Синяя борода. Глава 6. Мадам Бланш, да надоела она

Знаю, что вы скажете разлюбезные мои читатели.  «Ну вот, по законам жанра, он свободен, и может жениться на своей разлюбезной потаскушке Помоне!».
Сердца у вас нету, любезный читатель! Коли вы так думаете. Бывало, Зайдя в кабинет хозяина, я заставал его сидящим неподвижно у камина. Обхватив голову руками, он тихо стонал, глядя перед собою невидящим взглядом. И мне, как и ему, чудился в вечерней тишине топот невидимых маленьких ножек. Однажды он мрачно спросил меня. «Знаешь ли ты, Жиль, что такое раскаяние?
Ведаешь ли ты, как жжёт адский огонь…. Да, эти уголья из самого пекла. Они прожигают моё сердце словно соломенную плетенку!» Он был пьян, как и всегда в последнее время. Здесь он зашёлся злым отрывисты смехом.
_ полно вам,  сударь- ответствовал я. На то воля Божья! Знать, судьба такая у ваших детушек…
- Заткнись! Рассвирепел он. – Я убийца! Да, я бросил их тут, на произвол судьбы. Я не уберег их! Я изменял ей…
-Ох, сударь…
- Да, ей, замечательной женщине, которая меня так любила! Она подарила мне шесть лет счастливой жизни и шестерых детей!»
Тут он всхлипнул и уронил голову на стол.
- Я даже не увидел Бенедикта.
-Да, а уж какие пироги с ревенем пекла мадам баронесса – поддакнул я, видя, что барон впал в ностальгию. Каковая у него обычно наступала после первой бутылки.
Бернар поднял мокрую  голову из винной лужи, и прижался ею к моему плечу. И сказал. «Сядь ближе,  Верный друг,  и давай споём с тобою балладу о последнем осеннем листе. Мы с ним выпили ещё по одной, и душевно спели эту печальную балладу.

И вот, что вы думаете, как же вышел мой хозяин из этого плачевного состояния? Да никак! Она сама явилась. В один из ненастных зимних дней – подкатывает повозочка, и выпархивает из нее наша Флора, то есть м-лль Бланш. В шубке песцовой, в сапожках модных – сразу видать, в париже она не бедствовала. А хозяин даже головы не поднял, не то что в окошко поглядеть, кто приехал? Сидит, с утра наливается вишневочкой.
Видали вы когда нибудь, как кошка на колени лезет. Вот она головку вам на колено положила, шею вытянула. Замерла – смотрит, а сама потихонечку, потихонечку, тянется,  лезет – незаметно как травинка растет. Ан глядь – она уже у вас на коленях умостилась, и давай мурлыкать! Вот так же и мадемуазель – стоит, стоит возле хозяина, щебечет что-то, глядь – а уж она на коленях у него сидит и за шею обнимает. А он и ухом не ведет! Словно бы и не замечает даже. Хлопнет еще винца, да как грохнет кружкой по столу, да как крикнет… Жиль!
Она ему « я так скучала по вас в Париже я приехала к вам». А он ещё стопочку примет и – ещё горше «Бедненький Поль!»
Она «А помните, тогда, в саду… я ведь с того мига вас люблю, с первого взгляда!»
А он вздохнет тяжко и стонет «Мария, Луиза, доченьки… Луиза, малютка, я привез тебе игрушку, как обещал!»
А она « Но ведь вы меня любили! Помните, в гостинице – я была в таком отчаянии, и тут вы приехали».
А он молвит «А Бенедикта я ведь даже и ни разу не увидел…»
Да как зарыдает. Только бывало, вспомнит он про  младенца Бенидикта, так и падает словно подкошенный на стол, плечи трясутся.. А она его гладит, нежно, так нежно – руки будто бабочки порхают. И по голове его гладит, и по плечам, как малого ребенка. А он оттолкнул ее и идёт, шатаясь, по коридору и меня кличет – Жиль! Жиль! Где ты? Поди сюда, споём балладу о мёртвой возлюбленной!»
