В центре зала. Часть 2

Глава 5
Кастинг

До кастинга оставалось три дня, и все три дня Ксюша делала вид, что совершенно спокойна.

Получалось плохо.

Она распевалась по утрам, распевалась по вечерам, распевалась в ванной, пока чистила зубы, и даже один раз поймала себя на том, что тихонько тянет «а-а-а» в бухгалтерии, сверяя кассовый отчет.

Лариса подняла голову от журнала:

— Ты сейчас документ проверяешь или духов вызываешь?

Ксюша замолчала.

— Распеваюсь.

— Здесь?

— Я тихо.

— Профессор услышит — решит, что в полуподвале завелся призрак бывшей кассирши.

Гена улыбнулся, не отрываясь от монитора.

— А что петь будешь?

Ксюша поморщилась.

— Еще не решила.

— Главное, не “Зачем я полюбила идиота”, — сказала Лариса. — Хотя, с другой стороны, душевно.

— Очень смешно.

— Я серьезно. Пой то, от чего у тебя внутри что-то шевелится. Тогда и у других шевельнется.

Ксюша задумалась.

Петь хотелось что-то красивое, сильное, взрослое. Что-то такое, чтобы все сразу поняли: перед ними не бухгалтер-кассир из полуподвала, а женщина с судьбой, голосом и драмой.

Но когда она пыталась выбрать песню, в голове всплывали либо детские школьные песни, либо жалобные романсы, либо навязчивая строчка про идиота.

Вечером она открыла интернет, перебрала десяток вариантов и остановилась на «Миленький ты мой». Песня была простая, народная, но в ней было то, что Ксюша сейчас слишком хорошо понимала: желание, чтобы любимый взял с собой, не оставил, не исчез, не ушел к каким-то своим ребятам, пиву, друзьям, стройкам и недоступному номеру.

Гриша по-прежнему появлялся рывками.

То писал нежное: «Бусинка, скучаю».
То пропадал.
То клялся, что больше не будет пить.
То отвечал через полдня: «Телефон сел».
То присылал сердечко и белорусское «кахаю».

Ксюша решила, что до кастинга не будет с ним ругаться. Ей нужна была энергия. Ругаться с Гришей — это как бегать по кругу с ведром воды: вроде движешься, а только расплескиваешь себя.

В день перед кастингом она пришла с работы, поужинала почти молча и закрылась в комнате.

Дед смотрел телевизор, но звук сделал тише. Это было неожиданно. Обычно он, наоборот, прибавлял громкость, когда Ксюша начинала петь.

Она встала перед зеркалом, выпрямилась и запела:

— Ми-ленький ты мой, возьми меня с собо-ой…

Голос сначала дрожал, потом стал увереннее. Ксюша закрыла глаза и представила зал, свет, людей в первом ряду. Представила, что не боится. Что слова не исчезают. Что она стоит на сцене и поет до конца.

Из кухни донеслось осторожное покашливание.

Ксюша открыла дверь.

— Дед?

— Нормально, — сказал он, не глядя на нее. — Продолжай.

— Правда?

— Ну я же не умер.

— Спасибо за поддержку.

— Я серьезно. Пой. Только не ори как пожарная сирена.

Ксюша улыбнулась и закрыла дверь.

Этого странного дедова «нормально» ей почему-то хватило больше, чем десятка восторженных комплиментов.

Утром Ксюша проснулась раньше будильника.

Она лежала и смотрела в потолок. Внутри было пусто и звонко, как в школьном актовом зале перед концертом. Хотелось встать, собраться, пойти и все уже пережить.

В коридоре скрипнула половица. Дед проснулся. На кухне зашумел чайник.

Ксюша поднялась, аккуратно уложила волосы, накрасилась сдержанно, но ярче обычного, надела платье, которое считала одновременно скромным и выигрышным. Потом долго выбирала обувь и наконец выбрала туфли на небольшом каблуке: на сцену надо выходить красиво, но падать на ней не обязательно.

На кухне дед пил чай.

— Ну что, артистка, — сказал он. — Готова?

— Нет.

— Правильно. Если скажешь, что готова, значит, врешь.

Она села напротив и взяла чашку.

— Поддержал.

— А что? Бояться нормально. Я, когда первый раз на задержание пошел, тоже боялся.

— Дед, я не на задержание. Я петь иду.

— Для тебя, может, это страшнее.

Ксюша посмотрела на него удивленно. Дед отхлебнул чай, будто не сказал ничего важного.

— Документы взяла?

