Разговор о будущем

РАЗГОВОР  О  БУДУЩЕМ
дневниковая  проза
               
                "В любой точке прошлого                начинается будущее" Ирина Ракша 
               
     Что такое эти записи в моих блокнотах? Что это за жанр?  Мемуары или очерки, заметки или постулаты? Дневни или эссе? Думаю, нет и нет. Пытаюсь найти названье поточней. Всё же это, наверно, ПАМЯТЬ. Взлёты моей свободной памяти. Как взлёты над чистым полем случайно поднятых птиц. (Пусть даже тех же синих красивых сизоворонок-ракшей. Правда, ракши птицы не стайные.) Эти их взлёты то лениво-спокойные, то резко-короткие зависят от ситуации. Птицы могут  вспорхнуть то легко и порывисто, то в одиночку, а то и группой. Большим шумным  роем. Взлетели и... не успел и глазом моргнуть, а их уж нет и в помине. (Только спеши записывать). И местных, и дальних, перелётно-залётных. Порой ярко-пёрых, весёлых как радуга. Порой мрачно-тёмных, тяжелых, как "вороново крыло". Разных. Но обязательно дышащих   ветром правды, свободы,  ощутивших под крылом вольную  волбность. Вот это и есть мои записи.   
В общем назову-ка я это "Полёты памяти". Моей свободной памяти, плюс, конечно, фантазии. Мне интересной, мне нужной. А, может быть, и кому-то ещё. 
1.  "Искусство писать - это искусство сокращать...- говорил Чехов. - Краткость сестра таланта".  Я ликую!  Ура!.. Как же он прав!  Однако скажу короче. Краткость  не сестра таланта.. Краткость - это и есть талант.

2. Из двух  слов-синонимов всегда выбираю то, что короче. Смотрю, конечно, и как слово "ложится" по ритму,  звучанию,  контакту с соседними, со всей строкой. Даже с абзацем.  Надо прозу писать как пишут стихи. Надо из Слов лепить искусство. Всё остальное -называется просто ТЕКСТ. Заявление в ЖЭК тоже ведь проза... Такую пиши хоть километрами. А ты претендуешь на большее.

    3. А вот ещё. Нельзя превращать свои тексты, верней свою прозу в некий ЛИКБЕЗ. (Ликвидация   безграмотности. А нынче все грамотные). И потому - никогда не пиши уже всем известное. Не "долдонь" старьё. Вспомни Горького: "Можно писать как угодно. Только не скучно." А уж если ты за известное взялся, то пропусти  это через себя, через душу свою. И уже этим  своим собственным чувством изволь сделать  для читателя ОТКРЫТИЕ. Даже всем известные библейские истины смогут тогда стать интересными. Старая  жвачка "ЛИКБЕЗА" скучна, не вкусна, никому не нужна.
 4.  Моя бабушка говорила мне в юности, и я навсегда запомнила этот постулат:
"На свете есть два врождённых, неистребимых порока - СКУПОСТЬ  и  ГЛУПОСТЬ. (Скупость рядится под экономность). Они оба опасны. Старайся не общаться с такими людьми."

5.  И ещё. Утверждаю. Очень важна плотность подачи материала. Важно - количество информации в единицу времени. (Если это речь) А если это текст на бумаге, то... количество информации на единицу площади. Если же тянешь, не можешь  выразить себя, свою мысль чётко, полно, и КОРОТКО  (т.е. плотно), то ты зануда и бездарь... Читать тебя одна скукота.  (Кстати, какое хорошее слово - бездарь. То есть дара Божьего в тебе нет. Ты БЕЗ-ДАРЬ. И это слово придумал, открыл,  произнёс впервые поэт Игорь Северянин). А ты перестань писать, подыщи себе другую профессию. И кстати, ещё раз повторю. Горький сказал: "Можно писать как угодно, только не скучно".

6. А вот это,  по-моему, самое главное. Помни.  ТАЛАНТ ОБЯЗЫВАЕТ.  А что это значит? Это значит,  раз уж ты его получил, то  изволь, голубчик, ему  соответствовать. Потрудись подняться, привести в порядок и форму, и себя, и свои личные  данные. Подтяни их к высокой планке таланта. А то порой слышишь -  "Он как человек дрянь, зато как он талантлив!". (Такое, наверно, многие слышали). У меня тоже масса примеров. "Он эгоист, скандалист, пьянь, скупец... Он травит людей и животных. Лжив и ленив...Он фарисей и предатель...ЗАТО...зато он талант! Элита!.. Зато какой актёр... Как он поёт...Или, зато  как он пишет!" Так за что же, "за то"? За что за то-то? Что он фарисей и предатель? Что напивается? Что выгнал из дома жену и ребенка? Что украл деньги? Или, что был "вынужден" эмигрировать? Что предал семью и Родину? За что ценить-то его? Всех этих давлатово-нуриевых и прочих? За то, что для них родина там, где теплей и сытнее, как для животных?.. За какой их талант? Да ведь  талант, это Божий дар, полученный при рождении, с  неба?  Пальцем не шевеля? Не заработав?
Так что изволь - соответствуй ему. Расти. Подрастай.

7. ТАЛАНТ ОБЯЗЫВАЕТ.. "Вот в чём вопрос". А не только в том, "быть или не быть?". А если - быть, то кем быть, сложность именно в этом. Порой даже в этом   трагедия. Такой раскосяк в Душе происходит. Иногда  человека думающего даже приводит к трагедии. Понимать надо. Нельзя одновременно быть и негодяем, и что-то дарить человечеству. То есть, нельзя служить двум богам сразу. И  дьяволу и Творцу. Когда-то Василий Шукшин очень точно заметил, как это неудобно стоять одной ногой в лодке, а другой на берегу. Но как избежать такого  неудобства? Да в сущности  просто. Или сесть в лодку, или сойти на берег. "Каждый выбирает по себе женщину, религию, дорогу". Надо ежечасно, ежедневно "стараться быть лучше" (Достоевский), не поддаваться греху. И думать, думать. Стараться карабкаться по Лествице вверх, ближе к Богу. Что б соответствовать  Дару  тебе отпущенному. Не загубить его.  Да. Это работа. Да. Порой трудная, долгая.. Да. Легче плюнуть на всё. Даже на этот свой дар и плыть по течению. Жить как придётся. Поступают и так.  Но ДАР ОБЯЗЫВАЕТ. Он подтягивает тебя. И в результате берёт верх над суетой. И это потом окупится. Окупится раем, гармонией, счастьем. Вот увидишь.  Попробуй.

 8.  Думаю, это правильно, что я стала писать прозу от первого лица. Шире диапозон, свободнее  мысль,  и даже строить композицию легче. А если писать от Третьего лица - то тут ты скован. Чем? А  "шкурой героя", ведь ты привязан к сути  чужого придуманного тобой же героя.. Он как бы диктует тебе поступки. Ты не свободен.  (Эту несвободу писатели порой ощущают. Даже гордяться ей. Мол герой "живёт сам по себе и мне даже диктует." А это недопустимо.).
 А если писать от Первого лица - то ты и автор-хозяин, ты и герой. Ты словно плывешь в океане свободы и силы движений. Да и океан материала вокруг. Только справляйся. Выбирай, черпай. Да и Первое лицо (от которого ты взялся писать) может дополнительно стать твоим героем. Только пиши ёмче, плотнее, короче, как учил Чехов. Как учу и я, грешная. "Краткость не сестра таланта, а сам талант".

9.  В интернете на сайте  Проза.ру  я обычно читаю, открываю (просмаириваю), только тех авторов, кто читает меня, то есть кому я интересна. Я даже по представленной иллюстрации, (фотопортрету или рисунку) уже понимаю,  кто передо мной. И ещё - автора сразу  видно  по предисловию. И даже по псевдониму. Дурацкому или же не дурацкому.  Я уже понимаю, стоит или не стоит его читать. Тратить  драгоценное время... А псевдонимы? О-о, это же наслаждение их встречать. Каких только новых имён люди себе не придумают, не сочиняют! Кто-то за псевдоним прячется, кто-то кокетничает или  стесняется, кто-то просто выпендривается. Порой диву даёшься до каких только абсурдов иной не доходят! И смешно, и грешно. И задаешься вопросом, зачем только, зачем он так мучился? Ради какого-то "ПСЕВДО"?  Просто жаль  усилий его, и времени.

