Гиена

                Гиены - хищные млекопитающие
                подотряда кошкообразных (Feliformia)
                семейства гиеновых (Hyaenidae).
                Википедия

   Собственно, к этому весьма отвратительному на вид зверю настоящий текст не имеет прямого отношения, а только лишь весьма и весьма опосредованное. Во-первых, рассказать предстоит о взаимоотношениях с животными (можно было бы дать название «Фима и звери», но подобное сочетание было уже не раз использовано). А во-вторых, имя этой милой кошечки странным образом созвучно библейскому понятию «Геенна огненная», отождествляемому с преисподней и происходящему, в свою очередь, от топонима Гееном, с которым как раз связана первая история.

   Гееном (долина Еннома) – это неглубокое ущелье, образующее вместе с долиной реки Кедрон высокий скалистый выступ, называемый Сионской горой. Ещё до основания Давидом-псалмопевцем своей столицы на этой горе, долина славилась мерзкой вонью и вечно полыхавшим пламенем свалки. Но в наши дни она приобрела вполне приличный и даже уютный парковый вид, который на беду и соблазнил Фиму с подружкой передохнуть от отупляющего зноя под сенью раскидистого дерева (предположительно, платана). Спустились в парк они из Синематеки, в которой походил ежегодный кинофестиваль. По традиции, на конкурс были представлены фильмы, не имеющие реальных шансов как-то быть замеченными на престижных фестивалях: для каннского недостаточно эпатажные, для берлинского  чересчур аполитичные, для московского не совсем идеологически приемлемые, а для венецианского совсем уж пресные. По мнению маститых кинокритиков это всё картины бесконфликтные и потому никому не нужные. То есть, по большей части фильмы о любви. Лирический настрой и буколическая картина были внезапно нарушены истошным воплем. Вполне соответствующая адским ассоциациям с этим местом гримаса ужаса исказила лицо Фимы, когда небольшая, но зубастая мышь, очевидно, в поисках прохлады шустро забежала прямо в гостеприимно раскрытый раструб шортовой штанины. Казалось бы – ну что так орать, да ещё в присутствии дамы! И действительно, барышня, с которой Фиму до этого момента связывали исключительно платонические отношения, мыши не видела и потому могла ведь неверно истолковать как подозрительное шевеление в шортах, так и страдание в глазах молодого человека, за мгновение до того вполне интеллигентно рассуждавшего о поэтике в кинематографии. Кстати, одной из отличительных черт современного кино можно назвать обязательное после фильма, в котором текли реки крови и громоздились горы убитых копов, заявление о том, что при съёмках ни одно животное не пострадало. Для заблудшей мыши эта история тоже окончилась без потерь.

   Ящерка. В школу Фима ходил с карманными часами, доставшимися в наследство от деда. Корпус часов был предположительно серебряный, с гравировкой под задней крышкой – золотой двуглавый орёл и надпись «Павелъ Бурэ, поставщикъ двора Его Величества». Отчасти из пижонства, но в основном за неимением наручных часов. Родители Фимы оба были инженеры (как у Толи и у Веры, по свидетельству автора российского гимна), то есть принадлежали к довольно низкооплачиваемой и потому слегка презираемой работягами категории населения. Так что часы шли по графе роскошь – и когда Фима после первого курса собирался на геодезическую практику в Толмачёво под Лугой, мама выдала ему свои старые часики «Звезда», поскольку себе позволила ту самую роскошь в виде новых позолоченных часов «Заря» (в непременной букве «З», должно быть, заключался какой-то скрытый от потребителя смысл). Парня нимало не смутила перспектива красоваться с дамскими часиками – все тогда жили с похожим достатком и ходили в пиджаках, перелицованных из отцовских. В подражание битлам пиджаки шили без воротников и лацканов, но зачастую габардин выдавал происхождение из военного френча.  В тогдашнюю школьную моду входили ещё два обязательных элемента, которые школьники вытворяли самостоятельно, используя машинку «Зингер» с ножным приводом. Брюки расклёшивались книзу до невообразимой ширины, мало того, с наружной стороны у штанины от колена донизу была складка, края которой соединялись цепочкой. Понизу штанины пришивалась зубчатая ленточка от застёжки-молнии. Металлическая молния не давала штанине истрепаться, но со временем оставляла неистребимый золотой след на заднике ботинка.  Но в студенческие годы почему-то одевались строже, скромнее и проще.
 
