Глава 42. Похоть

XLII. Похоть.

Глубокая тёмная ночь опустилась на город. Не проходящий зной, несмотря на нехотя удалившееся с небосвода дневное светило всё ещё определял свою безраздельную власть над каменным мегаполисом. Ночная прохлада робко, очень робко, почти неощутимо для миллионов горожан лишь обозначала своё присутствие на улицах и площадях, скверах и переулках столицы дрожащим, не приносящим облегчения и отдохновения маревом. Дневная суета привычно уже сменилась ночной суетой, бессмысленной и жадной, настолько неуёмной и беспредельной в своём буйстве, что никакая жара ей нипочём. В этот час утомлённая нестерпимым зноем и бесперспективной борьбою с ним, полууснувшая для отдыха от дневных трудов Москва встрепенулась вдруг, содрогнулась полуобморочным неврастеническим тиком и в непреодолимом тошнотворном позыве изблевала из подъездов самых фешенебельных и уродливых билдингов страшное, рыкающее звериным победным воем нечеловеческое подобие своё - Москву гулявую, Москву блудливую.

Это лето выдалось на редкость знойным и сухим.  По всему выходило, что Творец, взирая слёзно на распутство твари, отчаялся уж в её выздоровлении и очеловечивании. Но по беспредельной любви к Своему созданию и даже к тому компосту, которым обернулась большая его часть, решил несколько облегчить ему скорую, неизбежно надвигающуюся участь в вечности и устроил настоящее земное пекло для приобретения им навыка и опыта. Только и тут немногие по достоинству оценили милость и человеколюбие Создателя, далеко не все встретили палящий зной, как заслуженную данность. Основная масса компоста, составляющая собой элиту не только московского, но и всего построссийского общества, даже не удосужилась напрячь то, что прежде, у их далёких предков называлось мозгами, и сообразить, что в преисподней-то никаких кондиционеров не будет.

Этой насквозь пропитанной смогом лесных пожарищ московской ночью по не остывающей булыжной брусчатке главной площади столицы шёл Прохожий с длинным, выше человеческого роста посохом в деснице и ветхой сумой за плечами. Он проследовал, как когда-то, от стен храма Казанской иконы Божьей Матери по направлению к Спасским воротам Кремля. Часы на башне пробили полночь, когда он, не останавливаясь и не обращая взора на маковки Василия Блаженного, давно уж лишённые крестов, произнёс чуть слышно, подобно распятому Христу: «Прости их, Господи, бо не ведают, что творят…». Старик трижды степенно и размашисто перекрестился и скрылся в зияющей пустоте распахнутых настежь Спасских ворот Кремля.

Его никто не остановил, не окликнул даже. Ни храбрые, отличные отменной выправкой воины, салютующие мыском сапога охраняемому ими смердящему идолу, ни организованные группы опричников с калашниковыми на могучих, налитых бронзой шеях, ни многочисленная челядь, снующая по территории Кремля взад и вперёд с целью добиться аудиенции у самогО и выразить верноподданнейшие чувства. Они просто не заметили его, он был им не нужен. Равно как и ему не было до них никакого дела. Как и до самогО. Что называется, не до сук.  Старик будто не видел ничего вокруг, не имеющего прямого отношения к причине, приведшей его в столь поздний час в сердце Москвы, России, Мира. Он только краешком глаза скользнул по лёгкому небесному облаку, будто царь-птица могучим размахом крыла прикрывавшему полную луну. Небесная странница переместилась в сторону, то ли повинуясь могущественному взору, то ли сама по себе, и предоставила яркому свету беспрепятственно проливаться серебряным дождём на каменные стены и маковки. Неповторимые краски Покровского собора заиграли новой свежестью, будто не много столетий уж, а только-только лёгкая рука зодчего нанесла их причудливым, невиданным доселе узором. Симфония красок запела, заиграла над оставленной стариком площадью. Проявились сквозь марево блуждающего ночного воздуха могучие литые кресты и засияли над древней столицей, то ли отражая глянцем золота полнотелую луну, то ли сами по себе, каким-то внутренним символическим сиянием. Свет поплыл мягкими волнами над поверхностью брусчатки. В игре его пропали, словно не было их вовсе, и смердящий идол со своей охраной, и литые, накачанные свинцом да пивом опричники, и челядь. Только призраки замученных преступников, как из лет давно минувших, равно и сегодняшних, так и неизбежно грядущих задержались на миг да растворились в дрожащей дымке. Даже стаи чёрных ворон, на мгновение почуя мертвечинку, слетелись вдруг со всей округи. Но обманутые в своих ожиданиях, однако, не потеряв предвкушения лакомства на будущее, закружили недвижный раскалённый воздух над площадью, взрывая тишину пронзительным картавым карканьем.