10. Обязательно надо вспомнить про Алигер. Маргориту, Марго. Поэтесса прекрасная. С очень пёстрой, "лохматой" судьбой.  И она именно поэтесса, а не поэт, как, например,именовали себя Ахматова или Цветаева. Марго именно  поэтесса. Одно слово - баба, женщина. Хотя и сильная. Я даже придумала, как назвать  эссе о ней. "Когда класть в суп лаврушку?". ( Правда, слово  "в суп", можно убрать?)  Да...уберу. Надо проще: "Когда класть лаврушку?"  А кто, куда и где кладёт эту лаврушку - читайте  сам рассказ.

11.  В силу того, что я "чайник" и наверно, не ту нажала кнопку в компьютере, пропала одна папка под названием "Надо успеть написать. Пока жива". И в ней пропали 10 названий будущих моих рассказов. (Потянут на целую книгу). Они исчезли и всё. Сейчас  пытаюсь эти названия вспомнит, восстановить. А главное, потом надо всё-таки их написать. (Ай-да сиюминутная "короткая" память! Подводит..."Однако, Ирок, - сказал бы сейчас мне муж мой Юра, - давай-ка  напрягись и вспоминай через "не могу".)
И вот я через "не могу"-таки вспомнила. Все десять названий, даже больше. Так что  опять всё записываю.

1. "Броня крепка, и танки наши быстры" (Останкино. Моя жизнь под столом. Безногий сосед инвалид войны  дядя Вася. Самоубийство).

2. "О-о, Майлен, Майлен!!!"  (Автор КОАППа, его весёлые книги, стихи посвященные нашей семье).
3. "Когда класть лаврушку?"  (Душанбе, Ташкент. Алигер, Черноуцан. Смерть поэтессы).
4. "Нам звонить - два гудка". (Лето. Поездка с мамой и дядей Федей по ягоды. Электричка в Москву. Ночь.)
5.  "Встреча с медузой".   (Некто столетняя Зоя Богуславская плюс несчастный поэт А.Вознесенский и любовь его к Тане Лавровой. Пицунда, дом творчества).
6.  "Сталин и Мао слушают нас." или "Книга для Гитлера" (ЦДЛ. Поэт Миша Вершинин. Сталинская высотка на Кательнической, где Миша жил).
7. "Ну, как там у нас?" ( Мы с Юрой в Париже. Встреча с Толей Гладилиным. Ночь. Храм  Мадлен.. Кафе Ротонда. Разбитая рюмка. Признание его жены Фэры - "Ну, как там у вас?").
8.   "Гроза в Елабуге" (Рассказ Вадима Сикорского о Елабуге, о смерти Цветаевой и её сыне Муре).Это уже написано. Назвала "Что сказал Сикорский"
9. "Мой дядя полотер". (Мальчик Юра из глухомани впервые в Москве. Его дядька Федька полотёр. В мастерской  художника  Налбандяна на Тверской. Приём Юры в спецшколу одарённых детей. Как академик открыл дверь ребёнку в большое искусство).
10.  "И это тоже я". (Останкино. Михаил Светлов. Стук мамы в стенку.)
11. "Пожалейте меня, мне ещё предстоит умереть." (Юбилей Светлова в его новой однушке на "Аэропорте". Твардовский, Смеляков, Галич, Шток, Коренец, Прут, Трифонов и прочие чудо-гости. Мы-молодые с Риммой Казаковой поем дуэтом в подарок Светлову его  легендарную песню "Каховка": "И девушка наша в походной шинели горящей Каховкой идёт" и легендарный припев: "Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути!").
12.  ."Вам тигр не нужен?" (Я на съёмках фильма "Дерсу Узала" на Дальнем Востоке. Режиссёр Акира Куросава и его художник Юрий Ракша. Эпизод с диким тигром в Уссурийской тайге. Актёры Мунзук и Юрий Соломин).
Вот скольно нового мне ещё предстоит написать в будущем. Надеюсь, что недалёком.


 12.   А пока продолжаю вскрывать эти свои  блокнотные  залежи-записи.
   а.  Малахай - меховой головной убор.. Родилось от монгольского слова. (В переводе -шапка) Потом стал треух. Теперь это уже стала  шапка-ушанка.
б. Русские пословицы. "Зять хочет взять. Тесть любит честь". "Было бы корыто, а свиньи найдутся". "Хочешь жить, умей вертеться".  "На чужой роток не накинешь платок". "Силён, да не умён. Прёт на рожон" (рожон - двузаострённая палка. Погоняло для скота или для охоты).  "Вековуха злее осенней мухи" Или Векоуха? Она же - векоУша - та, что до старости не вышла  замуж.

13. Как-то зимой мы с мужем поехали на Николину гору, в деревню Дунино, что на высоком берегу Москва-реки. К доктору-профессору Ульмеру и его жене концертмейстеру консерватории, тоже старенькой седенькой  Зиновии Семёновне. Там стоит фамильная дача Ульмеров. Его отец-немец до революции был  у русского помещика опытным управляющим. В бревенчаном ещё крепком, добротном многокомнатном доме прекрассная антикварная мебель, всегда настроенный рояль. Вазы, картины в золотых рамах (одну такую чудо-раму Ульмер подарил нам. В ней уже десятки лет висит у нас дома Юрина картина "Ты и я". И эта рама ей очень подходит.  (На обороте картины портрет углём нашего друга студента ВГИКа араба Горгиса  с режиссёрского факультета).
Соседствовал Ульмер в Дунино с писателем Михаилом Пришвиным.  (В огороде нас поразил живой муровейник горкой, вокруг него ограда из палочек. Не муровейник, а ЧЕЛОВЕЙКИК. Так сказала нам ещё живая тогда жена Михаила Пришвина Валерия.) Тут надо бы написать воспоминания о ней самой.
Дирижер Геннадий Рождествеский (ещё и пианист и  композитор)  снимал у Ульмеров  на лето эту дачу несколько лет подряд. (Ульмерам нехватало денег на жизнь. И на лето дачу сдавали, а сами жили во флигере) Были очень почтительны к Геннадию Ник. Особенно когда тот играл, музицировал. Хозяева  да и все вокруг ходили тогда на цыпочках. И мы, приезжая к Ульмерам в гости, издали наслаждались игрой Рождественского на рояли.)

14.  Собираю, записываю случайно встреченные  фамилии. Для своей прозы. По принципу - имя не должно мешать, а должно  помогать сюжету. Выбор фамилии героя очень важен. Она не должна "топорщится" резкими буквами-звуками. Должна порой "разоблачать" героя, порой его "скрывать" от чего-то. Порой  смягчать сюжет, порой обострять. Порой быть нейтральной. Всегда по разному. Но непременно должна звучать коротко.. Ну, например:  Лунёв. Панин, Левашов, Галаев, Кусков, Барков,  Червяков, Шаров, Серов, Дагулов, Агаев и прочее.


15.  Высоцкий поёт:  "Значит, нужные книги ты в детстве читал..."  Вот и я думаю,- в детстве очень  нужные книги читала. И много...("Да здравствует: "Бык на арене!. А не тореадор". "Да здравствует Моби Дик в океане, опрокинувший корабль китобоев!"..И здравствуй каждая Кошка, Собака на улице!", "И зверь в лесу. Ведь Он у себя дома!" ..  "Я не люблю, когда невинных бьют.")...До боли в сердце безмерно им моё сострадание. И к человечеству тоже. Мне не нравится слово "эмпатия". Оно малО, оно какое-то жидкое, как спитой чай. А вот русское слово "сострадание" - оно как раз то. Это подходит. То есть, я вместе с вами страдаю. Мы вместе страдаем.

16.  Несколько лет назад  я снимала фильм о великой певице, любимой моей Надежде Васильевне Плевицкой-страдалице. Бабушке по отцу. Фильм назвала "Шкатулка с секретом". Там я и сценарист, и ведущая, т.е. работаю в кадре. И очень хороший был у меня  режиссер Борис Конухов  - человек православный, воцерковлёный. Снявший много хороших фильмов. На мой вопрос о качестве сегодняшней документалистики, он ответил быстро и  уверенно: "Сейчас у нас в стране есть два кино. Моё  и всё остальное". Крепко сказано. Главное честно. Вот и я бы всерьёз, без кокетства сказала. "Сегодня у нас есть проза моя и вся остальная". Простите уж за прямоту.
17.   Классика любого жанра (метод, форма её) не стареет. Она всегда актуальна. И в прозе тоже. В этом жанре я написала немало. Но нынче я добавляю в неё сугубо  собственное -- "дневниковую" форму.  Ибо пришло, к сожалению, время  "клиповое", торопливое, спешное. И, судя по рецензиям, эта моя новая форма не только читателем принята, но и нравится.  Так что вперёд и с песней!
 
