Машка

    Эти жестокие и одновременно трогательные истории рассказали Наталье друзья.
В их строительно-гаражном кооперативе в просторной добротной будке жила-была собака породы московская сторожевая, Маша. Собачка исправно несла службу, вызывала симпатию всех членов кооператива, поэтому на отчётно-выборных собраниях на её содержание всегда выделялись денежные средства.
     И, как водится во всех подобных гаражах, расположенных на городских окраинах, в котлованах и под строительными плитами, под навесами и в недостроенных боксах обустраивались бродячие собаки, плодились и обживали даже пустырь за территорией кооператива. К тому же «добрые люди» регулярно подбрасывали своих «не пристроенных» щенят. Подкидыши здесь взрослели, вливались в дикую стаю, жили по законам стаи и приспосабливались к вольной жизни, как могли. Разных по размеру и окрасу собак становилось всё больше и больше.
     Сердобольные владельцы боксов и некоторые сторожа подкармливали не только служебную собаку, но и стаю бродячих. Однако, еды на всех не хватало. Особенно это чувствовалось в холодные зимние месяцы. Собаки становились злее, а голод, как говорится, не тётка. Порой творилось невообразимое: готовящаяся щениться сука уходила подальше от стаи, чтобы родить в стороне от всех, где-нибудь в вырытой земляной норе. Но проворные псы её находили, лаем выманивали из укрытия, нападали и оттесняли разъярённую мать подальше от ямы со щенками. Только что родившая собака, оскалившись, хрипя и выпучив глаза, отгоняя от норы, яростно кидалась на непрошеных гостей, тогда как другая группа в это время проникала именно туда. Голодные псы вытаскивали беззащитных слепых малышей и тут же, вырывая друг у друга из пасти, раздирали и поедали. Так вершилось жертвоприношение во имя продолжения жизни более сильных собратьев.
      В одну из летних ночей в просторной добротной будке ощенилась и породистая Маша. Но бродячая стая побаивалась большую крепкую собаку, обходила её жилище стороной. А родившая Маша, сытая, счастливая и гордая своим потомством, лежала и облизывала первенцев.
      В эту ночь дежурила баба Катя. Передавая ключи и документы длинноногому Пашке, обрадованно сообщила новость о Машке, её восьми родившихся щенках и ушла со спокойной душой домой.
      Заступивший на дежурство сторож, высокий и худой, как жердь, мягко выражаясь, не любил собак. Он неистово ругался при виде очередной щенной суки и ненавидел всю праздношатающуюся и, по его словам, никчемную четвероногую братию, поэтому совершенно равнодушно воспринял тёти Катину благую весть. У него были дела важнее: надо тщательно вымыть свою старенькую «Волгу», на которой приехал на работу, просушить, подремонтировать. Он взял ведро, вышел из сторожки, но тут послышался щенячий писк, матюгнулся: «Вот сучата, ночью спать, точно, не дадут!».
      Закурил, вернулся, взял из подсобки лопату, подошёл к будке. Привычно удерживая дымящую папиросу в уголке рта, стал на четвереньки, пролез вглубь будки, грубо оторвал щенят от Машкиных сосков, небрежно покидал слепышей в ведро и быстрым шагом направился к пустырю. Его душу нисколько не трогал ни надрывный и тревожный писк сосунков в качающемся ведре, ни жалобный вослед скулёж собаки.
Машка не сразу поняла, что случилось. Она доверяла людям, кормившим её, потому позволила сторожу забрать щенков. Но, услышав их громкий, встревоженный писк, привязанная у своей будки крепкой железной цепью, кинулась что есть мочи под ноги сторожу. Цепь лязгнула, натянулась, но не порвалась. Машка металась, лаяла, в недоумении жалобно смотрела вслед, громко скулила…
      На окраине гаражей сторожа уже поджидала бродячая пёстрая стая. Собаки окружили Пашку, забегая вперёд, заискивающе кланялись, скалили зубы. Он, вышагивая победителем, всё так же попыхивал папиросой, цедил сквозь жёлтые щербатые зубы крепкий мат.
      С важным видом вершителя судеб выкопал ямку и, опрокинув ведро, вывалил Машкиных сосунков в сухую песчаную землю. Пока закапывал, собаки, в предчувствии пира, бегали вокруг, виляли хвостами. Погребёнными щенята оставались недолго. Едва Пашка успел закинуть лопату на плечо, выплюнуть изо рта окурок, очередной раз матюгнуться, весело насвистывая, шагнуть в обратный путь, как за его спиной вечно голодная стая уже привычно расправлялась с живым мясом.
      Машка долго скулила и поглядывала на дверь сторожки, всё ждала, надеялась, что сторож вернёт ей щенков. Но чуда не произошло. Весь день собака беспокойно топталась перед сторожкой, скулила, уходила в будку и выскакивала, как только слышала шаги сторожа.
      При очередном обходе территории Пашка с безучастным видом проходил мимо скулящей, с тоскливым, почти человеческим взглядом Машки, а та остервенело рвала и натягивала до предела тяжёлую цепь, кидалась человеку под ноги.