Старик ведал, куда идти. Путь свой подобно ночному мотыльку - лёгкой, невесомой бабочке-однодневке - он угадывал внутренним природным знанием. Медленно, никуда не спеша, он плотно и уверенно клал стопы свои тёмными и холодными коридорами кремлёвского дворца. Живая душа искала света и тепла, которых эти древние стены лет сто уже как были лишены ритуальными выстрелами в Екатеринбургском подвале. Но до конца, до полного духовного вакуума изжить огонь и крест из старого московского Кремля палачам не удалось, как ни старались ни тогда, ни потом, ни сейчас. Никому не удастся! Следуя всем изгибам и поворотам низких и узких проходов, поднимаясь вверх по крутым каменным ступеням, безошибочно ориентируясь на распутьях разветвлённых ходов, он шёл-порхал, повинуясь только врождённому свыше инстинкту, позволяющему сквозь толщи холодных каменных стен почувствовать крохотный, мерцающий источник тёплого живого света и определить кратчайший путь до него.

Тысячи тысяч русских иноков, таких же как и он мотыльков-однодневок в многовековой истории Русского Православия начинают свой жизненный путь от тьмы к свету, лишь только заходит солнце правды, и плотный мрак иноземного «просвещения» окутывает землю вездесущими холодными щупальцами ночного отчуждения. Путь скоротечный, тихий, незаметный затуманенному взору бурного и буйного света.  Путь трудный, полный добровольных лишений и невзгод, борений и тяжких падений по неиссякаемой человеческой слабости. Кажущийся бесконечным путь длиною в целую жизнь. Целью которого был, есть и будет крохотный, едва уловимый в объятиях мирского мрака, слабо мерцающий огонёк в конце нескончаемо длинного и тёмного тоннеля. К нему тысячу лет еженощно стремятся тысячи тысяч мотыльков-иноков, чтобы, достигнув цели, обозначить приближение грядущего. И исполнив предначертанное, смиренно предать себя в жертву, опаляя невесомые крыльца-мантии, и сгорая дотла в неугасаемом пламени мерцающего огонька Истины. Покуда не настал ещё великий день, и огромное, беспредельное по силе своего сияния Светило не уничтожило тьму и не восстановило некогда прерванную ночным мраком, невиданную доселе ни одним ещё мотыльком светлую жизнь.

Это тот слабый, крохотный огонёк, чудесно родившийся в Кувуклии по воле и мудрому замыслу Творца. Это тот тёплый свет, привезённый из далёкого-предалёкого Иерусалима много-много лет назад и с тех пор бережно поддерживаемый и хранимый в неугасимой серебряной лампадке. Свет отражался от чудотворного образа Спаса Нерукотворного, преломлялся и играл глубокими, насыщенными цветами старинных не тускнеющих красок, искусно составленных и положенных духоведённою рукой древнего мастера. Он освещал отвоёванное в неравной борьбе у ночного мрака пространство обширной каменной залы кремлёвского дворца, куда стремился неутомимо и уверенно старик-Прохожий. Низкий сводчатый потолок, украшенные старинными росписями холодные стены, каменные плиты пола, гладко отполированные ступнями многих поколений, в течение нескольких веков населяющих дворец - всё оживало в тёплом, мерцающем свете лампадки и, казалось, могло рассказать невольному слушателю множество интересных и загадочных историй, приоткрыть завесу многих тайн, единственными существующими ныне свидетелями которых являлись эти камни.