18. Непременно надо написать о моей поездке на Дальний восток, в город  Арсеньев. Там снимался фильм "Дерсу Узала" (премия "Оскар"). На нём мой муж Юрий Ракша  работал художником-постановщиком вместе с японским режиссером Акирой Куросавой. Юра с ним, легендарным, работал почти два года, плечо к плечу, ежедневно.  И это было совсем не легко.  Только такой стоический гений и православный христианин  как мой Юра мог это достойно выдержать. Вот мне и следует рассказать о съёмках фильма, и лично о Куросаве. Ну и о многом  другом. Знаю массу интересного. И расскажу , как всегда, "без вранья". (Как говаривал  друг Есенина писатель Мариенгоф в своём тексте "Роман без вранья").

19.  Не люблю я, не приемлю Булгаковский роман "Мастер м Маргарита". Дьявольское повествование. Чёрное. Все эти Воланды, Азазеллы с клыками, из зеркала выходящие, все эти полёты Марго на метле и прочее. Противно. Не по русски, безбожно. Так и хочется на каждой странице перекреститься. Да и первоначально ведь повесть, кажется, называлась - "О дьяволе". Куда уж дальше-то?. Но хитрый талантливый автор не мог этого не понимать и переименовал роман. К тому же, риабелитируя и спасая себя, дописал и вставил в текст сцены встречи - "Иисус - Прокуратор". И этим суть дьявольскую как бы смягчил, чтобы спасти дело. И спас. Обманул и цензуру, и, главное, читателя... И вот сегодня в новом тысячелетии настал триумф его "Мастера". По глубинной сути не понимая, что там и к чему, роман соблазнил многих, особенно захлестнул молодёжь. Он чуть ли не в школьной программе сегодня? На радость "либерастам" и прочей "пятой колонне", растлевающей нацию. А это греховно и очень опасно для будущего России...
Думаю, это Булгаковская последняя жена - бесовка и оборотень  (Е.С.)  подсадила и посадила его на метлу. И...полетели...Оба...Только в какую сторону"? А ведь, судя по предыдущему творчеству, одарённый Богом Булгаков совсем не таким должен бы стать. И начинал он иначе. Как православный христианин. Но  вот...сорвался в дьяволиаду, в преисподнюю, К дьяволу в бездну.  И даже сам не заметил как и когда. А жаль. Молодёжь нашу жаль.

20.  Я помню после войны в тяжких 40-х годах прошлого века (Странно звучит - "Прошлого века!") были продуктовые карточки. На хлеб, сахар, муку и жиры. (В понятие "жиры" входило разное. И зависело от того, что нынче именно завезут в магазин, к которому ты "прикреплён по прописке". Маргорин, масло растительное, жир импортный - лярд или китовый жир. Лярл, был белый и мягкий. Продавщица взвешивала его, намазывая ножом на бумагу. А дома, лярд положенный, например, на горячую картошину, мгновенно таял и был безвкусен  А от жира китового, пахшего тухлой рыбой, (порой даже тошнило). Карточки были разные. Рабочие, иждивенческие, детские... И были они разноцветные. Розовые, зелёненькие, голубые.. Для каждой семьи бесценные. Это было спасенье от недоедания. Это была жизнь, судьба. Месячный этот листок был разлинован на маленькие ячейки, на ежедневные такие квадратики. (Ныне сказали бы - пиксели), Размером с ноготь. Продавщица   квадратики эти отрезала ножницами и "отпускала" каждому написанные там граммы.  Сколько грамм в день приходилось на человека - я не помню. Только помню, донески довески хлеба до дома никто из детей, конечно, не доносил. Съедали по пути. Это было как бы "законно". И ещё хорошо помню очереди в ближайший магазин с большими буквами по краю крыши "ПРОДМАГ", т.е. - "Продукты", у Шереметьевского дворца. Я там в начале каждого месяца стояла в очередях. Чтоб "отовариться". (когда мама шла на работу). Это было после войны. Великой Отечественной, которую мой папа-танкист прошел с начала и до конца, до Победы.

Помню, как  однажды... эти карточки  у меня то ли украли, то ли я их потеряла, но это для нас была трагедия. Целый месяц без еды!. (Правда, спасала своя картошка в погребе).
      Но нет, мама меня, нет, не била, как соседка избила однажды за такой же проступок свою дочку Тамарку. И та неадекватно орала на весь коридор, как резаная. Мама привязала меня  бельевой верёвкой  за ногу к ножке кровати. "Вот посиди и подумай, негодница, как мы теперь будем жить? Без продуктов? Что будем есть? А вдруг папа как раз вернётся?".  Именно это показалось самым ужасным.  Вдруг именно в этот месяц?..
Она не кричала, голос был подавленный, скорбный. И именно это меня  страшило. Потом, убитая горем, она молча уехала "в город" к ученицам в "порядочные дома", Преподавать музыку на фортепиано. Этюды Черни и Майкопара.  О-о, эти часы на привязи! Эта жуткая несвобода! Уж лучше бы она меня побила. Я не стала бы даже орать, как орала соседка Тамарка.  Или лучше на целый бы день поставила в угол, к которому я уже привыкла. Ведь стоя наказанная в углу,  я могла бы рассматривать обои, На которых нарисованы были колосья, фантазировать, придумывать не весть что. И даже, уткнувшись вплотную носом, вылизывать языком  в стенке белёной печи - дырочку. Глотать её шершавую глину. (Угол - это стенка с обоями, а другая была  нашей  печью, уходящею на второй этаж). Но сидеть одной на верёвке часами было ужасно. Унизительно и томительно. (Хоть и горшок рядом стоял под кроватью.)  К тому же я, и правда, не могла догадаться, где и как у меня исчезли эти бесценные, на целый месяц, карточки. На жиры, сахар и хлеб. То ли я их  потеряла, то ли их  у меня  выкрали из кармана. Там в магазине полно народищу было,  и взрослых, и останкинской местной шпаны. Только, когда  наконец подошла к прилавку моя очередь, карточек в моём кармане не было. Я упрямо совала продавщице руку с номерком моей очереди написанным  химическим карандашом. Главным  дяденькой. Но он,  получив свой паёк, уже магазин покинул. А этот мой номер был уже бесполезен... И тут я, конечно, оторопевшая, стала реветь, по щекам слёзы размазывать. И упрямо прилипла к прилавку, уходить не хотела, боялась идти домой. Местные тётки вокруг, конечно, меня утешали, жалели. Но, взяв свой паёк спокойненько уходили. Кража продуктовых карточек, особенно у детей, была тогда не редкость.
       И вот я сижу дома одна на  привязи. Как коза из соседнего переулка. Особенно ясно слышу, как живёт за стенами наш барак. Кто проходит мимо по коридору, кто гремит посудой и вяло ссорится на общей кухне, оттуда тянет разной едой. Как за темнеющим нашим окном кричит во дворе мать Витьки-Хрюни, Загоняет его домой. "А ну марш в дом! А то ремня всыплю!" А я, конечно, не смею отвязываться. (Об этом и речи не может быть). Хотя на лодыжке моей у шнурованного ботинка  бельевая верёвка совсем не тугая.  Но всё же есть, есть у меня, оремычной, (с высохшими от слёз щеками), одна отрада. И имя этой отраде - Дымка. Серая словно дым, кошка Дымка. Моя подружка, сестричка. Тёплая, мягкая. Когда-то котёнком подобранная мамой на рынке. Я сижу на полу, а Дымка рядом. Трётся, сочувствует. Потом, уютно свернувшись у меня на коленях, тоже голодная, греет меня, мурлычет, успокаивает. Мол, не плач - не горюй, и это минует. В конце концов, Дымка помогает мне задремать, и даже заснуть.  И мама, поздно вечером отперев дверь, застаёт нас спящими, в темноте на полу, у ножки кровати. Потом, я  помню, как мама, присев на корточки и обхватив меня, целует и щеки её мокры от слёз. Помню, как достаёт она мне из сумочки две конфеты "Ромашка". Какие чудо-цветки на фантике! Это значит, в "приличном доме" её учительницу, угощали чаем. За столом она красиво беседовала с хозяйкой, пряча под стул ноги в истоптанных туфля. А конфеты не съела, а припрятала для меня. Потом мы, обе, уже улыбаясь, под знакомый радио-голос Левитана, с облегчением на душе, едим за столом собственную картошку. Горячую и рассыпчатую. Кормим и Дымку у печки. А потом я, наконец, засыпаю  в кровати. Так сладко.  С "Ромашкой" в ладони, укутанная маминым одеялом. С лёгким запахом её духов. Господи, как всё хорошо-то. Как  счастливо всё на свете! И даже Левитан из черной тарелки радио, что висит над дверью, вещает  нам какие-то очень хорошие "Последние новости". Послевоенные. Значит, папа скоро домой вернётся.