— Да.

— Адрес?

— Да.

— Телефон заряжен?

— Да.

— Зарядку?

— Дед.

— Что дед? Я спрашиваю.

Ксюша достала из сумки зарядное устройство и показала.

— Вот.

— Молодец.

Он помолчал, потом добавил:

— Если что, позвони.

Ксюша кивнула.

— Позвоню.

Она понимала, что, скорее всего, не позвонит. Но приятно было знать, что можно.

Во времена Ксюшиного детства в здании Дворца творчества молодежи располагался тот самый Дворец пионеров, где она забыла слова.

Ксюша поняла это еще на подходе.

Та же широкая лестница. Те же тяжелые двери. Только вывеску сменили, стены подкрасили, а рядом поставили пластиковые урны и стенд с афишами. Но здание смотрело на нее так же, как тогда: строго, торжественно и будто немного свысока.

Ксюша остановилась у входа.

— Ну здравствуй, — сказала она тихо.

Рядом стояла небольшая группа женщин. Кто-то нервно поправлял волосы, кто-то листал телефон, одна высокая девушка напевала себе под нос так уверенно, что Ксюше сразу захотелось уйти.

Помощница режиссера, молодая женщина с планшетом, вышла на крыльцо и громко сказала:

— Участницы на кастинг? Заходим. Не толкаемся. Проходим в зал. Поете по очереди, а капелла.

— А музыка? — спросила женщина в голубом жакете.

— А капелла, — повторила помощница. — Без музыки.

Ксюша сглотнула.

Почему-то дома она об этом не подумала. Дома голос звучал вместе с воображаемым аккомпанементом, с памятью о мелодии, с надеждой. А капелла означало одно: ее голос будет один. Совсем один.

В просторном зале было прохладно. Пахло пылью, деревом и кулисами. На первом ряду сидели четыре человека: две женщины, мужчина с бородкой и еще один мужчина в очках, который что-то помечал в листах.

Ксюша с другими участницами ждала за кулисами. Сцена казалась огромной. Каждая женщина выходила на середину, представлялась и пела. Кто-то уверенно, кто-то срываясь, кто-то так громко, что дрожал воздух. Ксюша слушала и чувствовала, как с каждым чужим выступлением у нее внутри становится все тише.

— Следующая, — позвала помощница.

Ксюша вздрогнула.

— Бусина Ксения.

Она поднялась по ступенькам на сцену.

Свет ударил в глаза. Зал сразу стал темнее. Люди в первом ряду превратились в четыре размытые фигуры. Ксюша подошла к краю сцены и остановилась.

Вяло похлопали.

— Представьтесь, пожалуйста, — сказала женщина из первого ряда.

Ксюша вдохнула.

— Ксения Бусина. Двадцать восемь лет. Песня «Миленький ты мой».

— Начинайте.

Она открыла рот.

И вдруг увидела Гришу.

Он стоял на сцене напротив нее — нарядный, в темном костюме, совершенно не похожий на себя обычного. Не было ни потертой ветровки, ни сигарет, ни мятых джоггеров. Только он, улыбка и вытянутые руки, будто он снова приглашал ее танцевать на площади.

Музыки не было, но Ксюша ее услышала.

Зал исчез. Остались только они вдвоем. Гриша шагнул к ней, взял за руку, и они закружились в мягком, невозможном танце. Ксюша смотрела ему в глаза и думала: вот он, такой, каким она его придумала. Надежный, красивый, сильный. Тот, кто не пропадает. Тот, кто обязательно возьмет с собой.

В зале кто-то кашлянул.

Ксюша вздрогнула.

Гриша исчез.

Перед ней снова был пустой зал, первый ряд, четыре чужих лица и тишина.

— Ксения? — напомнила помощница.

Ксюша сглотнула, подняла подбородок и запела:

— Ми-ленький ты мой,
возьми меня с собо-ой…

Голос прозвучал ниже, чем ей хотелось, но чисто. Первый ряд слушал спокойно. Никто не улыбался, никто не морщился. Ксюша обрадовалась и продолжила:

— Там, в краю далеком…

На этой строке у нее защипало глаза.

Она вдруг поняла, что поет не просто песню. Она просит. Не Гришу даже — жизнь. Возьми меня. Не оставляй здесь, в полуподвале, в кухне с табачным дымом, на последнем ряду, в чужих ожиданиях, в вечном «будь скромнее».

— Буду тебе…

Слова исчезли.

Не все. Только следующие. Но этого хватило.

Ксюша замолчала.