- Господи, Боже наш! Спаси и помилуй Россию, соедини воедино три её части – Великую, Малую и Белую Русь. Мы – единый народ. Вразуми нас и помоги понять Твой замысел о нас и о стране нашей. Огради от ига чуждого и всяких властителей лукавых, пошли избавление от врагов, умири братьев-Русичей, утиши страсти противления нас друг другу…

Небольшой, с тетрадный лист, новенький бумажный образок Спаса Нерукотворного отражал глянцем ламинированной поверхности маленький, но яркий трепещущий огонёк лампадки. Она слегка покачивалась в восходящих потоках горячего воздуха, и при каждом таком колебании от источника тёплого света то и дело разлетались вокруг зайчики бликов. Огоньки эти, словно живые светляки резвились, расцвечивая малое пространство вблизи образа, добавляя жизни раскалённому сухому воздуху, приуменьшая гнетущее ощущение приближения апокалипсиса. И даже взор Спаса, всегда полный глубины, доброты и жизни, приобрёл в этом мареве, казалось, более грусти, более суровых, грозных, предупреждающих искорок. Впрочем, это только при ближайшем рассмотрении, в малом, ограниченном пространстве близ образа. Может ввиду незначительности его размеров, или же по причине довольно обширного пространства залы, в красном углу которой помещалась подсвеченная огоньком лампадки икона.

- Господи, Иисусе Христе, Сыне и Слове Божий, молитвами Пресвятой Богородицы, и всех святых в земле Русской просиявших, спаси, сохрани и помилуй Россию, всю Великую, Малую и Белую Русь, и нас, триединый народ Русский…

Внимательный, ищущий взор Спаса как бы оглядывал комнату, а это скорее была весьма просторная комната, нежели зал, и размерами своими и убранством предназначенная, видимо, для большого, весьма важного человека. Три больших, внушительных размеров полотнища украшали стену справа от красного угла. Мягкая переливчатая бархатистость материи, явно не домашнего производства, качество и особая выделка древка из прочной выдержанной древесины, а особо расцветка тканей подтверждали догадку о важности, даже государственности обитателя помещения. Первое - алое, кумачовое, под цвет свежей, ещё не запёкшейся крови - полотно с вышитым золотом серпасто-молоткастым, звездатым пауком в левом верхнем углу возле древка. Второе – привычно толерантный триколор, то ли некогда торговый, то ли ныне государственный стяг не то России, не то Эрэфии – нового чуднОго образования на месте разваленного и разграбленного, некогда великого государства. Третье – тоже трёхцветный, чёрно-жёлто-белый Императорский Штандарт дома Романовых. Что общего у этих трёх полотнищ? Чья воля их связала воедино? Какой суррогат они олицетворяют, объединившись в одно целое, в одну вычурную, полную неведомого, тайного смысла композицию? Этот немой вопрос, и изумление, и даже растерянность можно было б предположить в грустном, предупреждающем взоре Спаса. Если бы не знание, непогрешимая вера в то, что Ему одному ведомо всё, и что было, и есть, и каково будет. Знание это посильно для каждого, но не под силу тем, кто по своему усмотрению и уморазумению трактует прошлое, тасует настоящее и вершит будущее, при этом взрывая в клочья настоящее и разметая, предавая забвению прошлое.