21.   Не знаю, что это я сегодня вдруг вспомнила стихи великого, но, думаю,  незаслуженно забытого, вернее, мало любимого писателя Горького. Максима Горького-Пешкова. Особенно молодым поколением. (Впрочем, кого они нынче знают больше заморского Поттера? И всех прочих "Властелин колец"?)  Вспомнила Горького,  раннего. Его отважного парня "Данко" с его, вырванным из груди и сгорающим  сердцем. Сгорающим для людей. Вспомнила "Девушку и смерть", "Буревестника", "Старуху Изергиль"...А как мудры и бессмертны, а, главное, как злободневны строки его?  Обращены они к тем, кто не делает добра ближнему. "А вы на земле проживёте/ Как черви слепые живут./ Ни сказок про вас не раскажут,/ Ни песен про вас не споют".
    Это слова-пророчества. Их  надо каждому из нас  хоть иногда вспоминать. Что б ежедневно делать что-нибудь доброе.  Хоть самое малое. Хоть чуть-чуть. И не себе. Ближнему.
22.    "Единожды  присягнув, клятву не меняют". Эмануил  Кант. (По поводу своей принадлежности Российскому гражданству).
21. Если пишешь не просто текст, а создаёшь прозу художественную, помни, (ищи и чувствуй): каждая строчка, как и поэтическая строка стиха, должна иметь  свой наиточный ритм и наивысший смысл. И в поисках синонимов  добивайся  того же.
23.  "Для ссоры нужны двое" - издавна говорят британцы. А я говорю - нет, нет. "Для ссоры нужны трое". Не знаю, кто прав?
24.  "Я бы всю европейскую культуру  поменял на одну только русскую песню."  Уинстон Черчиль.

