская заслужила...- и помолчав, с восторгом. - Ах, какая  это была  миссис Сэвидж! Просто чудо. Незабываема. Куда до неё Орловой...- и вдруг опять:  - Кстати с ней и собачка её была.  Смирная такая, пушистая дворняжечка". И весь тот день был  для бабушки словно  праздник.
   А я в высотку вообще не ходила. И внутри этого дворца в гостях ни у кого не бывала. Все мои подружки из класса  жили в округе рядом, но в самой Сталинке - никого.
           Как-то  в ЦДЛ в "Расписном кафе" к концу нашего "китайского" вечера, когда все уже по домам собрались, когда уже докурили халявные Мишины   сигареты и  допили водку из риса, Вершинин вдруг предложил мне: "Нам вроде с тобой по пути? Ты ведь кажется, где-то на Таганке живёшь?" Я уточнила: "Только под Таганской горой, на Землянке. У Яузы." Он обрадовался: "Ну, вот видишь. Рядом же. Так что могу  подкинуть".   И он правда, подкинул. На такси. Поскольку стоянка такси была рядом с ЦДЛ-клубом. За углом на Садовом кольце. И писатели часто ей пользовались. Особенно по вечерам. Ждали зелёного огонька.
     А Сталинская высотка на Котельнической набережной, (одна из семи в Москве), по вечерам была особенно хороша. Сияла лучами прожекторов,  сотнями жилых светящихся  окон, и уходила ввысь в чёрное небо, как какой-то  волшебный  ий дворец. Но в тот вечер я не увидела  помпезной его красоты, потому что из такси мы с Вершининым вышли буквально у самых  ступеней подъезда, тоже помпезных, каменных и  широких. "Хочешь, ко мне заглянем? - вдруг предложил Миша. - Могу покаэать  тебе кое-что интересное, историческое... - и добавил, - У меня эту книжку давно просят музеи. А я всё тяну. Жаль расстаться. Всё-таки целая жизнь прошла." Я сразу   поняла о какой книжке идёт речь, и, конечно же захотела и "заглянуть", и увидеть легендарную раритет-книгу. 
Уж не помню, на какой этаж на лифте мы поднялись. Но  не так уж высоко, и не долго, не под небоскрёб,  не под самый купол. Лишь помню, что внизу в просторном помещении холла, похожем на зал вокзала, с лепниной где-то под потолком, было совсем пусто. И вокруг никаких знаменитостей. Ни Улановых, ни Раневских. А за высоченным стеклом окна, сидела дежурная тётя, маленькая  лифтёрша в душегрейке . (СлОва "консьержка" тогда ещё не было). Низенький Вершинин приветливо  помахал ей рукой, и та издали, из-за стекла тоже ему помахала как родному. А вот на какой этаж мы поднялись- не помню. Только там и двери, и потолки везде, и в квартире поэта  были особенно высоки. И мне вдруг почему-то  захотелось  называть невзрачного Мишу почётно, например, по имени-отчеству, которого я, кстати, не знала. Хотя он в своей пустоватой квартире, почти без мебели, с высокими окнами и непомерно широкими подоконниками,  показался мне совсем тщедушным.  И даже посторонним, случайным, как из другого мира. "Ну, вот, располагайся, - подчёркнуто  громко, радушно  произнёс он. Видно, что он рад был гостье. . - Вот так вот я и живу. У меня тут бывают и композиторы, и иностранцы всякие, и из республик. - И сам огляделся, словно  эту комнату видел  впервые. -Пойду пока чайник поставлю. Или,  может, ты  поесть  хочешь?  А то ведь у меня кое-что  найдётся. Правда, китайское. Ну, не змеи, конечно, и не чёрные их, тухлые  яйца. Но кое что есть. Они меня порой  балуют."  