Счастливая болезнь. Новый рассказ

Первое расставание моё с родным домом оказалось связанным с болезнью. Тогда, как помнится, да и позже, это казалось простым совпадением. Но теперь, не то что годы, а почти целую жизнь спустя, это уже не кажется случайным. Осозналось это и уяснилось, конечно, непростительно запоздало…
Произошло это в детстве. Кажется, после пятого класса, на исходе летних каникул. Нас, сельских, станичных детей родители преднамеренно что ли, не воспитывали. Всё происходило и приходило в ходе жизни, без лишних назиданий и без настойчивых нравоучений. Каждый в семье знал свои обязанности, которых не мог не исполнять.
Каждое утро мама собиралась на работу, в свою огороднюю бригаду. Как всегда, в спешке, боясь что-либо упустить. Обширное хозяйство не давало ей никакой возможности жить размеренно и спокойно. Со временем это стало чертой её характера. Но это не была суетность, но те хлопоты, та колотнэча, которая была, пожалуй, неизбежной в те времена для сельских жителей, имевших своё приусадебное хозяйство и работавших в колхозе.
Без всяких напоминаний я приходил к ней с тетрадкой и карандашом. И мама, бегая по двору, хватаясь то за одно, то за другое, диктовала мне, что мы, подростки должны были сделать, давала задание на день. В этот список набиралось пунктов пятнадцать, а то и более.
Прежде всего, надо было навозить на велосипедах травы для коровы и телка. Отец, являясь зоотехником, всегда держал в хозяйстве корову. Даже тогда, когда началась бестолковая кампания по разорению личных приусадебных хозяйств, и держать коров запрещалось. Устоял-таки пред этой напастью…
Надо было наносить хорошей, как мы говорили доброй воды, так как в нашем старом колодце вода была горькой, не всегда пригодной даже для полива огорода. Ходили за водой к дальним соседям, за полкилометра. Надо было кормить кур, уток, наливать им в течение жаркого дня воды.