25.   Красота вещь несправедливая. Это редкость.  Она  дарится Богом  редко. И у бОльшей части человечества вызывает зависть, а не восторг. Чего только на неё не навешали из зависти, как её только не унижали. "С лица воду не пить". "Красота приглядится, а ум пригодится".  "Красота до венца,  А ум до конца", "Красна птица пением, а баба  умением", "Красна изба не углами, а красна пирогами", "Жена красавица слепому нравится", "Не родись красивой, а родись счастливой". И всё-таки...всётаки. Красота спасёт мир или нет? Не знаю, не знаю. Но верно одно: "Красота не бывает напрасной. Не бывает напрасным прекрасное."               
26.  Ко мне в гости на "Аэропорт" приехала давняя моя подруга актриса-красавица Аллочка Ларионова. Она так хороша, что назвать её просто "Алла" рука не поднимается...Так вот. Вечер. за окном метёт, пурга разгулялась. Снег дробно стучит по стеклам, выбеливает московские крыши. До горизанта шрихует    миллионы оконных огней. А мы с Аллочкой  уютно так сидим на моей тёплой кухне и пьем вино. Сладкое красное. Красиво пьём. Из хрустальных багемских бокалов. Когда-то я их из Карловых Вар привезла. (Сейчас из кухни в гостиную всё это убранство неохота было таскать). У неё на коленях спит моя чёрная кошечка Габи. Алла тоже очень любит зверей. Нам хорошо. Мы хорошо чувствуем друг друга, глубоко понимаем. Обе вдовы, обе горемычные матери взрослых дочек с неудачной судьбой. Её, знаменитую артистку по Москве лично знают во всех наркоклиниках, все  лучшие врачи наркологи. Никак не могут дочьку её  вылечить от наркозависимости.  Я говорю ей, наливая вина в бокалы:
    - Ко мне завтра из Госархива приедут. Заберут старые фото, блокноты, записи, и мои новые книги. Я им уже  приготовила очередную коробку... У них там в ЦГАЛИ в спецшкафу вся наша с Юрочкой жизнь собирается. Фотографии, переписка. Всегда отдаю это  скрепя сердце. Режу как по-живому, судьбу от души отрываю.. Мы такие там с Юрочкой молодые.  Казалось - всё у нас ещё впереди.
       Аллочка своими ухоженными красивыми   пальцами поднимает бокал, задумчиво смотрит на свет рубиновое вино. Спрашивает: - А где у тебя архив-то лежит?.. Говорю: - Как где? В чемодане на антресолях. Ну и  так, конечно,  по всей квартире. А ноты Плевицкой, и  бесценные её парижские письма, (ксероксы их мне привезли из Штатов)  в книжном шкафу, на полках. Ну, ещё есть клавиры её столетние в тумбочке.
Алла вздыхает: - Вот и сдавай всё в архив. Срочно. И не жалей. Там всё это может и сохранится. А дома... Дома  бывает всякое.
Я удивляюсь: - То есть, как это "всякое"?
 Она задумчиво гладит атласную шорстку моей чёрной словно пантера, Габи. .Пригубляет вино в хрустальном бокале. 
  - Знаешь, как-то я  возвращаюсь домой из Сибири. С халтуры. Мы там с девками подрабатывали концертами. С Люсей и с Майкой. (Я понимаю, что речь идёт о Людмиле Хитяевой и Майе Булгаковой, тоже наших подругах, тоже народных артистках). Поезд в Москву рано пришел. Ну, я доехала до своей Марьиной Рощи, такси отпустила  и иду уже по своему двору. Вот, думаю, наконец-то сейчас отосплюсь. А сердце ликует. За пол-месяца хорошо подработала. Теперь и по кварплате долги закрою, и Коле на памятник отложу. У нас там  бывало по три концерта в день. С утра, в обед, и вечерами, конечно. Посёлки там  всякие, ДК деревенские.  клубы. Лишь бы передвижка была, экран был. У каждой ведь с собой ролики. Нарезки из фильмов...Ну, в общем парились мы в Сибири не зря.  А у меня  тогда на одних руках всё-таки и Ариша была безработная, и этот её белорус-нахлебник. - На минуту она замолкает. Но я про "белоруса" не спрашиваю. Знаю, как ей это больно.  А она уже тише:
Это ж ведь он её на иглу посадил. Они тогда ещё оба у меня жили в Марьиной. Правда, уже разъехаться собирались. Я как раз нашу с Колей квартирищу на две меняла. Хороший обмен нашла. Две двушки. И эта моя, что сейчас у Рижского... Понимаешь, я устала уже Аришку лечить. Я денег ей тогда уже не давала, всё равно потратят на эту гадость, на дурь. Просто. когда на гастроли ехала -  продукты им оставляла на кухне. Много продуктов... - она опять замолкает, легко одним  глотком выпивает вино, В её бездонных глазах слёзы стоят. Смотрю, как же она и в горе своём неотразимо прекрасна, как притягательна. Ну, как  можно было простаку Коле Рыбникову всю жизнь не обожать это чудо? Ежедневно быть с ней рядом? В неё даже Гагарин влюблялся. И как было Чаплину не приглашать такую диву на съёмки к себе в Голливуд?. А Аллочка, не прогоняя с колен моей Габи, закуривает очередную сигарету (пркурасны и руки её, и маникюр)  и продолжает:  -  Ну,  вот. Иду я по своему двору к подъезду. Утро. Снежок  летит, кругом сугробы. Хорошо так, бело. Прохожу мимо наших железных мусорных баков. Рядом воркуют голуби. Видно, недавно мусоровоз был. И тут взгляд мой цепляется за что-то тёмное, почти под ногами. Остановилась. Смотрю. Вроде чьи-то глаза сквозь снег смотрят. Наклонилась, смахнула перчаткой снег. Вижу чёрно-белое фото. Знакомое. И Коля мой на меня смотрит. - Она изящно так наливает в бокалы ещё вина. В другой руке сигарета дымит.  Я замерла. - А это знаешь что было? Это мои молодые квартиру почистить решили. Перед обменом.  Ну и старьё всё лишнее из шкафов, из ящиков разных, с антресолей повыбросили. Кучей на помойку снесли. В общем помогли мне.  Почистили. - -- Она  нежно гладит мою чёрную кошку. - А ты говоришь "архив", "сдавать-не сдавать"?.. Да сдавай всё, что можно. Сдавай обязательно. Там, может, и сохранится. Когда-то кому-то  понадобится. Пригодится. А то вот так же  как у меня родня "почистит" квартиру... от "мусора"...
26.  Меня давно не интересует профессиональный спорт. (Я где-то об этом уже говорила). Не интересуют его победы, его достижения. Ведь это победы тела, человеческой плоти. А я считаю, что главное - это победы ума. Разума. Мысли. Прогресс именно в этом.  А тело, плоть ведь скоро увянет. Туда ей дорога и уготовлена Богом. Эта мысль моя вечно встречает противников. Всегда людей раздражает. А я не желаю спорить. Ибо по факту это именно так. Но вот недавно я неожиданно нашла сомыслителя, думающего точно так же. И, преставляете, среди  спортсменов! Да ещё каких! Первачей, лидеров, мировых победителей в области спорта. (А чаще именно ведь спорсмены мои аппоненты).  А это сам  великий тяжеловес, мастер спорта Юрий Власов.  Он и умница, и мудрец. Он и в этом тяжеловес. И вот что Власов коротко, лаконично сказал (как раз в подтверждении моей мысли): "Мозг тела НИЧТО против  силы  разума." Это личный его постулат. 
27.  Свою предыдущую книгу мемуаров я назвала "Золотые опилки". И не случайно. Опилки - великая, ценная вещь. Например, по опилкам можно не только определить возраст дерева, его сорт, его качество,  даже болезни. По одной только опилочке можно восстановить всю картину минувшей жизни. Всю эпоху. Как по космической пыли - вселенную. А ещё теперь  научились  из опилок строить, создавать, воссоздавать всё что угодно. И вчерашнее, и современное, и будущее. Так что когда-нибудь любые опилки могут оказаться  буквально бесценными. А потому: "Пилите, Шура, пилите!"   
28.  Всё меняется. Меняется и русская речь. Вот пример того, как она изменилась за два последних  века. Математик Лобачевский в пушкинские  времена сказал: "Хорошее воспитание и образование каждого угодны государству в целом". А теперь та же мысль звучит "прогрессивно" вот так: "Клёвый чувак светит тусовке".
29.  Мой хороший приятель прозаик Иван Фотиевич Стаднюк написал серьёзный роман "Война". Главную книгу своей жизни. И очень гордился тем, что нашел для неё удачный эпиграф - слова мудреца,   афинского не знавшего поражений полководца Фемистокла: "Мы погибли бы, если б не погибали". Стаднюк писатель старшего поколения прошел всю войну до конца. Был сотрудником  армейской газеты. Много рассказывал мне о боях  и трагичного и курьёзного.  "Однажды наши войска с боем вытеснили фашистов из какой-то их опустевшей  деревни, местечка. И наша редакционная машина въехала туда за пехотой следом. И мы, жутко уставшие стали распологаться по домам на ночлег. Помню и я  завалился в каком-то доме на какую-то койку. Лёг под огромное. мягкое как перина пуховое одеяло. Высокое как гора. Они под такими там спят. Только помню поутру я проснулся от голосов. От говора за окном. Высунул нос из под этой перины смотрю на окна, а там  по улице фрицы разгуливют, ходят туда-сюда, гомонят. Понял, ночью они оказывается контратакой выбили наших, и взяли местечко. А теперь по домам рыщут, распологаются. Я обмер, конечно, голову спрятал. Замер. Пистолет в кабуре нащупал. Голова работает как в лихорадке. Нет, думаю, живым ты меня, сучья погонь, никак не возьмешь. Никак я тебе не сдамся. Слышу, двое всё же притопали в дом, шагают, дверьми хлопают, в мою комнату заглянули. Что-то лопочут друг другу по-своему, как лают на собачьем своём языке. Потом всё же вышли наружу. Чего я только в эти минуты не перечувствовал, чего только не передумал... А чуть стихло,  выполз из-под этой перины и молнией в коридор метнулся. Потом в заднюю дверь, и во двор. Со двора в огород. И, не  чуя  ног под собой, не чуя себя  - по кукурузе, по кукурузе метнулся в ближний лесок на горизонте. Так я и спасся, ушел к своим... -  Иван Фотиевич задумался, помолчал. - Вот какие нелепости  порой случается в жизни. И ведь не в бою, а всё-таки был на волосок от смерти... И смех, и грех". И седой мудрый писатель Иван Стаднюк добродушно, искренне как ребёнок смеётся. Словно всё это не трагично было, а очень забавно и весело. Да и случилось только вчера.
30.  Известна старая истина - "Короля делает  свита". Моя свита - это всегда и только - мои книги, моя  проза. А может, и не "только". Ибо именно эта свита самая верная,  самая надёжная и, пожалуй, бессмертная.
31.  Мне кажется, в последние  десятилетия я открыла   свой собственный уникальный по форме литературный язык. Это короткие, якобы "дневкиковые" повествования от первого лица. В которые я,  по желанию, могу включать себя даже в герои сюжета, а порой могу включать в авторы. Или  могу вообще исключать себя и из первых, и из вторых. Это даёт мне небывало широкий диапозон возможностей, которых прежде (в классике повествования) я как автор не имели. По крайней мере  не встречала. К тому же я работаю не только словом, но и рисунком, живописью. И это сочетание жанров позволяет именно новый метод, уж извините, "метод Ракши".
32.    Незадолго до своей кончины, когда поэт Евгений Евтушенко, уже больной, без ноги, прилетал из Штатов в Россию, сказал о поэте-русофобе из "пятой колонны" Дмитрии Быкове (Зильбертруде, буквально липшем, лезшем к нему в знакомцы, чуть не в друзья): "Кудрявенькое, неистребимое  торнадо"... Очень точно сказал, как пригвоздил. Талантливо, образно, как было всё и всегда у Евтушенко. Умер эмигрант Женя в Америке, а похоронен, по его завещанию, под Москвой, на кладбище в любимом Переделкино. И, как он и просил. "Ближе к Пастернаку". Знал, хитромудрый, о чём просить.Он и тут всё продумал и выгодал.
33.   "Нет, нет и нет, - горячо отвечаю я одному моему молодому собеседнику, рюбителю новомодного стилм "рэп". - Пушкин не постарел, не иссяк. Он не может ни постареть, ни иссякнуть. Он будет длиться всегда. - на минуту я нервно умолкаю. - Очень точно об этом сказал чудесный  поэт-фронтовик  Борис Слуцкий,  (мне посчастливилось его знать при жизни): "Нам не сломиться.../ Пока в России Пушкин длится" .
  А над пронзительным творением Слуцкого "Лошади в океане" моё сердце и сегодня безутешно, до боли  рыдает.
34.  Какие написаны прекрасные и простые  слова довоенной песни: "Сядь со мною рядом рассказать мне надо, не скрывая, не тая, как я люблю тебя..." Я помню с раннего детства в Останкино, как вечерами пела их моя счастливая мама моему отцу, аккомпанитуя себе на пианино. И папа, танкист, гвардии лейтенант недавно вернувшийся с фронта тихо  ей подпевал. А порой и засыпал на диване. На что мама очень сердилась.
35.   Вот я и дожила до того возраста, когда осталась один на один, лицом к лицу  со всей своей жизнью. Со всеми её "да", и со всеми "нет". И оттого мне очень  хорошо, спокойно и гармонично. Один на один - небольшая и неплохая компания. Она как хвост каметы, а я, как ведущая. Как точка или звезда. Стараюсь пока ещё не потухнуть. Пока лидирую, пишу,держу дистанцию. И никто не помогает. Да и помочь не может.
36.  Порой слышу по радио давнюю популярную песню о наших целинных годах, о нас молодых, о нашем горячем порыве - срочно ехать, лететь, покорять на неведомый Север, на целину, на Дальний восток: "Люди посланы делами, люди едут за деньгами, убегают от обиды и тоски. А я еду, а я еду за туманом, за туманом и за запахом тайги..." Вот  так же и я очутилась на целине, на Алтае. Какое же это было счастье. И, конечно, решенье Судьбы.
37.  Вот какие слова произнесла слепая пророчица из Болгарии, провидица Ванга. Много лет назад. "Я не вижу Америки...Она уйдёт..."  Мне хочется повторить её слова. "Я не вижу Америки...Она уйдёт". Куда уйдёт? Почему? Не узнаю и не увижу. И почему-то видеть не хочется. Хотя страна как страна. Сильная. Свежевыросшая. Эмигрантская. Но знать её не хочу. Хотя там и знакомые есть. И я с ними на связи. Но мне почему-то их жалко. Очень жаль этих  перекати-поле. Необъяснимо сочувтвую  им. И всегда вспоминаются строки Есенина: "Если крикнет рать святая:/ "Кинь ты Русь, живи в раю./ Я скажу: "Не надо рая, дайте родину мою"
38.  "Духовная мать важнее, чем мать родившая."  Сказала провидица Ванга.
39. Я правдолюбка, упрямица. Мой юношеский максимализм, категоричность во всём и по-сегодня не покидает меня. Понимаю, что это гадко и плохо, что порой приводит к противоположному, чем желаемый, результату. Пытаюсь бороться с этим, ведь надо уметь над собой преподняться. Но получается не всегда.  И это главный мой недостаток. Конечно, есть и другие, упрямство, консерватизм и прочие. Хотя сегодня мой возрастной аскетизм уже всё  сглаживает, тушует.  И спасибо Богу за это.
 