Так вот, члены геодезической бригады по завершении очередного дня мензульной съёмки местности упаковали кипрегель-автомат и разлеглись на вересковых кочках в низкорослом сосняке. Внезапно небольшая ящерица скользнула по пальцам Фимы и устроилась под кожаным ремешком часов. В этом поступке рептилии проявилось столько неожиданного и незаслуженного доверия, сколько можно ожидать исключительно от щенка. Что искала животина у человека – защиты, еды, тепла – так и осталось загадкой. Но факт, что дружба их продлилась почти неделю. Целый день ящерица проводила на руке; на ночь Фима клал часы на тумбочку – и ящерица немедленно забиралась под ремешок; утром снова устраивалась на запястье. В столовой выбиралась из-под ремешка и подбирала крошки, но достаточно было положить руку на стол и призывно оттянуть ремешок, как она моментально занимала своё гнездо. Во всей этой истории была какая-то доля мистики, Фима даже подумал, не прибилась ли к нему заколдованная царевна – тем более, что в ту пору он был без пары…

   Белка. Вообще, эта институтская база в посёлке Толмачёво явно какое-то аномальное место. Следующим летом Фима снова оказался там – теперь уже на геологической практике, которая состояла в копании шурфов и закопушек и, как ни удивительно, в собирании и систематизации гербария. На этот раз Фима отличился приручением более крупного зверя: несколько дней он дефилировал по лагерю с белкой в нагрудном кармане клетчатой рубашки-ковбойки. Ради истины надо признать минимальное участие мистики в этой истории, ибо белку привезла в Толмачёво подружка Фимы Наташа, дочь известного белорусского поэта. Нельзя исключить вероятность того, что белка должна была послужить не столько в качестве объекта приручения Фимой, сколько орудием приручения Фимы Наташей. И действительно, стразу после практики они втроём оказались в фиминой холостяцкой комнате, где хозяин самоотверженно пытался читать в оригинале стихи гипотетического тестя. Попытка не увенчалась успехом – может, из-за опасения пожизненного принуждения к чтению поэм, которых оказалось немеряно. Но вероятнее всего потому, что голова Фимы уже была занята девушкой ослепительно нежной красоты по имени, как ни странно, тоже Наташа. Счастливо избежав судьбы породниться с иноязычным поэтом, Фима попал из огня да в полымя: в семью второй Наташи он не вписывался никаким боком. Это выяснилось со всей очевидностью, когда Наташа ввела ухажёра в просторную квартиру на Лиговке: на вешалке в прихожей висел форменный плащ с погонами полковника, а на спинке стула в столовой – китель с красноречивым значком из щита и меча. Когда хозяин голосом полковника Комитета Государственной Безопасности поинтересовался фамилией гостя, у того по спине заструился пот, а голова замутилась как перед глубоким обмороком. В Городе – колыбели трёх революций определение национальности по фамилии или, в крайнем случае, по отчеству, наряду с разоблачением псевдонимов являлось если не видом спорта, то несомненным увлечением всех без исключения начальников отделов кадров – от завуча школы до замдиректора завода. Зять-безродный космополит явно не отвечал системе ценностей бойца невидимого фронта. Взаимно, перспектива оказаться даже косвенно причастным к Конторе Глубокого Бурения ужаснула Фиму – так что коллизия разрешилась к обоюдному удовлетворению. Дочь писателя взяла академический отпуск и уехала в Минск зализывать душевную рану. В последствии она вернулась на учёбу и институт окончила, но полученные знания и навыки, как и многие выпускники этого замечательного заведения, не использовала: удачно вышла замуж – в смысле уехала за океан. И что важно, ни одна белка во всей этой истории не пострадала.
 