Видит Бланш, что её прелести барону  до фонаря. Будто  и не прекрасная мамзель перед ним, а стенка каменная. А она то привыкла, что при виде ее все мужики кобелями делаются. А вот поди ж ты – один и устоял от её чар! И кто? Господин Бернар, любивший её больше жизни. Стало ей то зазорно – и давай она его уговаривать да охаживать.  Сидит он, кальвадос хлещет кружками, грязный, заросший, волосы сосульками – точь в точь как покойная мадам Жанна, в последние дни её. И смотрит на неё тупо осоловевшими глазами. А она напротив него сидит, белою ручкой подперла нежный свой подбородочек. Глядит на него своими томными глазками, прозрачными, как вешние воды. И приговаривает «Да вы закусывайте, сударь мой, закусывайте!» И шматок сальца ему протягивает, да огурчик. (Хватило нам заготовок от мадам Жигоне на 9 лет ровно, ей-богу). А он бросается на кровать не раздеваясь, на шёлковые простыни да в грязных сапогах. А она встанет перед ним на колени, да те сапоги с него и стащит. Говорю же, - вредная баба. Кто к ней равнодушен, тот и люб ей! Долго ли, коротко ли, а в один из погожих весенних деньков, входит она к господину Бернару, нарядная, как всегда, в шляпе с перьями, да и молвит. « я уезжаю, Жиль, распорядись, чтоб лошадей мне подали.»
И тут, представьте побледнел господин Бернар, ровно мертвец, и глаза у него стали, будто она его ножом ударила…(Царствие небесное мадам Жанне, но чёйто иногда она мне с ножом вспоминается, ох  о чём это я?) Вскочил он и опрометью из залы выбежал, а я за ним. Как бы, думаю, хозяин чего худого над собою не сделал. И бежит он прямёхонько в ванную комнату и хватается за бритву! А я как в руку ему вцеплюсь, как повисну да и кричу.
- Бернар, Бернар, это страшный, смертный грех, не делай этого!
А он смотрит на меня, Будто впервые увидел да спрашивает. С каких пор Жиль, ты в баптисты заделался?
Я кричу «Бернар, Бернар, Бог вам того не простит, и на кого вы меня покинуть удумали?»
И бритву у него отнимаю.
Господин барон и молвит. «А почему это, Жиль, мне  и побриться нельзя? Уже и кюре с моей эспаньолкой свыкся, а ты вдруг…
Тут дошло до меня чо к чему, я и говорю. «Коли так, господин барон, я сам вас и побрею. А в руки то вам я бритву и не дам, больно взгляд мне ваш не нравится.»
И тут он усмехнулся, поверите ли, то была его первая улыбка со дня смерти мадам и детей. И тут захохотал он как дикий, и обнял меня и давай по спине хлопать. Да так, что я бритвой порезался.  Пришлось мне сперва палец перевязывать. Вот и помылся господин барон в своем любимом тазу, коий из столицы привез. Нарядился в парадный свой костюм. Вот то переполоху было служанкам – они без мадам обленились. Потребовал хозяин чистую рубаху да свежие воротник и манжеты к ней – оне и заметались как стая кур всполохнутых.
И выходит он проводить мадемуазель, весь прекрасный собою, словно бы сам его величество король. И декламирует он ей вирши свои, те самые. Дескать будут плакать те камни старого замка, на которые ступала ножка сильфиды. И оплавится, дескать железо, что спеклося в груди его заместо сердца .И будет мол, вновь кровоточить как живое, словно бы и не умерло оно тысячи лет назад. Вирши в общем замысловатые, на столичный манер. Навроде тех, что плёл он при её предыдущем отъезде, и которые так не понравились тогда мадам Жигоне, царствие ей небесное. И произнес он свою рифмованную белиберду хриплым голосом. Точно связки все в горле у него обожжены. Это, я так думаю, оттого что с перепою. 