40.  О чём я жалею сегодня? О-о, о многом. Главное,  не долюбила моих родных и бесценных бабушку с дедом, маму с папой, дочь Анечку и, конечно же, моего  мужа чудо-художника и чудо-человека Юру Ракшу. Перед  всеми ими я виновата глубоко и до боли. Конечно, оправдание этому можно найти легко. Военное, послевоенное время, жизнь горька и жестока, порой на выживание. Да и  саму меня воспитывали строго, без нежностей, без сюсюканья и вроде бы без любви. Но нет... всё равно, виновата. Виновата сто раз. Не долюбила, не доласкала, не понимала, не расспросила, не вникала и не вникала. И сколько этих не, не и не... А нынче их всех уже нет  вживых на земле. И мои эти "не" вовсе не оправдание, а усугубленье  моей вечной вины перед ними. А за ошибки придётся платить. И здесь и, конечно, там. Что ж, я готова... Хотя теплится лампадка надежды  -  повинную голову  мечь не сечёт.
41.  Чувство своей вины должно человека вести к покаянию, а не к оправданию.
42. "Но даже теряя дорогу, /Я шёл не от Бога, а к Богу." Н.Рыжов.
43.  В России каждая православная душа - христианка.  А что такое блаженство?  Это разговор с Богом, но не с окружающим миром.
44.  Память  необътная, потаённая, очень  странная штука. (Учёная Бехтерева права). А для меня интересна и особо загадочна её малая конкретная часть -  память звука. Нет, не звучащая речь, не музыка, не каскад каких-то мелодий, а именно память отдельного звука. Порой как бы давно забытого,  редкого. Но вдруг дающего импульс зрению. Рисующего картинку. Например, звон коньков скользящих по льду. Коньков на ботинках, гордо когда-то называемых "гаги". (Беговые "Ножи-Норвеги" будут потом, потом). Слышу как эти гаги режут лёд катка. (Кстати коньки "гаги" и коньки "норвеги-ножи" звучат на льду совсем по-разному.) И вспоминая этот режущий звук, сразу видится ночной Останкинский парк, дворец Шереметьева и круглый каток на пруду,  гирлянда огней надо льдом и фигурки скользящие и врозь, и парами. По воскресному  беспечные, беззаботные.. Это был белый,  сияющий пятачок какого-то нездешнего счастья среди окружащей темноты жизни. И на нём я семиклассница и рядом мой  пыхтящий сопливый сосед по дому, по коридору в нашем бараке - пацан Витя-Хрюня.  Мой совсем ненужный "поклонник". Хотя он очень старался нравиться и иногда точил  мне дома затупившиеся коньки. Он здорово это умел. Он и тут был рядом. Пытается не отставать. Мы румяные, пыхтящие, разгоряченные, белое дыханье возле губ.  А  над катком и нашими головами плывёт из репродуктора знакомый хрипловатый голос  любимого певца Утёсова. Его сладкая прощальная песенка с винила, поставленного в радиорубке на "Родиолу": "Засыпает Москва, стали синими дали. Ярко светят кремлевских рубинов лучи.  День прошел, Скоро ночь... Вы наверно устали, дорогие мои москвичи".  И тут подключается женский голос Эдит, загадочной дочки Утёсова. И дальше они звучат уже  вместе: "Можно песню окончить и проствми словами, если эти простае слова горячи-и"... Надо льдом начинают прощально мигать лампочки. Подгоняют гостей на выход. Каток закрывается. И вокруг понемногу стихает и гомон, и смех, и звук стали коньков о лёд.  И я неожиданно ощущаю морозец, холод ветра на горячих, румяных щеках. Дрожь пробирает вспотевшую спину. Напоследок, по пути к раздевалке коньки-гаги, как живые, не хотят уходить,  то оскальзываются, то  спотыкаются и уж не режут лёд легко и весело оставляя следы. В толчее раздевалки  гаги будут сняты, ботинки связаны друг с другом шнурками и лихо перекинуты через  плечо. И я на деревянных неудобных ногах печально зашагаю рядом с Витей-Хрюней  домой на нашу Третью Останкинскую улицу. Мимо  мраморных спящих львов на  воротах дворца, мимо досчатых ларьков "Керосин" и "Приём стеклотары". Мимо "Продмага". Всё. Счастье жизни угасло. Конец раздолью, свободе от родителей, от уроков и суеты быта.  А впереди на школьной неделе может случиться самое страшное. Наказанье от мамы, например, за тройку по алгебре: "Всё, хватит, - слышу, как сейчас её строгий голос.- В воскресенье на каток не пойдёшь. Накаталась."  А пока что вслед нам с Хрюней, в спину плывёт, догоняя нас, голос Утёсова:  "И когда по домам вы отсюда пойдёте, как же к вашим седцам подберу я ключи?.. "  И особо щемят последние слова:  - "До свиданья, москвичи, доброй вам ночи... Доброй вам ночи. Вспоминайте нас". И я вспоминаю всегда. Ну, как же такое не вспомнить?
    45.   А порой мне вдруг слышится совсем другой звук. Глухой, но упорный.  Это железный звук гусениц тракторов. Стук о землю, о грунт,  о пахоту. Трактора  работают  в поле, в ночи, чтоб вспохать, чтоб посеять, что бы дать людям хлеб.  И живые глаза их фар, лучами света как прожекторами режут,  пронзают ночную мглу. Порой выхватывая лучём то убегающего зайчишку, то  серую сонную птицу, то стену леса в конце пахоты на развороте...
46.    А иногда я вдруг вспоминаю (слышу  как наяву)  потрескиванье горящих в костре смолистых лесинок.  Треск собранняж мной коряжин,  валежника, наломанных сучьев, веток. в глухой алтайской тайге. Я целинница-москвичка-"почтальонка"  сижу в белом новеньком полушубке, недавно купленом на совхозном складе, в шапке-ушанке на еловом лапнике  возле огня. Тяну вперёд замерзшие красные пальцы рук,  ладонями к  горячему пламени. Ощущаю его тепло. Как же этот живой огонь мне люб и как  важен. А как он был люб и важен тысячелетия назад, когда  от смерти спасал человечество. Как был бесценно   дорог людям и в первобытных пещерах. И потом, потом. Даже голому Прометею прикованному к скале, укравшему этот самый огонь для людей у богов. Огонь и сегодня дорог планете. С таким  трудом добываемый в недрах земли в виде  газа или барелей нефти. А сколько из-за него войн и смертей!.. Вжруг вспоминается, как в Останкино мы наивно-бездумные дети, играя во дворе, громко орали - весело распевая: "Гори-гори ясно, чтобы не погасло!.. Гори-гори ясно, чтобы не погасло!.." И вот у меня не погасло. Горит, не гаснет. Сижу  в мороз, смотрю на языки драгоценного пламени, на трескучие всполохи неожиданных искр. А сама чутко вслушиваюсь в скупые звуки жизни вокруг. Шум ветра в высоких кронах над головой, скрип сосновых стволов, хруст кустов.  Не будь этого костра, этого  живого пламени, как всё же было бы опосно оставаться в тайге одной. Пусть даже в этой лесополосе, сходной с тайгой. Хоть  в общем-то я не одна.  Совсем близко слышу дыханье  моей подруги "Ласточки", верной моей лошадки. Она под седлом (хрть подпругу я отпустила),  послушно стоит недалеко мордой к огню. Но всё же я ночью в лесу одна. Впервые в жизни одна. Застряла вот на пол-пути к цели. Завтра чуть свет доедем. На спине Ласточки большой полупустой брезентовый  мешок с почтой. С остатками писем, газет.  Этот мешок я как следует расправила на её теплом крупе, тугом и гладком. Пусть хоть этот мешок её согревает.  Я ж за неё родную в ответе. И даже не перед  совхозным конюхом, перед собой, перед Богом...  А в голове моей, между тем, сложилась вот такая, слово к слову, строфа, словно песня: "И в том тёмном лесу/ Мой костёр  не погас./ Он горел, и горит,/ Как тогда в первый раз." (Осталось только на музыку положить).
