Шаромыжник и комар

— Товарищ Цаплин, вы где? Я вам принёс повесть…

Лицо старика дрогнуло, и он тихо выругался. Борис Цаплин терпеть не мог, когда с ним говорили на повышенных тонах или, едва переступив порог, начинали кричать: он не был глухим. Но сосед, появившийся в дверях, снова повысил голос:

— Ну что, читать будем?!

Цаплин отложил кисть, которой подкрашивал аквариум, и, не скрывая раздражения, направился к гостю. Шаркая тапочками, привычно бормотал что-то себе под нос.

— Здравствуйте вам, у меня новая повесть! — громко сказал Леонид, будто и не замечая, как потемнело лицо старика.

Леонид Головко-Притыркин решил посвятить себя литературному творчеству. Уехав из Москвы, бывший сантехник поселился в дачном посёлке и устроился охранником. Он жил здесь с женой в небольшом домике и писал в свободные от работы минуты. Леониду хотелось, чтобы кто-то оценил написанное, и в этой роли невольно оказался его сосед-дачник Цаплин.

О Цаплине в посёлке ходили разные разговоры. Старухи, перешёптываясь, называли его языковедом, старики — словесником. Важная дама неопределённого возраста, с мелкой дрожью в руках, поднимала глаза к небу и говорила о нём как о матёром журналисте. Один молодой человек уверял Леонида, что старик — настоящий писатель, хоть сам он и не читал его работ. Другой, встретив Головко-Притыркина, сказал: «Наш Борис — редактор, уж это точно».

Но кем на самом деле был Цаплин? В юности он ушёл с четвёртого курса МГУ, расставшись с мыслью о биологии. Пожил в разных городах. Перепробовал столько работ, что давно перестал считать: от сторожа до страхового агента — везде ненадолго, везде без толку. Редактором же он никогда не был, но люди в посёлке упорно наделяли его этим званием. И именно этот чужой, лестный образ особенно запал в душу Леониду. Он поверил в него и стал всё чаще заходить к соседу со своими рукописями.

Цаплин поначалу охотно брал их на прочтение и положительно характеризовал первые произведения. Позднее всё чаще сетовал на нехватку времени, читал без энтузиазма и отзывался холодно. Последний отзыв содержал неуместные фразы и был расплывчато-туманным. Но и такую сбивчивую рецензию Леонид ждал почти неделю.

— Вы просили что-то новенькое. Я написал, — сказал Леоня, вновь посетив соседа. — Берите, читайте!
— Очень хорошо, — с наигранной радостью отозвался Цаплин. — Прямо праздник какой-то.

Разговорились о новом сочинении накануне, встретившись в поселковом магазине. Оба зашли за продуктами. Цаплин заметил смартфон в руках Леонида: тот закусив губу, водил пальцем по экрану. Борис Леонидович не удержался от колкости:

— Опять пишете?
— Дописываю.
— И не устали?
— Куда там. Может, почитаете?
— Постараюсь найти время.
— Вы найдёте. Я вас знаю. Завтра к вам зайду?
— Да, приходите. Только распечатайте, пожалуйста, — попросил Цаплин, предпочитавший читать с листа.
— Как всегда!

Утром Леонид принёс стопку листов. Сбивчиво заговорил:

— Вот начало. Здесь окончание. Пятьдесят листов. Шрифт крупный. Распечатал в Ногинске…
— Понятно, — отрезал Цаплин. — Посмотрю.

Когда Леонид ушёл, Борис Леонидович положил пачку на стол поверх старых газет и вернулся к аквариуму. Позже в тот день приехала жена из Москвы. Дочь привезла внуков. Жизнь закипела, и всё накладывалось одно на другое. Мысли о рукописи отошли куда-то на дальний план.

Головко-Притыркин пришёл на следующий день ближе к вечеру.

— Прочитали?
— Я в процессе, — соврал Цаплин, стараясь говорить ровно. — Так увлёкся, что даже в огороде ничего не сделал.
— И как вам?

Этот простой вопрос поставил его в тупик. Только сейчас он осознал, что со вчерашнего утра не видел рукописи. Он вспомнил о листах лишь однажды, попытался отыскать — и не нашёл.

«Куда они могли деться? Наверное, кто-то переложил», — подумал он. А вслух сказал:

— В целом неплохо.
— Тогда я зайду позже, — облегчённо выдохнул Леонид.

Наутро он снова появился.

— Ну, что скажете о тексте?

Борис Леонидович почти не спал ночью. В четыре утра он заварил чай, снова рылся в бумагах. Бессонница обостряла тревогу, но среди бумаг и газет рукописи не было.

— Пока не дочитал, — отбивался он от соседа. — Знаешь, мне кажется, в сюжете чего-то не хватает. Какой-то внутренней опоры. Гомеостаза, что ли…
— Чего не хватает? — переспросил Леонид, и в его голосе прозвучало недоумение. Сочинитель помолчал, будто что-то соображая, вяло кивнул и ушёл.

— Где же эта рукопись? — бормотал Цаплин, оглядывая комнату.
— Может, под сервантом? — предположила жена.