Есть я, конечно же отказалась, и хозяин пошел на кухню. Загремел там какой-то посудой и включил громкое радио. Для уюта, наверно. А может, показать, что кагебешных "жучков" тут , популярных тогда, в доме нет. (А, может, просто отключены?)  Я коротко огляделась, вот оказывается какая она -комната во дворце, и прошла к окну. Без штор непривычно голому. Может, увижу свой дом на Николо-Ямской с высоты птичьего полёта? И бабушкино приветливо светящееся окно? Но ЭТО  окно выходило на другую сторону дома. А то, что я увидела меня просто-таки сразу заворожило. Подобной чудо-картины я в жизни ещё не видывала. Казалось передо мной распахнулся весь мой город. Вся его панорама. От горизонта усыпанного мелкой россыпью  жилых огней, до близкой, словно застывшей под стенами широкой могучей реки. С её  как асфальт тёмной будто стоячей водой. А правее над её водным зеркалом красиво светился изогнутый Ново-Устинский мост, как новогодняя ёлка обозначался пунктиром огней. И тут же рядом моя невеличка Яуза тёмной лентой впадала в Москва-реку. Родная, знакомая мне "от истоков до итогов". И на той правой её стороне знакомая Солянка,"опасная" Хитровка. И мне вдруг так захотелось малышку Яузу по воде ладонью похлопать. С лаской погладить  как ребёнка по попке... А чуть дальше за Яузой, но тоже недалеко, я с радостью увидала зубчатые стены Кремля. Краснокирпичные с его угловыми башнями, на шпилях которых так картинно горели звёзды в ночи. Рубиновые, ярко-красные. Как на открытке. И так нереально близко. Смотрю во все глаза,  онемела завороженно. И так бы  стояла ещё и ещё. Как во сне. Глядела бы восхищённо перед собой. Или даже, раскинув руки, слилась бы в объятиях с этой чудо-картиной.
     - Ну вот и чайник готов, -  входя говорит Миша.  У него за  спиной где-то на кухне продолжает греметь  радио. Известия ТАСС, что-то о "чистогане капитализма". - Сейчас мы свеженького заварим. Китайского, настоящего.  Знаешь, после китайцев  я  пить нашу бурду  вообще не могу. Но они меня пока что  снабжают, балуют. ..Ты какой больше любишь? Чёрный, зеленый, красный?
      Я не знаю, какой я больше люблю и потому не знаю что  отвечать. И говорю умышленно бодро и безразлично.
          - Не знаю даже, не знаю. Мы дома с бабушкой краснодарский пьём. Со слоном. Нам ведь в Союзе писателей дают пайки к праздникам. Ты разве не получаешь? Там в заказе и колбаса, и кофе, и всегда чай со слоном. Щурюсь. - Мы же родина слонов.- (Миша саркастически усмехается.) -  А вообще-то, я сегодня хотела бы выспаться. Какой-нибудь успокоительный у тебя есть?.
Я отрываюсь от окна,  ещё не совсем придя в себя от увиденного. Подхожу к столу. В сознании мелькает мысль. Ну, как тут вообще можно  просто так жить? Бытовать,  существовать,суетиться, когда перед глазами постоянно такое? Когда за окном стоит и дышит сама история? Её  величие, её Величество? Эта щемящая  красота?
 Слышу голос Вершинина: 
- Ну, тогда тебе подойдёт лучше зелёный,  шанхайский. Ещё добавим и щепотку  желтого. Из Су-джоу. А жасмин...Жасмин он ведь резкий, банальный. Он в Китае для бедных. Его  лучше потом...  -  Миша с удовольствием колдует над коробками на столе, над большим заварным фарфоровым чайником с иероглифами  - У нас почему-то грамотно вообще не умеют пить чай.
Я машинально  вставляю: - Зато водку умеют грамотно пить.