47.  О, звуки, звуки. (Его величество ЗВУК!) Они почти всесильны  в воскрешеньи  картин минувшего. 
   Вот слышу, к примеру, резкий "чугунный" стук, (друг о друга), стук буферов груженого товарняка. Или иной  перестук сцепок пустых платформ, катящих по рельсам, по насыпи. Звук передаётся по всей сцепке платформ, из конца в конец, как по бусам. Друг за другом. При тормажении или  начале пути.  В обычной жизни этот "чугунный" звук редок, и редко повторим.  Он пронзительно-резок.  Но память почему-то всю жизнь хранит его у меня в голове.  И этот проснувшийся звук  тотчас рисует одно и то же. (Как, например, звон колокольчика - "дар Валдая" рисует каждому снежную степь, вдали летящую тройку коней с лихим ямщиком и звенящий  под дугой бубенец). Вот и у меня, стук буферов и  перестук колес по рельсовой стали, тотчас рисует гористый пейзаж, транс-сибирскую магистраль, тайгу в Саянах. Глухой перегон меж станциями и бригаду рабочих  парней электомонтажников с широкими ремнями у пояса и на них страховочными позвякивающими цепями.  А я тут у них "на монтаже" от газеты в командировке, пишу о них очерк. Внедряюсь в их жизнь, и главное в суть работы, электрификацию Великой Сибирской магистрали. В редакции мне выделяют  на это целый "подвал", тема-то самая актуальная.  А они молодые специалисты собранные со всего Союза, монтируют здесь на ж/д контактный провод. Работа опасная, трудная. Тянут его над рельсами, над полотном  по-верху по верхушкам электро-опор. Вешают изоляторы. И это всё, стоя на высоченных лестницах-лейдерах, поставленных колёсами на рельсы, на полотно. Тяжеленный лейдер то  водружают на полотно, то снимают. По нему то поднимаются, то спускаются.  То есть электрофицируют данный участок дороги в промежутках меж ходом составов, по графику, по  расписанию. И по плану к зиме наверно закончат. И вот, спустя век, все паровозы архаично и "романтично" пыхтящие и дымящие (а заодно и старые  тепловозы), навсегда канут в лету. Останутся лишь в книгах и в вспоминаниях. А  пассажирские и грузовые составы  будет теперь тянуть сквозь всю Сибирь электричество...
 Ну, а тайга... Тайга тут волшебная. Стелется ковром по саянским сопкам, как густая зелёная шерсть. Хвойная, ароматная, и нет ей до людей дела. Лишь бы её не трогали. И стоит она себе сосновой стеной по обеим сторонам насыпи, полная жизни,  птичьего щебета, гама и гомона. Жаркое солнце ещё высоко, а бригада   уж выполнила дневную норму. Работу на сегодня   закончила и можно бы  возвращаться домой, на "монтаж". Там их жильё стоит на запасном пути на станции со странным названием Бискамжа. Это сцепка  жилых вагончиков. В окнах голубые и белые шторки, внутри уют и порядок. Столы и посуда, высокие, как деревенские, койки с подушками. На стенах фото родни и любимых актёров, вырезанные из "Огонька" или "Эрана". А снаружи на верёвках сохнет, полощется на ветру стираное бельё. У дверей рукомойники, вёдра. Корыта тоже снаружи, висят на стенах.  Напротив душ, туалет, волейбольная площадка - всё как у людей. Один из вагончиков "красный уголок". Там иногда проводят собрания. Внутри стол, скамейки, библиотечка с десятком книг,  "уголок агитации", газеты, журналы, На полке шахматы, домино. И я, неожиданная командировочная, пока там ночую  на полосатом ватном матрасе, расстеляном под столом. Но главное в "уголке" это сплошь плакаты по стенам. Яркие, красные.  Герои на них всё сильные, мускулистые, румяные, всё зовут куда-то вперёд в светлые дали. "Вперёд к новым победам!", "Комсомол на ударных стройках коммунизма","Наше призвание - созидание",  "Партия велела, комсомол ответил - есть", "Кто не работает - тот не ест". Я все их выучила наизусть. Открываешь утром глаза они рдеют перед тобой, зовут, призывают. И закрываешь они последнее, что видишь. Жена бригадира худенькая живая хлопотунья Руфа Санько, симпатичная,  с шестимесячной завивкой из местной парикмахерской, то и дело мне говорит: "Москвичка. Ты чего там торчишь? Под столом? Книги читаешь? Тебе, что ли, мало культуры? Ума набираешься?.. - она очень хочет, чтобы я в газете написала о них хорошо. - Там же там неудобно. Ни нормально поесть, ни нормально поспать. Даже посуды нет. Переходи к нам в  вагончик. Места хватит. У нас же две половинки." Но я к ним не перехожу. В гости - это пожалуйста. (Я ж тут могу и месяц пробыть). А что бы жить - нет, я свободу ценю.  Пишу перед сном, заполняю блокноты. А питаюсь в буфете на станции. Там всегда горячее  есть. И чайник, и кипяток для кофе. Я и в местном ДК (дом культуры) уже своя, со всеми перезнакомилась. А утром чуть свет я как все уезжаю с бригадой со станции на перегон, на самоходной дрезине "дэтэшке". Ребята садятся по краю платформы, она без бортов, для удобства разгрузки.  Сидят рядком, плечо к плечу, свесив ноги над полотном, над мельканием на полном ходу чёрных шпал. Ноги в бутсах, тяжелых, шнурованных. Я всех их  знаю уже. И длинного Вову Голика из Белоруссии, с нежным девичьим лицом, и щекастого Помидорчика из Курска, и строгого бригадира Мишу Санько. Все они в одинаковых рабочих  спецробах, с широкими ремнями и гремящими страховочными цепями у поясов. Они всё ребята отчаянные, бесшабашные. По всйтранс-сибирской работали. Железная дорога им давно  дом родной. Большие зарплаты посылают на родину.  А вот  я сидеть на краю платформы пока боюсь.  Сажусь поближе к застеклённой будке моториста-водителя. А моторист тут паренёк местный, хохотун  в берете. Любит озорничать - давать невпопад сигналы. И "Дэтэшка" на ходу порой вдруг кричит среди гор "благим матом". Орёт, как  не своим, тонким голосом. (Какие же разные тут гудки).  И этот её весёлый пронзительный крик несётся, летит,  перекатываясь как по волнам,  по саянским распадкам и сопкам. Только зря природу тревожит.  А монтажникам, что б вечером вернуться с работы   надо было дождаться  этого собственного "такси".  Утром же дрезина не только отвозит бригаду "на перегон", но выгружает там и инструменты, и материалы: тяжелые белые чашки изоляторов из фарфора, а главное - огромные бабины, гиганты-катушки намотанного на них кантактного медного провода. Потом пустая она катит  дальше на соседнюю станцию, что б  ровно через восемь рабочих часов, строго по графику, вернуться. В часовое "окно", выделенное ей в промежутке меж поездами. И, забрав  рабочих,  спешить "домой", стуча по рельсам колёсами, как конь копытами, к месту  постоянной "прописки-приписки".
      А жаркое лето вокруг так и млеет, и млеет. Солнце такое яркое, что мне хочется спрятать глаза. Прикрываю веки и ещё долго вижу радужные круги.  А ребята устали, там и сям сидят на откосе в высокой пахучей траве, видны только головы. Вон длинный Володя Голик из Белоруссии, вон стеснительный Кеша, вон краснощекий волейболист Помидорчик, вон семейный бригадир Санько. И каждый как мир интересен, хоть о каждом очерк пиши. Все усталые, потные, ожидают... но нет, не дрезины. Зачем время на ожидание терять? Ждут первого же проходящего состава. С ним можно попутно раньше домой вернуться. Тут составы чуть замедляют ход. Тут рельеф в гору... Жара, тишина. Только слышно жужжание мошкары. Мне пить охота. И я пью воду из белого изолятора, что лежит рядом в траве. Пью как из чашки. Дождевая вода в нём чистая, сладкая.  Взмахом кисти прогоняю с края тоже жаждущую  букашку. Вода эта неповторимая, прохдадная  от земли.   Вдруг слышу голос бригадира:  -  - Братва!.. Приготовьсь!.. Товарняк идёт. Груженый. По графику.