- Исцели нас, Господи, от немощи духовной. Дай нам встать за Веру и Отечество, освободиться от ига иудейского и власти лукавой. Дай нам сил и помоги, Господи, собрать земли русские, и воссоединиться единому неделимому народу — малороссам, великороссам и белорусам в Триединое Новое Русское Державие, в союз Великой, Малой и Белой Руси. Воссоединиться, обратиться к жизни и вере Православной, по Твоей воле, Господи, Святым Равноапостольным Великим Владимиром для нас избранной и установленной. Выйти на путь замысла твоего для нас, и исполнить волю твою на Земле…

Под бумажной иконкой Спаса Нерукотворного маленькая серебряная лампадка высвечивала сиянием живого огня ещё три образа, разнящиеся друг с другом и летами, и манерой письма, и духом, исходящим от выписанных на них ликов. Видимо хозяину помещения при всей разноплановости, разномасштабности и разнонаправленности личностей, изображённых на образах, виделось нечто общее, а может и много общего в том следе, который каждый из них оставил своей жизнью и делами в становлении и укреплении русской державности. Первый образ являл собой фигуру Святого Равноапостольного князя Владимира в исторический момент Крещения народа киевского в водах Днепра. Момент действительно торжественный, значимый, положивший начало тысячелетней истории Русского Православия, значение которого в Русской Державности трудно переоценить. Невозможно переоценить. Но, как показали последние времена, недооценить и даже неоценить вовсе очень стало возможно. Второй лик был в духе с первым, хотя современная оценка прижизненных деяний носителя образа не столь однозначна. Она разнится сугубо от полного неприятия его как изверга, как кровожадного тирана, до почитания собирателем земель Русских, творцом и создателем Русского Царства, охранителем Русской святости. Может быть, в таковой неоднозначности и противоречивости и кроется великая загадка Русской души, явленная личностью первого Русского Царя, Помазанника Божьего, Государя всея Великя, Малыя и Белыя России Иоанна Васильевича Грозного. Третье изображение было портретом, точнее, коллажом портрета генсека Сталина, склеенным в канун шестьдесят пятой годовщины победы в Великой Отечественной войне. Что ни говори, дата сама по себе яркая, значительная, отражающая в себе и силу духа и мощь державного самосознания последнего, может быть, поколения человеков, небезосновательно величающих себя Русскими. Но при чём тут «вождь народов»? И какая безумная сила ничтоже сумняшеся удосужилась разместить эту отрыжку рода человеческого в красном углу комнаты рядом с образами Христа и Его Великих угодников?

- Подай, Господи, народу Русскому благословение Своё очистить землю нашу от инородцев, иноверцев и прочей нечисти, особенно нечисти жидовской. Россия для Русских! Хочешь мира - готовься к войне! За войну!!!

За небольшим столом стояли двое. Старший – статный и степенный господин в форме казачьего полковника – держал тост, по своей велеречивости и многословию, а главное по адресату, к которому он был обращён, более походивший на молитву… Но всё же тост. Другой - так же казачьего сословия, в форме рангом пониже, но тоже не малым, не молодой, не старый, из тех, о которых принято говорить, лицо неопределённого возраста. На столе в изобилии были расставлены различные соленья да грибки из окрестных лесов, что шумели девственной дремучестью вдоль крутых берегов реки Незванки; всякая крупная и не очень живность из тех же лесов, ещё недавно дикая и резвая, а ныне жареная да печёная; вяленая рыба, в изобилии плавающая в степенных водах всё той же реки; да так, кой что по мелочи - лук да редиска, да творогу миска…. Венчал стол полуторалитровый штоф водочки, холодный, аж пальцы обжигает. Оба сотрапезника браво и молодцевато подхватили свои стаканы и, прокричав троекратное «Ура!», залпом осушили их, оттопырив мизинчики. Оторвавшись от гранёного стекла, они замерли на мгновение, будто оценивая действо горячительной влаги. А определив, что оно таки благодатное, крякнули в унисон и, припечатав тяжёлые сосуды к столешнице, грузно опустили мягкие задницы в удобные кресла, ладно сработанные местным мастером-умельцем из какого-то на редкость прочного и долговечного дерева. Кресла и впрямь были знатные, резные, фигурные, оббитые нежной, но прочной, не знавшей износу шкурой царя здешней фауны - сохатого, не подозревавшего при жизни, что смертью своей послужит столь великому, просто-таки государственному делу. Впрочем, однозначно присел один только полковник. Другой же, соблюдая субординацию, подобострастно взирал в очи атаману и, силясь отыскать в них соответствующее распоряжение, завис мягким местом где-то в пространстве, в непосредственной близости от жертвенной шкуры сохатого. Оба, пребывая в благостном расположении духа, изволили приступить к закусыванию перед обедом.