   Ёж. На следующие летние каникулы Фима с друзьями завербовались в ССО (Студенческий строительный отряд). Во всяком случае, принято было говорить о добровольном участии, о молодёжном энтузиазме, жажде преодоления трудностей и романтике бытовой неустроенности. На самом же деле вся эта затея была организована сверху с целью как-то покрыть острую нехватку рабочей силы для осуществления масштабных проектов в неприемлемых для нормального человека условиях. Так, в те годы гремело название полуострова Мангышлак, на который потребовалось проложить дорогу, чтобы производить там подземные ядерные испытания. Студентам участие в ССО засчитывалось за прохождение практики, даже с оценками, но главное – сулило немалые деньги. Трасса железной дороги проходила по абсолютно безлюдной пустыне, по которой изредка пробегали сайгаки, изредка украшавшие скудный рацион строителей: командир отряда, из партийных функционеров, забавлялся «охотой», гоняясь за ними на джипе, пока одна какая-нибудь мелкая антилопа не сваливалась с разрывом сердца. Помимо несчастных сайгаков, пустыню населяли, в основном, ядовитые твари – змеи, пауки, скорпионы, фаланги и прочая нечисть. Но если скорпион своим сходством с речным раком (или в ту пору неведомым советскому человеку лобстером) был даже отчасти симпатичен, то фаланга, шуршащая по стене дощатого туалета в зыбком свете качающейся лампы, вызывала чудовищное омерзение, хотя реальной угрозы жизни не представляла, вроде бы. Конечно, и скорпион мог проявить недружелюбие, если на него сесть, что и сделал боец стройотряда Уздин А. М., в последствии ставший профессором - несмотря на укол скорпиона, а может быть и благодаря ему. Фиме, имевшему обширный опыт отлова ежей на садовом участке деда, удалось захватить в плен и даже привезти домой в посылочном ящике пустынного ежа, разительно отличавшегося от виденных ранее. Этот ёж был отъявленный хищник, а вовсе не милая детская игрушка. У него были огромные уши, остро необходимые для ночной охоты, высокие лапы с втяжными, как у кошек, когтями, позволяющими неслышно подкрадываться к добыче и совершать завершающий прыжок. Змеи были ему нипочём, а мышами он с хрустом закусывал, брезгливо выплёвывая только хвост. А главное, он всячески демонстрировал свою дикость и нежелание приручаться. К несчастью, все эти подробности выяснились позже, уже дома. Поначалу своё негативное отношение к хозяевам он проявил тем, что за несколько дней сумел загадить дубовый паркет безумно едким составом, разъедающим дерево на сантиметр вглубь, и потому абсолютно неистребимым. Но на этом зверюга не успокоилась, а лишь затаилась до поры, когда в комнате появился щенок таксы. В первую же ночь раздался душераздирающий вопль: Фиме пришлось, рискуя пальцами, отдирать ежа от хвоста таксы, который, по-видимому, напоминал ему змею и пробуждал врождённый охотничий инстинкт змеелова. Наивно полагаясь на понятливость колючей твари, Фима на следующую ночь опять оставил таксу на её матрасе – но кошмар повторился: с упорством, достойным лучшего применения, ёж старался показать собаке, кто из них двоих охотник. Пришлось таксу брать на ночь в постель, вопреки всем наставлениям по воспитанию и дрессировке охотничьих собак. Ёж прожил в городе довольно долго, пока не исчез. Никому и в голову не могло прийти, что он сможет совершить побег из комнаты на четвёртом этаже, но городские власти решили подновить фасад дома, для чего построили леса до самого верха – по ним ушастый и утёк. Вот она, неблагодарность за приют и ласку. И потом: где в каменных джунглях попадётся ему змея или хотя бы мышь?
А дорога, которую прокладывали студенты, оказалась, похоже, ни казахам, ни узбекам не нужна. Её то ли бросили не достроив, то ли разворовали уже после переноса испытаний ядерного оружия на Новую Землю, с глаз долой.

   Щенок. Поскольку провоз щенка не был никак зарегистрирован авиакомпанией, можно сказать, что летел он зайцем. Крошка Дайна умещалась на ладони, когда прибыла на самолёте из столицы: незнакомая пассажирка совершенно бескорыстно согласилась привезти её на коленях. К лету собака подросла, и её взяли в путешествие по Горному Алтаю. Маршрут включал в себя недельный поход по горам верхом на конях. На луговых тропах Дайна шла под хвостом одной из лошадей, но в основном передвигалась в рюкзаке, притороченном к седлу рядом с Фимой. Раз, на привале после длительного восхождения по горной тропе на заросшую карликовой берёзкой вершину, собачка была выпущена из рюкзака – и моментально ринулась в кусты. Но когда настала пора продолжить путь, её не оказалось в наличии. Сколько ни надрывали глотки, сколько ни бегали кругами вокруг пасущихся лошадей, собаки нет как нет. Группа впала в полнейшее отчаяние: и задерживаться нельзя, и Дайну оставить на растерзание дикому зверью невозможно! Женщины натурально рыдали, мужчины продирались сквозь низкорослый коварный кустарник, не столько рассчитывая на результат, сколько по мере возможности удаляясь от источников надрывных стенаний. Так продолжалось не менее часа, когда, наконец, показалось на краю поляны чёрно-белое пятно, вскоре превратившееся в мокрую, измождённую, но довольную собой псину: она, видите ли, сгоняла к ручью попить. Как она, сидя в рюкзаке, запомнила, что караван ещё до восхождения перешёл вброд этот ручей – загадка. И ещё вопрос: что, нельзя было просто попросить воды?
 
    А через несколько месяцев в городе настала нормальная сибирская зима, то есть снегу навалило столько, что на бульваре исчезли скамейки, а от забора школы осталась видна только верхняя редкая решётка. Прогуливая Дайну, Фима развивал в ней присущие породистому спаниелю наклонности к аппорту: бросал палочку за решётку, которую Дайна охотно перепрыгивала. И так каждый божий день. С наступлением весны сугробы по всему городу стали оседать, и школьный забор день ото дня по сантиметру поднимался над снегом всё выше. Но Дайна, как заведённая, продолжала преодолевать препятствие, стремясь достать и принести брошенную палочку. Когда снег уже совсем стаял, забор явился в полный рост (то есть в пять раз выше Дайны), но это псину не остановило: понятно, что перепрыгнуть его она уже не могла, так принялась карабкаться по вертикальной сетке как обезьянка…

   Резонный вопрос: причём здесь всё-таки гиена? Ответ: но ведь должна же быть иногда какая-то загадка, интрига в конце-то концов!