Одно время отец увлёкся кроликами, заказав хорошие клетки. Ходить за ними было целой наукой. Подсыпать овёс, подливать воду, но немного, чтобы на них не напал мокрец. Бросить им капустных листьев. Привезти опять-таки на велосипедах, вязанки ивовых веток или травы. И не какой-нибудь, а какая им нравится – валашок – степной клевер, полевой горошек или какыш. Конечно, мы не бросались сразу же выполнять задание, как только мама выкатит со двора велосипед, чтобы ехать на работу.
Рыбалка, купанье в ерике нас занимало в первую очередь. Во второй же половине дня, спохватившись, непременно выполняли всё согласно списку.
Но в тот год нам предстояло ещё одно дело, особой значимости, какое не каждый день бывает. Дело в том, что в нашем степном краю дрова были особой ценностью. Топили в основном кизяками, которые лепили из коровьего навоза, да сояшныками, сухими одревесневшими подсолнечными стеблями. Дрова же использовались лишь в тех случаях, когда мама затевала на кабыци, то есть летней печке под навесом, печь хлеб. А тут случилась возможность разжиться дровами. За речкой, за нашим ериком находилась садовая бригада. И вот там начали корчевать старые яблоневые и черешневые сады. И жителям станицы, не имеющим отношения к бригаде, разрешили собирать ветки и корни деревьев, после того как стволы их куда-то увезли.
Выглядело это так. Огромный гусеничный трактор со страшным рёвом волочил за собой большой плуг, который и выворачивал из земли корни. Мы, мальчишки, бегали следом за этим трактором, подбирали корни и складывали их – каждый в свою кучу. Рычащий трактор поднимал тучи серой пыли. Выбрасывал чёрные клубы выхлопных газов. Но мы, несмотря ни на что, бегали за ним, радуясь каждой находке – жёлто-коричневым корням.
Жара была ужасная. Пот катился по нашим лицам. Но мы, чумазые продолжали бегать за трактором. Дров мы тогда насобирали, заготовили. Вечером, вернувшийся с работы отец, должен был перевезти их домой. Но я еле добрался до хаты. Сначала подумал, что просто устал. Но мне становилось всё хуже и хуже. Температура поднялась пугающая. Стало ясно, что я заболел.
Мне постелили постель во дворе, прямо, на траве, в тени жердели. Я смотрел в голубое, плавящееся от зноя небо. Боли особой не чувствовал. Просто казалось, что я растворяюсь в этом голубом просторе, поднимаясь в неведомую высь.
Скорой помощи тогда не было. И родители, не на шутку всполошившись, попросили нашего соседа Никиту Матвеевича Кавуна, работавшего ездовым, отвезти меня на телеге в центр станицы в больницу.
Помню, как мне делали уколы, давали какие-то порошки. Через два дня, на третий я пришёл в себя, что называется, оклемался. И тут меня охватила новая не менее опасная болезнь: мне страшно захотелось домой. Ведь в свои двенадцать лет я ни разу, ни на один день, не отлучался из дому.
На обходе я сказал врачу, что уже здоров и что мне хочется домой. Но он ответил, что надо ещё подлечиться.
Я не мог выносить этого ничегонеделанья, этого безделья. К моему непонятному, невыносимому состоянию добавлялась ещё тоска-тревога оттого, что уже начался новый учебный год. Мои сверстники уже второй день как пошли в школу. Там, в школе, уже шла шумная, такая веселая и прекрасная жизнь, а я один, всеми покинутый и оставленный должен был находиться в этой больнице, в этой палате. Я никак не мог уразуметь и смириться с тем, что там может идти всё так же, как и всегда, но без меня. Это было просто невозможно. Но это было. Но разве может быть там жизнь без меня? И уткнувшись в подушку, чтобы никто не слышал, я горько плакал…
В больнице я пролежал целую неделю, ровно семь дней. И вот, наконец, меня выписали, выпустили. Во мне всё ликовало. Этот день остался одним из самых лучших, самых счастливых во всей моей жизни, потому и помнится теперь, хотя многое из пережитого уже давно забылось. Солнечный предосенний день. Я иду берегом ерика с белым узелочком. Сердце не от радости даже, а неизвестно отчего вырывается из груди. Утки, плавающие в ерике, мне кажутся такими весёлыми. Цветы – астры и панычи, выглядываемые из палисадников мне кажутся, такими внимательными. И с какого-то огорода мне приветливо машет красными гроздьями калина.
Вот уже приближается камышовая крыша нашей хаты. И окна удивлённо и приветливо глядят мне в самое сердце. Мне казалось, что я не был дома очень давно. И с удивлением, и радостью убеждался в том, что тут ничего не изменилось, что дома всё было, как и прежде.
Родителей дома не было. Они возвратятся с работы домой только вечером. Но с каким радостным визгом мне бросилась навстречу наша пегая собака Волга, привязанная на цепи. То прижмётся к земле, то подпрыгнет, звеня цепью, и кажется, сейчас спросит меня человеческим голосом, где я так долго был…
И если спросится у меня где-то: а было ли в твоей жизни нечто такое светлое и драгоценное, что хранится в душе не тускнеющим, не выветриваемым никаким ветрами? – я укажу на это: двенадцатилетний подросток, выписавшийся из больницы, идёт берегом ерика, возвращаясь домой. С белым узелочком из материнской косынки.
Я не знаю, как называется эта болезнь, а диагноза, какой мне поставили тогда, в детстве, я, разумеется, не помню. И не уверен в том, действительно ли это была болезнь…
Потом, позже, когда пройдёт время и пронесутся годы, я обнаружу, что расставание с родным домом и болезнь окажутся каким-то образом слитыми воедино в моей душе и сознании. Словно одного без другого не бывает: чтобы не заболеть, нельзя покидать родной дом. И наоборот: если заболел, возвращаться в него для исцеления... То первое расставание с родным домом и та первая болезнь окажутся для меня действительно счастливыми.
Мне приходилось потом много и много раз расставаться с родным домом и всякий раз подтверждалась эта таинственная связь. Невыносимая тревога, притупившаяся с годами, за которой неизбежно наступала болезнь, хотя внешне ничем и не выдаваемая.
По самой жизни и по всем приметам я не должен был остаться в родном доме. Ведь после школы я поступил в военное училище. Вся моя жизнь оказалась военной. А она по самой природе своей – непредсказуема и неприкаянная. Но каждый год, вот уже более полувека мы приезжаем в родную хату. А не приезжать нельзя, не можно. Иначе, как уже много раз проверено, наступает болезнь.
Известно, что человеческое жилье более или менее точно выражает характер его обитателей. Но это есть, пожалуй, у каждого, даже если не каждый это замечает и осознаёт. А у меня, кроме этого, есть и такая таинственная взаимосвязь. Через неё я и узнал уже нисколько не сомневаясь, что у каждого человека должно быть некое пристанище, где можно преклонить свою голову. Ведь только сын человеческий не знает, где преклонить ему главу. Это мне и открыла давняя детская болезнь, оказавшаяся для меня счастливой.


Пётр Ткаченко