Анабасис

                Анабасис (др.-греч. «восхождение») —
                первоначально, военный поход из низменной местности
                в более возвышенную, например, с берега моря внутрь страны.
                В современном смысле — длительный поход воинских
                частей по недружественной территории.
                https://ru.wikipedia.org

   Фима был на очень хорошем счету в организации, где работал по распределению после окончания института. Начальство его сильно ценило, так что, когда пришла повестка из военкомата, руководство дошло до верхних этажей военного ведомства, чтобы Фиму уберечь. Удалось, но ненадолго. Осенью военком категорически потребовал явиться за предписанием, невзирая на годовалого ребёнка: на это у него был железобетонный довод: «жёны офицеров живут с детьми в гарнизонах по месту службы». Военком не вникал в разницу между кадровым офицером, жена которого подрабатывает в гарнизонной библиотеке, привычно перебираясь каждые три-четыре года с места на место, и так называемым «двухгодюшником», получившим звание офицера запаса на военной кафедре вуза. Для жены его, как правило, тоже дипломированного специалиста, уехать в гарнизон означает прервать на два года профессиональную работу, и, возможно, потерять всякую надежду на успешную карьеру. Не говоря уже о таких мелочах, как оторвать малыша от заботливой бабушки… Короче, неумолимо замаячила перспектива расставания с семьёй на долгие годы числом два. Правда, услужливый рассудок заменял отчаяние призрачной надеждой, доводя её до уровня уверенности. Ведь предписано было явиться в Киевский корпус (а надо заметить, что иерархическая структура Железнодорожных Войск Советской Армии по непонятной причине повторяла кавалерийскую, а не общепринятую – так что территория СССР была поделена не на округа, а на корпуса). В этот самый корпус входил Понтонный полк, размещавшийся под Ленинградом – и по фиминой несокрушимой логике служить ему предстояло именно там, а значит, не так уж далеко от дома. Но у Советской Армии извращённая логика, в согласии с которой туркменских пастухов отправляют служить на заснеженные берега славной реки Лены, а якутских оленеводов – в знойную пустыню Кара-кум. Чтоб служба мёдом не казалась, полагаем мы. Несоответствие двух логик обнаружилось и проявилось в Киеве, но не сразу.

   Первая станция фиминого анабасиса ознаменовалась тем, что в Киеве его как бы и не ждали: командир корпуса отсутствовал, а его подчинённые просто отмахнулись от Фими и его вдруг обнаружившегося попутчика и товарища по несчастью Олега, инженера аналогичной судьбы, сорванного с хорошей работы и вырванного из семьи. При этом в офисе корпуса нимало не были озабочены устройством прибывших, полагая, видимо, их жителями Киева. Пришлось Фиме и Олегу спешно разыскивать каких-нибудь родичей и просить у них приюта на неопределённое время. Потянулись унылые дни полной неопределённости и траты выданных из семейного бюджета средств. Наконец, командир корпуса вернулся неизвестно откуда и объявил новобранцам, что ему они вообще не нужны, а служить им надлежит вовсе даже в другом корпусе, командование которого размещается в Свердловске, столице Урала. Олег с Фимой не на шутку загрустили, ибо хрустальная мечта о службе вблизи дома стала покрываться дымкой неопределённости, чтоб не сказать безнадёжности. Но нас ведь голыми руками не возьмёшь, правда? И двое обладателей справки, предоставлявшей бесплатный проезд в поездах, ринулись – куда бы вы думали? – в Москву.
   
   В столице, естественно, тоже пришлось сильно потратиться на приют, но, как ни казалось маловероятным, им всё же удалось проникнуть в Министерство Обороны и пробиться в Управление кадров к какому-то майору, который участливо выслушал и неожиданно без мата ответил. Ответ его гласил, что согласно положениям Устава ВС СССР, просителю надлежит подавать рапорт «по команде», то есть своему непосредственному командиру, который передаст (если сочтёт нужным, конечно) своему начальнику – и так далее до самого верха. Но, чтобы обрести вот этого самого непосредственного командира надо, очевидно, сначала прибыть в свою часть. А, значит, езжайте-ка вы, как вам было предписано, в город Свердловск, бывший Екатеринбург.

   Как уже можно догадаться, и в Свердловске наших ходоков никто не ждал. В ущерб цветистости сюжета, предстояло снова ожидание отсутствующего командира корпуса. Правда, на этот раз они получили направление в воинскую часть на окраине города, где им позволили занять две койки в казарме среди какой-то публики неопределённого статуса и вида. Через пару дней бесцельного слоняния по городу явственно обнаружился дефицит денег. Далее случился памятный разговор с командиром части, капитаном, скажем, Петровым, которого два призванных на действительную службу офицера попросили поставить их на пищевое довольствие в столовой части, на что последовал категорический отказ на типичном советском бюрократическом языке – дескать, у меня каждый грамм перловой крупы подотчётен, так что чужаков, не числящихся в списке личного состава, посадить за стол никак нельзя ибо это служебное преступление (хоть и не добавил «вплоть до расстрела», но прозвучало именно так). Тогда нищие офицеры зашли с другого бока: обрисовав капитану своё бедственное положение, вызванное непредвиденно длительным анабасисом, то есть путешествием к месту назначения, а также совершенно неожиданной неопределённостью своего статуса, эти двое попросили у него хоть несколько денег в долг – с клятвенным обещанием прислать одолженные рубли немедленно по прибытии в часть и по получении первой зарплаты. Разумеется, все помнят про взаимовыручку русских офицеров, про офицерскую честь и благородство, про сам погибай, а товарища выручай. Все, может быть, и помнят, но капитан Петров почему-то забыл. Денег не дал и твёрдо попросил не отвлекать его своими докучливыми просьбами от несения службы в рядах Вооружённых Сил СССР.
Утром субботнего дня, в который назначен был приём у командира корпуса, двум бедолагам, изнемогшим от голода, пришлось буквально подбирать недоеденные булочки в привокзальном кафе. Так низко русское офицерство не падало, вероятно, со времён эмиграции белой армии, ехидно описанной Булгаковым в «Беге».
 