Несчастная собака угомонилась лишь к вечеру. Уставшая, обессиленная, она улеглась в будке и не стала откликаться на привычный зов сердобольных владельцев гаражных боксов, не дотронулась до их вечернего угощения в кастрюле. Ни разу не вышла даже попить.
      Утром Пашку сменил суетливый дедушка, Алексей Степаныч. Он, конечно, не знал, что произошло накануне, а Пашка ушёл, не обмолвился ни словом. Степаныч с самого утра был удивлён, любимица и красавица не встретила его, как обычно, ни лаем, ни радостным вилянием хвоста, ни дружеским облизыванием. Напрасно он кликал собаку. Она так и не вышла. Забеспокоился, просунул голову в будку: Машка лежала отрешённо, не пошевелилась, даже не подняла морду, когда он протянул ей кусочек колбаски.
     – Машуль! Ну, иди ко мне, поешь! Ты чего? – не унимался и всё приставал к собаке.
     Но Машка не хотела общаться. Мужчина, закрывавший недалеко от будки свой бокс, сказал:
     – Пашка вчера порешил всех её щенят. Её распирает молоко, она болеет.
     – Понятно! – с горечью произнёс сторож, коснулся горячего тела, ласково и понимающе погладил лохматую голову большой собаки. – Не горюй, Машуля, пойми, я ничего изменить не смогу. Ты, главное, не хворай, всё проходит, и это пройдёт, – сказал, глубоко вздохнул и пошёл в обход.
     Алексей Степаныч плёлся по пыльной дороге вдоль гаражных боксов, искоса поглядывал, висят ли на воротах замки, всё ли в порядке на территории. Он горевал о случившемся, вздыхал, негодовал на злобного Пашку. Было на душе старика так скверно! Уже к полдню ему казалось, что в мареве летней жары по его следу плетётся, не отставая ни на шаг, собственное нечаянное горе.
     Дедок вышел на окраину гаражного кооператива. Собаки разных размеров и расцветок бросились к нему под ноги, завиляли хвостами, заискивающе скалились и в знак уважения прижимали свои мордочки к земле. Они узнавали его по ласковой речи, по семенящим шагам, радовались, знали, что у маленького щупленького сторожа в просторных карманах широких штанов всегда есть для них угощение – сухарики.
    Окликая собак по кличкам, Степаныч ломал поджаристые хлебцы на мелкие кусочки и раскидывал в разные стороны. Когда запас сухариков иссяк, с мыслью, что птички будут рады, вывернул наизнанку карманы, вытряхнул остатки крошек и продолжил обход.
     Вдруг, заглядевшись на замки, споткнулся обо что-то мягкое, и чуть было не упал. Пригляделся и увидел в пыли на самом солнцепёке бездыханного малюсенького щенка. Зимой, конечно, такого не случилось бы. Своим приходом и раздачей лакомого угощения, возможно, сторож отвлёк внимание собак, и очередная жертва, брошенная мучителями, осталась лежать на дороге.
     – Да ты, дружочек, кажется ещё живой! – удивился старик, взял, положил на ладонь, другой же прикрыл от палящего солнца и быстро, совершенно неосознанно зашагал к Машкиной будке. Там он опустился на колени и с опаской протянул внутрь грязный, замусоленный комочек.
    «Примет, не примет? Кто знает…», – думал, а сам протягивал и с опаской следили за большой собачьей мордой.
Машка, почуяв чужой запах, нехотя повернула голову и лениво повела носом. У Степаныча перехватило дыхание, замерло сердце: «Господи, что же будет?»
    Огромной пёстрой мордой собака, нервно потягивая ноздрями воздух, потянулась к щеночку. На свой страх и риск сторож опустил подкидыша рядом с ней, замер. После, волнуясь и переживая, долго наблюдал за тем, как собака тщательно вылизывала заморыша, приводила его в чувства, легонько подталкивала носом к набухшим соскам. Щенок натужно пищал, невпопад тыкался чёрной мордочкой в лохматый живот. Вскоре в будке послышалось тихое чмокание. Дед с облегчением выдохнул и улыбнулся. Капельки пота ручейками стекали по его лицу, по худой, вытянутой шее скатывались за ворот. Он взмок, но не от жары, а больше от нервного напряжения. Цветастая рубашка темным пятном плотно прилипла к спине. Однако, довольный и счастливый, сторож лишь пригладил пятернёй взмокший рыжеватый чуб, встал с затёкших колен и пошёл по своим делам.
    В течении всего дежурства дедуля непременно заглядывал в будку, вновь и вновь трепетно наблюдал, как довольная собака кормила и подолгу тщательно вылизывала подкидыша.
    А в следующий раз, принимая дежурство у Пашки, Степаныч увидел у напарника смачный синяк под глазом. Пашка сам не стал рассказывать, а дед не стал допытываться, где тот его заработал, но подумал, что так наградил злодея кто-то из водителей за жестокость по отношению к Машке. «И поделом ему, стервецу...», – улыбнулся вослед сторож.