Мамзель то думала, что расчувствуется хозяин на прощанье, да и удержит её. Ей-ей. Пальцем он её помани, она б осталась. А он ей – на ко, ся, выкуси – вирши читает, да шляпой по полу метет. Кланяется, и вензеля ногами выписывает, да руками плавно поводит.  Ни дать, ни взять, В Лувре верноподдайнейше провожает августейшую королеву-мать Анну Австрийскую на воды. Скатертью дорожка, наше вам уважение.
И тут она как выскочит из кареты! Да как бросится ему на шею. И обнимает его, и плачет – заливается.
Я держал её в моих объятиях и мне казалось – вот, сегодня родился я на свет. Громогласно щебетали птицы, наполняя шумом мои уши, впервые открывшиеся для звуков. Солнце слепило мои глаза – мнилось мне – впервые увидевшие мир. Близко-близко были глаза её от моих – ионии светились нежностью. Голова кружилась от аромата её духов, и у самой моей груди звонко колотилось её сердце.
И что, вы думаете, сделал этот слизняк? Он повёл её в церковь и они обвенчались в тот же день!
Пока смерть не разлучит их…  В четвертый раз произносил он эти слова… Я был опять свидетелем на свадьбе.
А белое то платье она из Парижа привезла, загодя. Знала, ведь, чертовка, что всё по её выйдет.
И жили они с ней счастливо… где то наверное, неделю.
И теперь, если б только увидеть, как лежит истомясь, моя радость. В её взоре печаль и разлука, и непереносимая нежность. Я снова бы сплел из любви сладко – тяжёлую цепь. И Ночь бы качала на смуглой груди весёлую голову дня.
А через неделю к нам нагрянули гости.
И теперь, смерть мигает напудренным веком. Не дает мне забвенья о теле, любовью казнимом. Покой и отраду дарили мне эти сосцы, как два рдяных цветка
Характер у нашей Помоны был веселый, живой . Через неделю после свадьбы прискакали гости. Мсье де Шуазель, мсье де Монбазон,  мсье де Шатору, шевалье де Соваж. Да что я все это пишу. Ежели всех перечислять, так то выйдет подлиннее чем список кораблей греков в поэме метра Геродота. До середины не дочитаешь, как заснешь. Господин барон кротко так, ласково укоряет её. «Ах не довольно ли тебе моего общества, голубка моя? Или я тебе уже наскучил?».
Как перестал он её отшвыривать от себя,  будто драную кошку, вцепившуюся в праздничное платье. Как начал он ходить за нею, будто верный пёс за хозяйкой. Тут то он ей и наскучил, этой шалаве. Целует он ей руку, локоток, плечико… - а она как дёрнет локтем, да вскочит , да отстранится. Будто от слизняка или от жабы какой.
Засмеется принужденно и скажет, будто бы в шутку. Что вы, мон шер, нынче не модно так сильно любить жену – это мови тон!
Но такие шутки барону ох как не по нутру были. Нахмурится мрачнее тучи да и спрашивает. А кого же по этикету полагается любить, может короля?
Ах, оставьте вы эти придворные сплетни, отнекивается она, бесстыдница. Пожалуйста, не вздумай устраивать сцены ревности при гостях! Еще вчера господин де Соваж сказал, что ты настоящий дикарь!
Ну что ж, тогда я завтра его убью! Спокойно так отвечал барон.
А вы как думаете? Да и вызвал того на дуэль, да и заколол как кабанчика на Рождество. Быстро и без долгих мучений. У него, у хозяина моего, это запросто, вжик – и готово.
Но мадам Бланш то о том не шибко горевала, уже в тот е вечер  она ворковала с мсье д,Ангулемом, кокетливо вопрошая «А вы не боитесь моего ревнивого мужа?» и призывно глядя сквозь веер. А тот лихо подкручивал усы и клялся погибнуть за один нежный взор прекрасной баронессы.
О шёпоток любви глухой и тёмной,  безрунный плач овечий, соль на рану Река без моря, башня без охраны
Забрёдший в сердце сирый пес бездомный