Он опустился на корточки и вытащил из-под серванта стопки старых журналов и буклетов. Потом заглянул в баню и в сарай. Внуки, увидев его на четвереньках, удивлённо спросили:

— Деда, ты что делаешь?
— Да вот, одну важную вещь потерял, — ответил он, потирая поясницу.

— Ну, как вам повесть? — на следующий день снова спросил Леонид.

Цаплин почувствовал, как пересохло в горле. Ему хотелось сказать правду, но он боялся ранить соседа.

— Мне нужно ещё немного времени, — проговорил он. — Там есть эпизоды, над которыми я всё думаю. И вот что: во всём тексте эволюция морфем выходит за границы семантического поля.
— Вот те на! Дочитайте, — взмолился Головко-Притыркин, при этом задумчиво посмотрев на старика. — Вам эпизод с любовницей бригадира понравился?
— Я дочитаю, — парировал Борис Леонидович, спрыснув слюной сорочку гостя. — Доведу дело до конца.

Но дочитать он не мог, потому что рукописи по-прежнему нигде не было. Он заглядывал в комод, перебирал вещи в сундуке, поднимался на чердак и спускался в подвал. В голове всё чаще всплывала одна и та же мысль: «Зачем я вообще пообещал, что прочту?»

Лёнчик, подозревающий что-то неладное, стал появляться в доме соседа реже. Через пару дней не удержался:

— Дочитали?
— Грамматика со слабой секрецией, — поразил соседа недоучившийся биолог с глазами навыкат под клочковатыми бровями филина.
— А литературная сторона?
— Есть над чем поразмышлять… Мало хитинового покрова.
— Новости! — отозвался Головко-Притыркин и вновь исчез до поры. Однако он по-прежнему доверял соседу и терпеливо дожидался похвального отзыва.

К четвергу Борис Леонидович окончательно понял, что тянуть дальше нельзя. Накануне уехали жена, дочь и внуки. С утра в голове стоял лёгкий гул, а виски сдавливало. Соседка, повторно навестившая Цаплина, роптала на убежавшего в лес кота, так и не вернувшегося домой.

— Верно, Марсика лисы сожрали! — предположила она.
— Сюжет слабоват... — невпопад бормотал Борух. Увидев же идущего к нему Лёнчика, добавил: — А вот и мой приблудный кот!
— Дочитали?! — оживлённо, но в этот раз без иронии поинтересовался сочинитель.

Тут в висках застучало сильнее, перед глазами поплыло. Цаплин вдруг перестал чётко ощущать правую руку, звуки стали глухими, а потом всё вокруг будто растворилось. В сознание он пришёл уже в Ногинской больнице. Молодая врач объяснила:

— Вам повезло, обошлось без серьёзных последствий. Был кратковременный сбой на фоне давления. Теперь нужно следить за здоровьем.
«Следить», — повторил он одними губами.

Едва вернулся домой и устроился на веранде, снова появился Леонид — словно назойливый комар, никак не желающий отставать.

— Не переживайте, что не дочитали. У меня есть другая повесть, — говорил он, и в его словах слышалась привычная настойчивость. — В той повести финал вышел скомканным. Да и герои какие-то плоские. Пожалуй, лучше о ней забыть.
— Забыть? — удивился шаромыжник.
— Да. Не мучайте себя. Если не пошло — значит, не пошло. Я завтра новую принесу. Там, мне кажется, всё стройнее: сплошной хитин!
— Да, приноси, пожалуй, — вновь безропотно согласился «матёрый журналист», которого терзали угрызения растревоженной совести. — Я обещаю вам, Лёня, прочитать её целиком, а не наискось.

Сострадательный Лёнечка быстро отправился прочь, задумавшись над фразой Цаплина «прочитать целиком, а не наискось». Он не понимал скрытого смысла данного выражения, как и многого в отношении соседа к себе.

А позже, вечером, Цаплин стоял на веранде и говорил по телефону с женой. Она позвонила из Москвы:

— Борь, посмотри в багажнике «старухи»...

«Старухой» они называли старый «Москвич» восемьдесят шестого года — ржавый, без передних колёс, подпираемый пнём.

— Я вспомнила, — продолжала она, — туда я складывала всякие бумаги. Может, твоя пропажа там?

Но у Цаплина не было сил идти под дождь. Он лёг, повернувшись к стене, и долго шептал что-то, сам уже не разбирая слов. Лицо его было бледным, взгляд — отсутствующим. Мысли тянулись тонкой, режущей нитью: как легко люди примеряют друг на друга чужие роли — и как, чего уж скрывать, порой греет это самолюбие. В полудрёме он отчётливо понял: сказать «нет» он так и не смог.

Перед внутренним взором всплывал недокрашенный аквариум. Мерный, убаюкивающий стук поездов тянулся откуда-то издалека — тех самых, что уносили людей прочь из Подмосковья. И он жалел, что не уехал в Москву вместе с женой, и сам замечал, с каким нетерпением ждёт конца лета — и окончания этой неловкой, затянувшейся истории. Представил себе возвращение в шумную столицу — и она приснилась ему. Во сне Цаплин широко улыбнулся Останкинской телебашне.