     Но Миша как бы не слышит, говорит: - Просто подкрашивают заваркой крутой кипяток.И всё. И думают что это чай. А разве же это чай? Лучше пили бы как до Петра. сушеную морковь, траву иван-чай. А вот я тебя щас настоящим  побалую. Ты такого  нигде не попьёшь. - на меня лукаво взглянули его маленькие глаза. - И домой я тебе отсыплю. С жасмином, свежего. Родных побалуешь. Мне недавно как раз привезли.
Я перебиваю: - Миш. Ты ж мне, книгу вроде бы обещал показать.
       _- А-а, книгу?..Конечно, конечно... Да не спеши ты с книгой, - взгляд  Миши потух. - Чай спешки не любит. Это ведь истинный ритуал дружбы.
Я вставляю задиристо. - Может скажешь ещё, и любви тоже?
 Но он занят, он уже на меня не смотрит. Произносит серьёзно: - Заметь, это не я сказал... А книжку? Книжку сейчас принесу. Она у меня одна. Единственная. Весь тираж тогда в типографии ведь остался,   - положил полотенце на чайник. - Пусть пока настаиваатся.
  И не спеша отходит и долго копается в книжном шкафу, в ящиках. Потом наконец  приносит и подаёт мне книгу. Простую неброскую книгу. Вроде бы совершенно обыкновенную.  На вид даже старую .  Но я-то знаю, что это не так. Что главное не в её возрасте. Со времени, когда отгремела  Отечественная война, прошло не так уж и много лет. Тут дело в другом. В том, как она вообще появилась на свет. Как заслонила собой целый большой тираж, целый поток  фашистских вражеских слов.
Осторожно держу её в руках. Обложка светленькая такая, бежевая. Чувствую пальцами нежную ласковость замши. Тонкой телячьей кожи. В сознании мелькает, сколько невинных существ  пошло на заклание? На смерть? Они даже кожу свою отдали на  книгу  "великого фюрера". Очень жалко стало этих румынских телят. Но что-то, видно, пошло там не так. Верней, всё там у них, у Гитлера пошло не так.  И вот через годы в Москве я держу в руках эту мягкую книгу. По её нежной телячьей коже бегут буквы русского алфавита  "М. Вершинин. Стихи". Вот именно, бьётся мысль у меня в голове, -  Стихи, Стихи, Стихи, а не  "Майн кампф" со звериным оскалом. Не "Мain kampf". На титульном листе нет ни тиража, ни года издания, ни места рождения.  Листаю дальше стареющие страницы. На каждой  в столбик - стройные строфы стихов. и всё только родным, только нашим привычным шрифтом. Но я этих строк не читаю. Дело не в их качестве или сути. Дело  в том, что вот сейчас в самом сердце страны, у Кремля с ярко-красными, в ночи горящими  звёздами, я держу в ладонях эту необыкновенную  книгу. Она словно  в  войну последний солдатик  поднявшись на бруствер - кричит, призывая к  победе. И я ощущаю, как у меня в груди что-то теплеет, теплеет. Как наполняет  душу горячая волна радости, гордости за великую ту победу. Вечную, негасимую нашу победу. Я даже не знала, что это чувство давно выразил Лев Толстой: "Скрытая теплота патриотизма". (Видно, предполагал сказать точнее:  "Потаённая теплота патриотизма"). И мне не надо сейчас  никакого горячего, особо редкого  чая.  Я смотрю на неказистого Мишу, на его доброту, его  старания, и вдруг невольно, как-то  по-детски начинаю смеяться. Да, да, победно смеяться.  Радостно улыбаться всему. И заботливому хозяину, и этому чудо-дому, и панораме за окнами. Говорю: "Что, Миша?.. Привет от Мао Цзэдуна?" И он, наливая в стаканы чай, понимающе отвечает, тоже с улыбкой: "Сталин и Мао слушают нас!.. Слушают нас!"   


Рецензии
Ирина, с удовольствием прочитала Ваш рассказ. Очень хорошо написано. Спасибо

Татьяна Рапопорт   10.03.2021 03:12     Заявить о нарушении