- Ну, что подвис, брат? Садись уже и говори, зачем пожаловал? – довольно миролюбиво спросил старшой, разрывая натруженными руками мягкую, налитую нагулянным жиром кабанью плоть.

- Разрешите доложить, господин полковник?

- Что ещё стряслось у тебя? Арестовал что ли кого опять? Лазутчика с того берега? Или внутреннюю измену обнаружил? – полковник оторвал-таки от янтарной, поджаристой тушки сочную, брызжущую соком и жиром ногу и впился в неё зубами. Другой так и остался в полуподвешенном состоянии, не решаясь сесть в присутствии начальника. Но и отказываться от приглашения тоже считал признаком неприличия и вольнодумства.

- Что вы, господин полковник, или я зверь какой? Неужели от меня только зло одно? Служу вам и России верой и правдой, ночей не досыпаю…, бдя…, а всё в злодеях числюсь. Или я басурманин какой?

- Хе-хе… Бдя, говоришь? Так что ж, дорогой, православным тебя величать прикажешь? И фамилия у тебя какая-то странная – Нычкин, и вон, крестика ты не носишь, и в церкви тебя отродясь никто не видал…. Думал, не знаю? Ты кого обхитрить хочешь?

- Так это... – другой несколько переменился в лице, приподнимаясь над креслом из состояния полуприсяда в положение полустоя. Беспокойные, неопределённого цвета глазки его забегали, запрыгали по комнате, ища поддержку вовне и, не найдя её, постепенно переменили цвет с неопределённого на почти бесцветный. – Так это… я это… я не это…

- Что это-неэто? Чего ты так перепугался-то? – старший расправился уже с кабаньей ногой и, вытерев жирные лоснящиеся руки о скатерть, потянулся к изрядно вспотевшему в такую жару штофу. – Давай лучше ещё по единой, ну, чтоб вкус-то не забыть.

- Да я, вроде, не хочу-с, да и не время сейчас-с… - пролепетал сконфуженно другой, медленно, как бы ненарочно приближая пятую точку к седалищу кресла.

- Садись, бдя инородная! – полковник, гневно округлив выпученные глаза, ударил по столу тяжёлым кулаком, отчего расставленная на столе посуда подпрыгнула и виновато зазвенела. А Нычкин в одно мгновение оказался в кресле со стаканом в руке, словно с шашкой наголо. - Не в кабаке, чай! В другой раз, может, и не приглашу!

Реакция присевшего, видимо, понравилась атаману, потому что глаза его вдруг потеплели, заиграли весёлыми, лукавыми искорками, а рот расплылся до ушей в добродушной улыбке.

- Боисся? Правильно, бойся, авось и выживешь, - он поднял свой стакан, с силой ударил им о сосуд собутыльника… - За любовь! – и залпом отправил чистый, как слеза алкоголь в рот.

Выпили обжигающе ледяную влагу - полковник, как уже было сказано, залпом, крякнув от удовольствия; Нычкин, медленно смакуя каждый глоток и непрестанно поедая начальника внимательным испытующим взглядом. Видимо его наблюдения оказались обнадёживающими, потому что положение задницы в пространстве ещё более упрочилось на мягкой шелковистой шкуре сохатого.