   Генерал принял двух штатских в кабинете, сравнимом по площади и по высоте со школьным спортзалом. Во всю стену позади стола, за которым восседал красивый молодой генерал, висела карта необъятной родины их троих. Подняв со стола личное дело Олега, генерал вооружился длиннющей указкой и побрёл в сторону нелюдимо серой Аляски. Не доходя до Берингова пролива каких-то пятьсот километров, он ткнул указкой, как копьём, в пролив, но смилостивившись подтянул указку к себе и зафиксировал её остриё где-то на берегах реки Колымы. На Олега накатил ужас предстоящих двух лет, он явственно побледнел. Судьба Олега была решена, настала фимина очередь. Хищно глядя Фиме в трусливые глаза, генерал начал отступать к Уральскому хребту. Сладкая волна облегчения хлынула в голову Фими, довольно подло отбросившего сочувствие к товарищу. Но ненадолго. Остановившись у стола и перехватив потвёрже указку, генерал задрал голову вверх и, благодаря хорошей спортивной форме, сумел дотянуться остриём до границы арктических льдов, где почему-то оказался какой-то населённый пункт, куда зачем-то нужно было тянуть железную дорогу. Тут пришла фимина очередь терять сознание. Благо, Олег к этому моменту оклемался и, участливо глядя на Фиму, в уме прикидывал, кому фортуна нагадила больше.

   Олег уехал на восток тем же вечером, а Фиме предстояло коротать голодные дни до понедельника, когда отправлялся почтово-пассажирский поезд на север.
 
   Откуда-то Фима узнал, что по воскресеньям загородом происходит большая барахолка. А на самом деле – откуда? Ведь ни интернета не существовало, ни местных знакомых у Фимы не водилось. Может, на вокзальной площади было какое-то объявление? Или Провидение направило Фиму в воскресное утро на трамвайную остановку? А надо сказать, что посещение книжных нелегальных развалов в пригородном лесу было привычным развлечением читающей интеллигенции семидесятых лет: там продавали и меняли книги, пластинки, открытки, монеты и прочее – иными словами, там гужевались книголюбы, меломаны, филокартисты, нумизматы и прочая социально чуждая публика. Вплоть до собирателей железнодорожных локомотивов, вагонов и рельсовых звеньев с шириной колеи 16 миллиметров… То есть, это был такой способ приобщиться к культурным артефактам без особых усилий и реального риска. Так что, проехав зайцем до кольца, Фима оказался в плотной колонне, продвигающейся по лесной тропе к огромному полю, уставленному столами, за которыми обосновались продавцы, по сути, всего. Ну, может, кроме оружия. Хотя поди знай. Фима, такого разнообразия и обилия в жизни не видел и даже не представлявший, стал протискиваться в многотысячной толпе к книжным рядам. Это сулило занятие и отвлечение от голода на несколько часов. Ради скуки нищий Фима осведомлялся у продавцов с видом знатока о стоимости того или иного томика какого-нибудь Гая Светония Транквилла или (шёпотом) Пастернака. И так пока из-за лотка не услышал дикий вскрик «Фимка, ты?». Подняв глаза, увидел своего близкого друга Гришу, с которым проучился вместе пять лет в институте. Вместо логичного вопроса «Ты откуда здесь взялся?» в унисон раздалось «Деньги есть?». Гриша первым пришёл в себя и деловито произнёс: «У меня тут один торговал эту книгу, пойду продам ему».
 
   Так началось это воскресенье полное встреч с художниками и поэтами, безудержных возлияний, воспоминаний и рассказов. Воскресенье, перешедшее в понедельник, когда Фима расписался за направление в батальон, базирующийся за Полярным кругом, и в дополнение получил полный комплект вещевого довольствия, уместившийся в нескольких увесистых тюках. Провожала Фиму на поезд большая компания прямо из-за стола, накрытого в общежитии недалеко от вокзала. Хоть и недалеко, но до платформы добрались, когда поезд, дёрнувшись, начал отплывать. Фима запрыгнул в первый попавшийся вагон, а вещи провожающие стали закидывать в тамбуры проходящих мимо вагонов. Хорошо, хоть поезд оказался достаточно длинным, тамбуров хватило на все тюки и чемоданы, которые Фиме потом пришлось собирать в своё купе. Там он, наконец, расслабился и заснул. Спал с перерывами долго, потом тоскливо вглядывался в унылый однообразный пейзаж за окном, пока проводник не гаркнул над ухом «Платформа Марсяты, следующая Маслово!». Оказалось, что на этом самом полустанке Маслово поезд не останавливается, а только лишь притормаживает. Так что пришлось Фиме на ходу скидывать вещи, мгновенно исчезающие в глубоком сугробе, наметённом вдоль пути. Наконец, Фима и сам десантировался в сугроб. Понятно, никто его не встречал. Вопреки часам, стояла ночь. Полярная ночь.