Ритмическая гимнастика

Когда тебе пятнадцать, твои мысли не чисты и часты.
Какая учёба? Какие планы на будущее? Размножение — вот твоя единственная цель. Размножение без размножения!

А теперь представьте всё это в отсутствие интернета. То бишь без вдохновения.
В восьмидесятых годах население уже плохо вдохновлялось лозунгами. «Слава КПСС!» и «Решения съезда – в жизнь!» - к размножению, увы, не подталкивали.

Мужчины жаждали других кумиров – цветных и глянцевых.
А по рукам по-прежнему ходили всё те же чёрно-белые, тысячу раз переснятые труженицы широкого тыла, чьи причёски во всех местах имели одинаковый объём и пышность.
Так что мне и моим сверстникам приходилось перебиваться: когда балетом, когда народными плясками, а когда и просто уроками физкультуры.

И вот, в восемьдесят четвёртом - случилось невообразимое. Коварный заокеанский враг, подкараулив трудовой народ, вонзил-таки в его натруженную спину отравленный кинжал империалистической заразы.
Да-да, никакая не перестройка и не Горбачёв, а Джейн Фонда со своей новомодной аэробикой развалила Советский Союз, ввергнув некогда великую державу в спортивно-музыкальную агонию.

Заморской чумой заразились все!
Крестьянки и работницы, перестав строчить, доить и намолачивать, принялись наперегонки впихивать себя в гетры и купальники.
А крестьяне и рабочие, побросав станки с комбайнами, расселись перед телевизорами, в которых наряду с внеочередными пленумами ЦК стали транслировать «Ритмическую гимнастику».

Боже, сколько вдохновения она подарила нашему туго подрастающему поколению. Сколько породила в нас нечистых помыслов.
Все эти нагибы, прогибы и прочие «гибы», отдавались в наших головах одним пульсирующим желанием: «вот бы... мне бы... где бы... ебы».

Первая часть гимнастики неизменно была разминочной, вторая – интенсивной, и долгожданная третья – половой. То есть, переходящей к упражнениям в положении сидя и лёжа.
До четвёртой, расслабляющей, доживали единицы. Большинство курило в форточку уже после третьей.

И вот, в такую сложную, энергически насыщенную, пульсирующую пору, ко мне обратилась моя взволнованная мама.

- Какой ты бледный и осунувшийся! – простонала она, с ужасом вглядываясь в моё измождённое лицо. – Эта гребля тебя доконает!

Да-да, я занимался греблей. Но в тот момент, вместо «гребли», мне послышалось совсем другое слово.

- Какая ещё... - забормотал я. - Ты о чём?!
- Я - о твоих нагрузках. Ну сколько можно? Брось ты это, достаточно. Потренировался и хватит. Нельзя над собой так измываться. В тебе, вон, уже кровинки не осталось.
 
И я покраснел так, что кровинка едва не хлынула из всех моих пор.
- Вместо этих своих тренировок занялся бы лучше ритмической гимнастикой, - продолжила мама.

И мне снова показалось, что я ослышался.

- Чем? – переспросил я.
- Ну, ЛФКа – это, как ритмическая гимнастика. У нас при поликлинике по вечерам проходят занятия.
- Ритмическая гимнастика?! – ахнул я. – С вот этими всеми нагибами?
- Ну да, и не только...
- Да, конечно же, давай! – почти вскричал я. - Когда идти?!
- Я же сказала тебе - вечером.

И я еле дотерпел.
За часы нервозного ожидания я перемерил весь шкаф, пересмотрелся во все зеркала, и замучил маму вопросами.
«А что там?.. А кто там?.. А как там?..» – сыпалось из меня, как из-под крупа гарцующей лошади.

Мама, демонстрируя недюжинное терпение, отвечала, что там прекрасные женщины, что они меня хорошо примут, что она уже обо всём договорилась, что мне наверняка там понравится, и что я надоел ей хуже горькой редьки.

А ровно в девятнадцать тридцать я вошёл в пустой кабинет ЛФКа.
Занятие начиналось в восемь, и я решил немного размяться. Поприседал у шведской стенки, раз тридцать отжался, минут десять поиграл перед зеркалом бицепсами, трицепсами, лицом, бровями и, наконец, скрестив руки на груди, застыл в ожидании, так мощно раздув грудную клетку, что едва не грохнулся в обморок от недостатка кислорода.

Когда же в комнату, одна за другой, стали заходить: гетеры, нимфы, музы и наяды, я начал потихоньку сдуваться.

Они входили, а воздух из меня выходил.
Правда, бесшумно, однако я буквально на глазах превращался из мачо в «смарчо».
А входящие, подмигивая мне, восклицали:
«О, внучок!.. А ти що тут робиш? Теж хворий?.. Ну ставай, бідолаха. Роби з нами, роби, як ми, роби краще нас!».

И я оказался сзади, а гетеры с наядами спереди.
И они, соответственно, были обращены ко мне задами, а я к ним – полностью втянувшимся внутрь передом.
И когда Леонтьев запел: «А все бегут, бегут, бегут, бегут, а он горит!» - наяды тряхнули стариной, сединой и телесами, а я воспылал.

Уши мои горели, лицо пылало, я сгорал от стыда, кипел от гнева, плавился от отчаяния, и в голове моей волчком крутился надоедливый Леонтьевский вопрос: «Но почему, почему, почему?».
 
Когда же начались нагибы и прогибы, и меня оглушил сухой остеопорозный треск артритных суставов, я внезапно вспомнил своё сельское детство: бескрайние поля картофеля, непролазную грязь, тяпки, лопаты, платки, беззубые лица, и мне захотелось с матом лечь на маты. Что я и проделал, перейдя к упражнениям в положение сидя и лёжа.

А потом мы все дружно начали выполнять «кошечку», под крики инструкторши: «Прогинайтеся сильніше!.. Відчуйте, як розходяться кістки тазу».
И у меня всё тут же разошлось и разбежалось.
И «кістки», и глаза – в разные стороны.
И по мере раздвигания тазов, корыт и лоханей, полушария моего мозга тоже, видимо, на какой-то миг слегка раздвинулись, зафиксировав на сетчатке ту жуткую картинку.
 
И сколько я её потом от себя не гнал – и ритмической гимнастикой, и глянцем, и даже настоящей греблей, она преследовала меня ещё долгие, долгие годы.
Да и сейчас, если хорошенько зажмуриться, нимфы те непременно всплывут и уволокут меня на своё илистое дно.