- Я это… я верю, верю… просто не совсем так, как вы, - глазки несколько успокоились и приобрели даже некоторый цвет, постепенно наливаясь красным то ли под действием алкоголя, то ли по ещё какой-то неведомой причине. – Ведь это же не запрещено уставом нашего… движения?

- Не запрещено. В наших рядах есть место каждому - и православному, и протестанту, и татарину-магометанцу, и даже атеистам с язычниками. Нас сближает и объединяет одно – любовь к России-матушке и ненависть к врагам её, засевшим в Кремле, планомерно уничтожающим всё русское. Беспощадная ненависть, до полного уничтожения! Ты закусывай, закусывай.

- Так я ведь тоже… - другой руками отправил в рот маленький зелёненький огурчик с прилипшим к его пупырчатому боку колёсиком хрустящего белоснежного лука и потянулся к стоящей на другом конце стола миске с маринованными груздями, пытаясь поймать на вилку один, наиболее мясистый. Коварный, непослушный гриб никак не давался, всё время ускользая и уворачиваясь, но Нычкин, увлечённый борьбой, не собирался отступать, отчего его мягкое место всё время дефилировало вверх-вниз, вверх-вниз, то приподнимаясь, то плюхаясь в объятия кресла.

- Вот я и говорю, - продолжал полковник, не забывая, впрочем, отправлять в рот всё новые и новые дары местной природы, - разные у нас люди, различных вероисповеданий и убеждений. Главное сейчас победить, освободить Россию от ига, а там разберёмся. Возьмём, да и покрестим всех в озере, как князь Владимир киевлян в Днепре, - взгляд полковника скользнул от стола к образу крестителя Руси, а десница самопроизвольно наложила на лоб и грудь крестное знаменье… - А кто не захочет…, убедим, - и тут же стремительным юрким взором от Равноапостольного Владимира к равнокаинному Иосифу. Десница же ещё раз запечатлела на челе крест.

- Я вот смотрю, вы это… тоже… - от пристального внимания другого не укрылись последние слова и действия полковника. Впрочем, они его нисколько не удивили, скорее, успокоили и даже порадовали. Во всяком случае, задница его довольно и даже с некоторым значением заёрзала в мягком удобном кресле.

- Да не елозь ты, бдя маловерная. Не в том месте супостата ищешь. Давай лучше ещё по единой, Мюллер. Твой Штирлиц от тебя никуда не денется, - с усмешкой предложил полковник, снова наполняя до краёв стаканы.

- За справедливость! – провозгласил он и осушил свой стакан, так же стремительно как и предыдущие.

Выпил своё и Нычкин, отчего пытливые глазки его прибавились красненьким, а тело ещё удобнее расположилось в расслабляющем, располагающем к неге уюта кресле. Но пыл бдительности он не умерил.

- Я это… вот смотрю… вы тоже…

- Что? – не понял, или сделал вид, что не понял полковник.

- Ну, это… не совсем православный что ли…

- Это почему же?

- Нет, ну, в храме-то вы серьёзный, степенный, вдумчивый… и на сходе креститесь… молитвы даже сочиняете… и вслух во всеобщее услышание декламируете…

- Ну и что?

- А вот намедни… в бане… крестик нательный забыли на лавке…. Ну помните, когда с этой-то…?

Полковник нисколько не смутился услышанным, только наполнил плохо слушающейся рукой стаканы, проливая хмельную влагу на стол, на соленья, на кабанчика, и встал, придерживаясь за край стола от внезапно нахлынувшей качки.

- За баб! Вставай, бдя бдядливая, за баб стоя!

- Замечательный тост, превосходительство! Просто…, ык…, шикарный тост! Как тебе удаётся…, ык…, всегда так ёмко говорить? Я балдею ваще! – закосевший следопыт, потеряв всякую субординацию и ориентацию в пространстве, встал с третьей попытки. - За баб, мать их так! Ура-а! - залпом выпил свой стакан и, рухнув в кресло, снова ввязался в неравный поединок с груздем.

