Анфиса

   Анфиса – так звали жену нового политрука. Выпускник военно-политического училища Вася прибыл в полк, когда тот обосновался на зиму недалеко от посёлка Алябьево, где была школа, магазин, баня и клуб, в котором по субботам крутили кинофильмы. Короче, цивилизация во всей красе. Коллективный поход в кино как-то не удался: безобидный малохольный Вася после кино что-то стал себя странно вести. При встрече отводил глаза, норовил не поздороваться и вообще всячески офицеров-однополчан старался бойкотировать. Честно говоря, он никому не был нужен и даже интересен, в особенности Фиме, у которого на активистов партийной номенклатуры была устойчивая аллергия ещё со школы. Фима помнил, как его третий «Б» принимали в пионеры – всем ребятам примеры. Их класс славился выходками откровенно бандитского Трушкина и его оруженосца Черепанова, изводившими Фиму беспричинно, как казалось, агрессивными домогательствами. Но радужная перспектива вступить в ряды псевдоскаутов грела место для будущего галстука. Правда, шёлковый галстук Трушкин у Фимы сменял на тряпичный, сделав предложение, от которого Фима отказаться не смог. Весь класс повели по проспекту в райком комсомола, где партработники построили у стены и долго мучили патриотическими речами, в которые сами не верили. Наконец, школьный пионервожатый стал подвигаться вдоль шеренги, повязывая доставаемые школьниками галстуки им на шеи. Когда очередь дошла до Фимы, вожатый осклабился и объявил, что Фима такой чести недостоин в силу недостаточно хорошего поведения. При этом вождь малолетних помощников партии так акцентировал фимину фамилию, что не оставалось сомнений в том, что его разум возмущённый клеймил в лице Фимы весь мировой сионизм, лелеющий в своих коварных мечтах, как бы испоганить светлое будущее счастливых советских людей. Понятно, на обратном пути в школу пионеры Трушкин и Черепанов измывались над Фимой как могли. Незаживающая рана незаслуженного унижения в последствии не раз посыпалась разного рода солью, так что вникать в причины демонстративного бойкота со стороны Васи-политрука не было у Фимы никакой охоты. Но кто-то из сослуживцев всё же впился в Васю намертво и заставил объясниться. Оказалось, что васина благоверная закатила ему чудовищную истерику на целую неделю по тому поводу, что при её, Анфисы, появлении в зале кинотеатра офицеры не встали, чтобы приветствовать её со всей галантностью и причитающимся ей подобострастным обожанием. И так она накачивала бедного партийца каждое утро перед выходом в расположение части, требуя от него добиться приношения офицерами извинений и покаяний. По возвращении домой Вася получал психологический удар по башке, энергию для которого Анфиса аккумулировала в течение праздного и скучного дня. А ведь ни Фима, ни кто-либо из офицеров и лица-то анфисиного не упомнили, чтобы с ней здороваться.

   Между тем, стояла зима с бодрящим сорокаградусным морозцем, колючим ветром и высокими сугробами. И вдруг – о чудо! – пронёсся слух, что на станцию прибыл из тёплых краёв, где, по-хорошему, и надо бы жить людям, вагон с арбузами. Фима с другом Кулагой были командированы обществом за полосатой закуской. Кулага пожадничал и потребовал выдать им самый большой экземпляр. Уже глядя на весы, показывающие цифру 16, Фима приуныл. И дело не только в весе: арбуз оказался абсолютно неохватен. Нести его вдвоём категорически несподручно, а одному – абсолютно нереально. И так нарисовалась вполне сюрреалистическая картина вполне в стиле Бунюэля типа «Скромное обаяние Советской Армии»: два потных бородатых человека в офицерских шинелях катят по дороге к далёкой проходной военного городка здоровый зелёный с чёрными полосками арбуз. В основном, пиная его хромовыми сапогами.