  И братва готовится. (И я тоже "братва"). Начинает из травы подниматься, неспешно вставать. Погромыхивая цепями двигаться, как бы ленясь, вверх  ближе к пути, к рельсам.  И если сейчас все нормально зацепятся, как делали это  раньше, то меньше, чем через час, будем дома. Теперь вот и я слышу далёкий мерный перестук состава. Но как Санько определяет, что это поезд не пассажирский, а товарняк да к тому же  груженый, мне не понять? А стук по рельсам всё ближе и ближе. И вот уже из-за леса змеёй выползает действительно товарняк. И действительно  груженый лесом. Мне всегда горько, порой до боли в душе, когда вижу вот такие  составы. Сразу представляю лесоповал, жуткие голые вырубки, безжалостные лесовозы,  лысые до горизонта поля бывшей тайги. И на мёртвых этих полях, как осколки чёрных зубов, торчат только пни, пни и пни.  Вот и этот тяжелый состав  ползёт к нам навстречу. С трудом, чуть в гору, не на всех порах. Ребята  вроссыпь по одиночке лениво идут и по высокой траве. Погромыхивая цепями, поднимаются по косогору  к полотну... Я понимаю, что всё это не законно, конечно, запрещено и даже  опасно. И это все знают, и бригадир тоже. Но монтажники народ тёртый, даже рисковый,  не прочь полихачить. Только вот я им тут, конечно, мешаю - баласт. И бригадир издали как бы спрашивает меня "Ну, что, корреспондентка? Ты-то  готова? Не подведёшь? Или, может, останешься ждать дрезину?"  И я, этак непринуждённо улыбаясь, издали отвечаю по пионерски, взмахом руки, мол, конечно,  "всегда готова"...А что? Я как все неспеша подхожу к полотну. По голым моим ногам (я в сатиновых шаровалах,закатанных до колен) бьётся-трётся трава. Низкая и повыше. Ковыль, метёлки белой таволга, зверобой... И вообще, я всем видом показываю, что готова на всё. А собственно,  что тут  такого особенного? Ну, зацепился за платформу и всё. И едешь себе преспокойно  домой. Делов-то, подумаешь!  Мол, мы в жизни ещё не такое видали... А у самой поджилки трясутся.  ххххххххххххххххххххх
    А состав, между тем, мерно стучит на стыках, всё ближе и ближе. Всё надвигается. И видный уже  машинист тепловоза, торчащий в окне, заметил  впереди на перегоне знакомых ребят и даёт длинный, длинный гудок. Вроде бы и приветствует, но скорее  предупреждает. Резкий звук вспарывает  тишину, резко заполняя пространство. (Какие же разные на железной дороге гудки, какое разное эхо в горах.)  И вот уже с ветром и духом сосновой смолы, со стуком и грохотом состав плывёт мимо. И плывёт не так чтобы шибко. Даже успеваю  с удивленьем заметить как дышат рельсы, лёжа на шпалах.  Да-да, именно, чуть прогибаясь,  рельсы дышат, дышат словно живые. Вот проходят мимо, одна за другой, первые платформы груженые высоченными  штабелями  брёвен. Меж вагонами чугунно грохочут сцепки и буфера. Кажется, чуть оступись, и вот уж готов  мешок с костями. В лицо мне хлещет живой свежий сосновый дух и мёртвый креазот от шпал. В начале каждой платформы торчит короткая в три ступени подножка. Издали слышу какой-то крик,  и понимаю - это мне. Пора мол, пора. Что выстаивать? Надо бежать и цепляться. И тогда я начинаю бежать. Да-да. Бегу быстро, бегу что есть сил, бегу  рядом с уплывающим краем платформы. Она - вот она, рядом, бок о бок со мной. Но всё же быстрее меня. Уходит и уходит вперёд...Думаю, может лучше дождаться  следующей?...Но бегу, что есть мочи бегу. Кажется,  от этого бега зависит всё-всё.  Голые ноги мои мелькаю, мелькают, мелькают вдоль самых рельс, у стучащих колёс. По шпалам, по шпалам. Порой из-под стоп брызгает щебень. Летит в стороны. Бегу, задыхаясь бегу и бегу.  Оглянувшись, вижу - вот она, наплывает очередная сцепка. Приближается очередная подножка. Только бы не промахнуться. Только не промахнуться. И когда она уже рядом, я, чуть подскочив, цепляюсь за короткие её поручни...Всё. Кажется, всё. Вцепилась. Держусь, что есть мочи. Держусь всем - пальцами, кулаками, руками. Потом... подогнув  колени как бы легко отрываюсь от полотна, от земли. И на мгновение зависаю. Но тут же, тотчас подтягиваюсь. Вот колени с болью уже стоят на твёрдой, как камень, нижней ступеньке. Одновременно ощущаю и опору, и общую пустоту. Словно вдруг потеряла тело, вес тела. Спустя секунду, подтягиваюсь на руках. Ещё и ещё. Железные поручни горячи от солнца...Всё... Всё хорошо.  Тяжко дыша, медленно, очень медленно выпрямляюсь. Теперь уже ощущаю стопами опору ступенек. И ещё ощущаю  странную общую слитность, как бы единство своё с этой плывущей вместе со мной махиной. С облегчением выдыхаю. Ну, вроде всё. Кажется, всё,  слава Богу, произошло. Даже не верится. Теперь под стук колёс и сцепки, можно взглянуть и по сторонам. Как там наши? Все ли на месте, все ли едут?.. Вижу длинный-длинный тянущийся следом состав. И почти у каждой платформы, как часовой на посту, кто-то стоит, висит или сидит на подножке.  А кто-то издали, очень издали машет рукой. Догадываюсь, это мне, конечно же, бригадир. И я как пионер, послушно отвечаю ему - тоже машу. Мол, всё в порядке. Мол, мне это всё раз плюнуть. Запросто. И вообще, как  могло быть иначе? ..И я сажусь, поудобней устраиваюсь на верхней ступеньке. Дыханье и сердце приходят в себя. А душа буквально ликует. Вот оказывается, какое оно бывает  чувство победы. У меня под  ногами близко-близко скользят, серебрятся  рельсы. Мелькают черные, креазотные  шпалы. Пролетают щебёнка и костыли. Даже странно, что это подо мной плывёт могучая легендарная транс-сибирская магистраль. Чего она только не видывала  за свою вековую историю. И вот теперь она будет под током, под напряжением. И я опишу всё это, опубликую в газете "Труд". А миллионы это прочтут. Мимо ритмично проплывают столбы высоких опор. Здесь на них уже натянут  контактный электро-провод, и уже висят белые изоляторы.  А под ними внизу косогор зелёный, пахучий от богатого разнотравья. И вокруг близкая стена тайги, и высокие сопки, и  бездонное небо. Они плывут мимо тихо, неспешно, словно не хотят со мной расставаться. И я не хочу расставаться.  Мысленно раскинув руки, с любовью обнимаю всё это чудо-пространство. По-родному грудью прижимаюсь к нему, припадаю к нему горячей щекой. Господи, хорошо-то как жить на земле! Хоть бы это никогда не кончалось. Никогда не кончалось.


Рецензии
Уважаемая Ирина Евгеньевна!
В последнее время живу по принципу: ни дня без произведений Ирины Ракши. Прочитал и прослушал многое, хотя пока не всё, но с тем, что кто-то грамотный, с бойким пером и проницательным умом, напишет о Вас книгу и издаст её в серии "Жизнь замечательных людей", я полностью согласен. Солидарен с каждым словом ещё ненаписанной книги. Иногда бывает так: не успел подумать, а за тебя уже подумали, не успел сказать, как до тебя уже сказано. Не хочется писать банальные "хвалебки", но всё-таки напишу кратко: Ирина Ракша - ПЛАНЕТА И ЧЕЛОВЕК! Живите вечно.
С благодарностью к Вам Гуров Петр


Петр Гуров   24.03.2021 12:39     Заявить о нарушении