Наконец, его усилия увенчались успехом, и наколотый на острые зубья вилки гриб поплыл-таки, описывая сложную траекторию в пространстве, от миски к разинутому настежь рту.

- Так кто, говоришь, крестик-то забыл?

С трудом добравшийся до места назначения груздь так и завис в воздухе над нижней челюстью Нычкина. Затем, повисев немного, сорвался вниз и покатился по жиденькой бородёнке, по щегольски подогнанному и отглаженному кителю к ногам, плюхнувшись на грязный пол. В застывшее от неожиданности лицо рыцаря невидимого фронта, не мигая, смотрели суровые, абсолютно трезвые глаза грозного полковника.

- Дык, намедни-то…, с этой… с молодухой-то изволили… париться…, ещё спинку чтоб, говорили, потереть… - заикаясь, пролепетал не вполне протрезвевший опричник.

- Смотри, бдя морковная, обхитрить меня хочешь? Себя обхитришь, - голос старшого был тих и спокоен, а взгляд немигающих глаз теперь выражал твёрдость и решительность, непреклонную волю и хладнокровие льва перед решающим броском. – Как, говоришь, фамилия твоя? Нычкин? Это какого же рода-племени вы будете, господин есаул? Из откудова это вас занесло в наши северные просторы? Какими ветрами надуло? Среди казаков российских такой фамилии я, пожалуй, и не встречал вовсе. А не копнуть ли нам тебя по родословной? Поглубже. Хотя, ни к чему и поглубже, его ведь только тронь, всплывёт.

По налившимся красным глазам есаула было видно, что слова сии не пришлись ему по сердцу, отчего он готов был даже вспылить, не отступая, ответить на атаку другой, более лихой, победоносной атакой. И по всему выходило, что основания для такого контрнаступления у него имеются. Но огненная горячность его взгляда вдруг утихла, глаза снова обесцветились, забегали, заиграли в какую-то им одним ведомую игру и, постепенно наливаясь жёлто-зелёным, сузились в лукавую, для опытного христианского взгляда не предвещающую ничего хорошего улыбку.

- Ваше превос… высокопревосходительство! Господин полковник! Я нет… я ничего такого не имел ввиду…. Между прочим, вы меня неправильно поняли… - залепетали уста, заикаясь. Но глаза, немигающий взгляд жёлто-зелёных кошачьих глаз недвусмысленно говорил о наличии в них мысли и твёрдой, непреклонной воли.

- То-то же, - проговорил полковник, успокаиваясь, привычно доверяя более словам, нежели глазам собеседника.

Он отошёл от стола, неуверенной хмельной поступью прошествовал в красный угол и, запалив от лампадки три специально заготовленные для этого случая свечечки, поставил соответственно одну освящённому Богом князю, другую помазанному царю, третью подсвеченному и подмазанному людским раболепием властелину. А когда, троекратно перекрестившись и пробурчав плохо слушающимся языком здравицы всем троим, обернулся, взору его предстали около десятка простоволосых, обнажённых женских фигур, стоящих в ряд вдоль дальней стены и дрожащих мелкой болезненной дрожью, не то от стыда, не то от страха не угодить, не потрафить взыскательному вкусу начальника.

Внезапно запела скрипка, заплакала медленно и тягуче, оживляя в воздухе фантомы необозримого простора - без единого пятнышка лазоревое небо, лёгкое дыхание ласкового морского бриза, кудрявость виноградной лозы и далёкую, уходящую в расплывчатую синь горизонта остроглавую гряду горной цепи какой-то неведомой, дальней земли. Строй обнажённых красавиц неуверенно, стесняясь каждого своего движения, тронулся с места. Тела плавно и синхронно поплыли в пространстве большой комнаты, словно связанные в одно целое невидимой нитью. Нежная бархатистость их кожи покрылась густой краской смущения, чувствуя на себе будто физическое прикосновение грубый, стремительно наливающийся вожделением и похотью мужской взгляд. Наконец, тела сомкнулись правильным кольцом вокруг полковника.