   Надо уточнить, что вагон с арбузами прибыл не просто по ошибке, а специально в канун Нового Года. Кроме арбуза, в офицерском общежитии появились сразу три штатских – гости Фимы. Отец его (как легко догадаться, Абрам Моисеевич) устроил себе командировку в Заполярье, а два сокурсника,  Яша и Гриша, прибыли к Фиме в полярные широты из более пригодных для жизни уральских городов, где оказались по распределению из института. Собственно, все трое окончили специальный курс инженеров-расчётчиков с применением тогда ещё экзотической вычислительной техники. Преподавали им высшую и почти недоступную для понимания математику университетские профессора, и дипломные их проекты выделялись оригинальностью и смелостью, так что не совсем понятно, зачем по окончании родина направила их одного прорабом на стройку, а двух других и вовсе на эксплуатацию Уральской железной дороги. Нормальному человеку логику найти трудно, особенно тому, кто не был знаком с неискоренимой страстью выискивания безродно космополитических следов в фамилиях и отчествах, - почти маниакальной страстью кадровиков колыбели трёх революций. Сейчас уже подзабытое выражение «инвалид пятой группы», намекающее на пятый пункт в паспорте (национальность), позволило определить Фиму с гостями в качестве «инвалидной команды». Так они и просочились за кулисы сцены солдатского клуба воинской части 38415, где предстояло празднование Нового Года. Дело в том, что неугомонный Фима собрал вокруг себя вокально-инструментальный ансамбль, который уже зарекомендовал себя у местных жителей, традиционно плясавших, не снимая меховых шапок, а теперь должен был оправдать своё существование и перед личным составом полка. Инвалидная команда обосновалась в каморке за сценой с бутылкой грузинского коньяка (как известно, армянский не в пример лучше, но тут уж не до капризов: хорошо, хоть не молдавский). К несчастью, в каморке и окрест него не нашлось никакой посуды: на рюмки никто и не рассчитывал, хотя бы стакан – но нет и того. Команда уж было совсем приуныла, да отыскалась почти чистая алюминиевая ложка вместимостью, как известно в половину унции (Фима смутно догадывался, что такое унция, так что скажем проще – 15 грамм). Доза вполне приемлемая, позволяющая (по сравнению, скажем, с гранёным стаканом) растянуть процесс встречи Нового Года до его наступления под бой курантов. Далее, из зала действо выглядело как-то странно: руководитель ансамбля после каждой песни убегал за сцену, как терзаемый недержанием. Через полминуты он возвращался к клавишам всё более бодрый и воодушевлённый. В качестве апофеоза народного гуляния ансамбль заиграл недвусмысленную мелодию «Семь-со;рок». Огромная толпа людей в форме, солдат и офицеров, вздрогнула, заколыхалась в едином порыве – и пустилась в безудержный пляс, как с цепи сорвалась. После нескольких попыток выйти на коду, встречавших всеобщий протест, Фиме пришлось продолжать играть до полного изнеможения публики и музыкантов. Из-за разницы часовых поясов боя курантов на Спасской башне Кремля дождаться не пришлось, так что его, к вящему удовлетворению замученных службой и вообще всей действительностью молодых и не очень людей, весьма удачно заменил Фрейлехс.

   Праздник кончился, гости разъехались, и через пару дней пришлось Фиме заступать на дежурство по части. Это значит сутки не спать, расхаживать по плацу с пистолетом на боку и со строгим выражением на лице, принимать рапорты и периодически проверять караулы.  Если в течение дня дежурство, как правило, не столь уж утомительно, то ночь в безлюдном здании штаба – просто пытка. Часам к четырём утра Фима натурально терял сознание. Мало освежало даже то, что каждый час нужно было по холодку обходить посты охраны. В очередной обход Фима вышел с начальником караула Томилиным в четыре часа в кромешную тьму, изредка робко нарушаемую качающимися со скрипом фонарями. Свет от фонаря по законам физики от мороза съёживался в остроконечный конус, так что Фима и Томилин продвигались вслепую, практически на ощупь, перебежками от фонаря к фонарю, пока не услышали окрик часового «Стой, кто идёт». Томилин ответил, как положено по уставу «Начальник караула, со мной дежурный по части». То ли голос его был подозрительно хриплый, то ли часовой ещё не вполне очнулся от сладкого сна, но Фима с напарником явственно заслышали звук передёргиваемого затвора. Мысленно провожая досылаемый патрон в патронник автомата Калашникова, проверяющие немедленно бухнулись в снег. Не вынимая лица из сугроба, Томилин пытался уговорить часового, что они, мол, свои, но никак не мог выговорить фамилию часового-узбека, чтобы убедительнее звучала версия, что мы не вражеские диверсанты. Но фамилию часового Йулбарсохунов как-то плохо удавалось составить из букв, а ведь счёт шёл на секунды, так как часовой уже предупредил «стой, стрелять буду» тоном, не оставлявшим сомнений в его решимости выполнить воинский долг до конца. Фима и Томилин лежали  в горестном раздумье об оставленных в далёких краях семьях – Фима о жене, что найдёт себе другого, а Томилин о матери, которая сыночка никогда. Наконец, Фиме стало невмоготу, он достал пистолет и выстрелил вверх. Тут они с облегчением услышали стук упавшего на пол автомата и жалобный стон, в котором среди узбекских причитаний рефреном звучало понятное «сдаюсь». Что именно потом поделал начальник караула Томилин с несчастным узбеком, Фима не хотел знать: у него самого была впереди головная боль в виде отчёта за истраченный патрон калибра 9 миллиметров.

   За проявленные находчивость и самообладание командир полка поощрил Фиму краткосрочным отпуском на родину. На самом деле, полковник был соблазнён обещанием бутылки Чёрного Бальзама – пользующегося неоправданной популярностью и даже славой, скорее всего, за форму бутылки, а не за вкус. В приказе значилось «10 дней, не считая дороги». К приказу прилагался воинский проездной документ на право получения билета на проезд по железной дороге. Добравшись до большого города, Фима получил бесплатно билет на самый медленный почтово-пассажирский поезд, который до места назначения плетётся неделю, а сам приобрёл за свои кровные билет на самолёт, который доставил его домой в тот же день. Тот же фокус Фима проделал и на обратном пути, растянув тем самым свой отпуск чуть ли не на месяц. При этом дух и буква устава не были нарушены, что важно. Кстати, бальзам Фима не забыл привезти – это к вопросу о находчивости и самообладании.