Арт-объект

 Попытка измерения.

   В чём измеряется художественная ценность того или иного арт-объекта? В каких единицах? Высоту мы можем измерить в миллиметрах, силу в ньютонах, даже ум в IQ или в научных публикациях, а как нам оценить музейную картину? В «Чёрных квадратах»? А симфонию в «Чижиках-пыжиках»? Философский роман будем мерить в «Колобках»?

   Очевидно, что человечество не выработало единых математически строгих критериев того, что оно согласно считать искусством. Но раз всё это настолько зыбко и неопределённо, почему это так важно? И почему в случае нападения инопланетян на нашу Землю мы будем защищать не банки, не золотой запас, а старые холсты с лицами давно умерших людей, будем спасать файлы с рифмами о любви, тексты мудрых чудаков и нотные тетради в надежде, что, возможно, через тысячи лет, когда-нибудь после победы, это увидят, прочтут и сыграют? И заплачут, вспомнив о нас.

   Наверное, потому, что мы не больше того, что называется культурой. Без неё мы не существуем, нас нет. Собственно, цивилизация — это и есть сумма арт-объектов, мы определяем наш мир через предметы искусства, куда, безусловно, относятся и красивые туфли, и станция метро, и атомная станция.

   А разве плавно взлетающий космический корабль — это не арт-объект? Реактивная струя, раскалённая и строгая, несущая вверх белый чёлн. В чём измеряется красота космического старта?

   Когда придумали деньги, многие пещерные интеллектуалы обрадовались, они сочли, что теперь вопрос решён, цена овечьего руна и цена скульптуры Аполлона отныне определяются на честных торгах. Да, в те времена деньги ещё справлялись с функцией оценки. Сегодня я вынужден разочаровать этих давно умерших людей, в мире появились маркетологи от искусства, способные надуть фальшивым смыслом любую поделку и продать за миллион то, что стоит грош. Значит, деньги тоже перестали выполнять свою функцию, да они и раньше, честно сказать, всё портили.

   Слава богу, существует такое понятие, как конвенциональное мнение — если под оценкой подписывается большинство экспертов, то мы, простолюдины, автоматически натягиваем это мнение на себя. Беда в том, что эксперты всегда, как бы выразиться помягче, профессионально деформированы. Они с потрохами принадлежат к своей школе, опираются на пыльные лекции любимых профессоров, которых всю жизнь пытаются или превзойти, или отринуть в приступах нигилизма, и поэтому заражены клановым мышлением, таким образом, всё, что лежит вне привычных канонов, для них не существует.

   Клёши — это ужасно, а белое свадебное платье, напротив, очень красиво. Нет, что вы, только маленькое чёрное платье! Эйфелева башня — это «фи», а Гауди — блеск. Впрочем, Гауди тоже — «фи», он для мещан, эстеты предпочитают конструктивизм, возьмём для примера великолепную башню Эйфеля.

   И как быть, спросите вы? Деньги не справились, эксперты предвзяты, своё мнение зыбко и меняется в зависимости от погоды. Сумма наших ошибок и есть истина, отвечу я. Вы не обязаны быть последовательным.

   Каждый раз, подходя к картине, вы можете, имеете право, должны быть новым человеком с новым взглядом. Поменялось ли освещение, жена ли сообщила, что уходит, — в любом случае ваш мир изменился, и вы изменились вместе с ним. Не бойтесь ошибиться, по-настоящему промахиваемся мы лишь в одном случае — когда твёрдо, раз и навсегда определяемся с мнением.

   Каждый раз в музей приходит другой человек, у него ваше лицо, одежда, тело, но немного другие глаза, другой опыт. Быть каждое мгновение новым, оставаясь собой, — это высшее из искусств, а картина — зеркало, призванное отразить случившуюся в вас трансформацию. Картина сегодня такая для вас и только для вас. Нет и не может быть никакой объективности, непредвзятость существует только в учебниках по юриспруденции.

   Раз со стороны зрителя объективности нет, посмотрим с другой стороны — со стороны того, кто это сделал. Если бы я взялся определить, что такое арт-объект, мне пришлось бы начать издалека — с нас. Мы — овцы, которые уютно устроились в отвоёванном у хаоса загончике и не выходим из него по своей воле.

   Художнику, напротив, всегда тесно в этих квадратных метрах, и там, где мы видим надёжные стены, он видит что-то ещё. И бьётся об стену со всем энтузиазмом фанатика. Это безнадёжно, и, когда безнадёжность становится очевидной всем и даже ему самому, в стене появляется дверь, и даже — о чудо — приоткрывается.

   В темноту открывшегося хаоса художник направляет новую порцию света. Свет — это его священное внимание, которое выхватывает очередной малый фрагмент из первичного великого Ничто. Вот этот выхваченный фрагмент и есть арт-объект.

   Заострённое внимание, а не намерения. Намерения, они от ремесленничества, и мы все знаем, куда ведёт их дорога. Внимание творца рождает представления, а именно они, представления, сформировали этот мир под нас и для нас. Человечество уверенно и гордо называет свои представления знаниями. Не будем с ним спорить.

   Творческие усилия художника всегда, хоть на долю миллиметра, но расширяют территорию света, повторюсь, неважно, музыка ли, литература, мода или научное прозрение, это и есть результат, и он — арт-объект. Таким образом, критерием искусства становится не «объективная оценка», которой нет и быть не может, а то, был ли автор в творческом порыве. Как когда-то говорили — в духе.

   Критерий этот, как ни странно, объективен: человек либо был в духе, либо отбывал повинность. Беда лишь в том, что прибора для него не изобрели и не изобретут. Единственный прибор — вы.

   Что делать нам, зрителям, слушателям, читателям, в такой запутанной ситуации? Что считать Божественным откровением, а что, в лучшем случае, грамотным техническим упражнением? У меня есть свой способ это понять, и я им поделюсь. Достаточно спросить себя: а в каком состоянии духа автор создавал это произведение? Дух не выдают оптом на весь роман, сегодня он вас посещает, завтра нет, а вы тот, кто чувствует это постранично.

   И вы удивитесь, в частности, насколько ваши ощущения от многословных страниц «Войны и мира» совпадают с тем, что писал о ней в письме Фету сам Л. Н. Толстой: «Как я счастлив… что писать дребедени многословной вроде „Войны“ я больше никогда не стану». И не счесть таких примеров.

   Наша жизнь — тот же арт-объект, и мерка у неё та же. Помолимся же за тех, кто сейчас не в Духе.