- Забери меня скорей… – зазвучал вдруг неуверенный и слабенький, но чистый девичий голосок. – Увези за сто морей… - постепенно голосок креп, обретая и уверенность, и силу, и страстность. И вскоре всё убранство помещения и даже сами стены завибрировали, задрожали в унисон мягкому, с нежной хрипотцой, хорошо поставленному и сильному голосу. – И целуй меня везде, восемнадцать мне уже.

С десяток новых, не менее чистых голосов, осмелев, подхватили, образуя стройный и слаженный хор. Тела поплыли в хороводе, сначала медленно и плавно, но постепенно убыстряя темп и украшая своё движение новыми па. Сила чистых девичьих голосов неуклонно росла, постепенно заполняя песней всё пространство вокруг. Темп вырос настолько, что всё внутреннее убранство комнаты, огни, тени, стяги на стене, сам воздух, до предела насыщенный звучанием песни, всё вокруг смешалось, закружилось в сумасшедшем, срывающем напрочь крышу урагане танца. А тела, юные, прекрасные девичьи тела, ещё недавно казавшиеся столь целомудренными в своём деланном смущении, теперь до предела взлохматив общее сумасшествие и неистовство животной стихии, выделывали такие откровенные движения, имитировали настолько глубокие проникновения в сущность своей женской природы, что козлоногий Фавн изумился бы столь редкостной изобретательности русских дев и непременно прилетел бы из своего болота на этот праздник плоти, если бы…. А впрочем, нельзя поручиться, что старый развратник не присутствует где-то рядом и не наблюдает за всем происходящим со стороны. Или даже руководит втихаря столь умелыми действиями таких ещё юных, но уже настолько искушённых соблазнительниц.

Наконец всё стихло. Утомлённые неистовством танца обнажённые девичьи тела, разметав в стороны длинные густые волосы и приняв разнообразные неестественные для целомудрия позы, как без чувств лежали на дощатом полу, образуя собой правильный круг. В центре круга стоял раскрасневшийся как рак и дрожащий от возбуждения объединитель и реставратор в едином и неделимом державии всея Великия, Малыя и Белыя России.

Он медленно, еле сдерживая позывы плоти, подошёл к одной из красавиц - черноволосой, наиболее притягательной и возбуждающей стихию буйной страсти, той самой, которая поначалу нежным, слабым голоском запела первой, и склонился над ней. Та открыла глаза, подмигнула лукаво и, обольстительно улыбаясь, села перед ним, расставив ноги.

- Чего тебе, красавчик, хочешь девушку вином угостить? – развязно спросила она.

- Пожалуй, угощу, - ещё более возбуждаясь, проговорил полковник. - Только прежде скажи мне, красавица,  кто ты? Как зовут тебя?

- Я? А меня никак не зовут, я сама прихожу к кому хочу и … кого хочу, – она поймала на своём теле лапающий все его впадины, изгибы и выпуклости вожделенный взгляд полковника, томно прикрыла глазки и, облизнув кончиком языка пересохшие перламутровые губки, промурлыкала. – Ну, вино-то будет? А то я вся такая согласная… ты только скажи, начальник, и я тебе со всеми моими потрохами, ну просто, вся отдамся!

Девица встала с пола, эффектно демонстрируя себя сзади, и, бесстыдно раскачивая бёдрами, профессиональной походкой манекенщицы медленно и вальяжно отошла прочь. К столу.

- Только ты поспеши, начальник, - сказала она через плечо, наполняя стакан из запотевшего штофа, - а то ведь уйду я скоро.

- Идите все…. Идите домой, оставьте нас…. Дело у нас тут… важное… - засуетился полковник. – Нычкин! Смотри у меня, чтоб никого ко мне! Занят я! Всё!