Помощница подняла глаза от планшета. Женщина в первом ряду чуть наклонила голову. Мужчина в очках перестал писать.

Внутри у Ксюши что-то оборвалось.

Опять.

Столько лет прошло, а она снова стоит на этой сцене и молчит.

— Извините, — сказала она хрипло. — Я пойду.

— Ксения, вы можете начать сначала, — спокойно сказала женщина из первого ряда.

Но Ксюша уже не слышала. Она развернулась, почти сбежала со сцены и вышла за кулисы. Потом по коридору. Потом через вестибюль на улицу.

Слезы потекли только на крыльце.

Она быстро спустилась по ступенькам и пошла куда глаза глядят. Возвращаться домой не хотелось. Звонить деду — тем более. Грише — нельзя. Ларисе — стыдно. Гене — еще стыднее.

Ксюша остановилась возле ограды, вытерла щеки ладонями и рассмеялась.

Сначала тихо. Потом громче.

— Браво, Бусина, — сказала она сама себе. — Четверть века репетировала провал и наконец повторила на бис.

Мимо прошла женщина с ребенком. Ребенок оглянулся на Ксюшу. Женщина ускорила шаг.

Ксюша выпрямилась, достала телефон и открыла камеру. Посмотрела на себя: глаза красные, тушь немного размазалась, губы дрожат. Она сделала снимок и тут же удалила.

Потом набрала Ларисе сообщение:

«Я облажалась».

Ответ пришел почти сразу:

«Как именно?»

Ксюша усмехнулась сквозь слезы.

«Красиво. Со сцены убежала».

Лариса ответила:

«Значит, эффектно. Приезжай на работу, расскажешь».

Ксюша спрятала телефон в сумку.

Внутри было пусто. Но вместе с пустотой появлялось что-то еще — злость. Не на жюри, не на песню, не на дворец. На себя прежнюю. На ту девочку, которая однажды замолчала и решила, что теперь будет молчать всегда.

— Нет уж, — сказала Ксюша.

На работу она приехала к обеду.

В бухгалтерии как раз пили чай. Гена резал принесенный кекс, Лариса размешивала сахар в чашке. При виде Ксюши оба замерли.

— Ну? — осторожно спросила Лариса.

Ксюша села за стол, поставила сумку на пол и сказала:

— Я вышла, представилась, начала петь и убежала.

Гена нахмурился.

— Тебе плохо стало?

— Да. Душевно.

Лариса пододвинула к ней чашку.

— Пей.

— Я не хочу.

— Пей, сказала. Это не обсуждается.

Ксюша взяла чашку.

Гена положил перед ней кусок кекса.

— С изюмом.

— Я на диете.

— Сегодня можно.

Ксюша посмотрела на кекс. Потом взяла кусок и откусила.

— Я опять забыла слова, — сказала она, прожевывая. — Как в детстве. Представляете? То же здание, почти та же сцена. Только тогда я была маленькая и глупая, а теперь взрослая и глупая.

— Взрослая — это когда глупость осознаешь, — сказала Лариса. — Значит, прогресс.

— Спасибо.

Гена серьезно посмотрел на Ксюшу.

— Ты ведь все равно пошла. Это уже много.

Ксюша хотела отшутиться, но не смогла. Гена сказал это так просто и искренне, что ей стало немного легче.

Лариса кивнула:

— Вот именно. Большинство вообще не пошли бы. Сидели бы дома, страдали, что жизнь проходит мимо.

— Я тоже могу посидеть и пострадать. Вечером.

— Вечером нельзя. Вечером надо искать новый план.

— Какой еще план?

Лариса пожала плечами.

— Не знаю. Кастинг — не последний поезд. Хочешь быть заметной — найдешь, где высунуться.

— Меня сегодня уже высунуло. И уронило.

— Ничего. Встанешь.

Ксюша допила чай и вдруг почувствовала, что действительно встанет. Не сейчас, конечно. Сейчас ей хотелось залезть под стол и жить там с чайником. Но потом — встанет.

Вечером она долго бродила по городу.

Домой идти не хотелось. У деда придется отвечать на вопросы. Он спросит, как прошел кастинг. А она не знала, что сказать. «Спела половину строки и сбежала» звучало недостаточно героически.

Ксюша дошла до двора своей пятнадцатиэтажки, но в подъезд не пошла. Вместо этого села на качели на детской площадке.

Сумерки опускались медленно. Во дворе хлопали двери машин, где-то лаяла собака, из открытого окна пахло жареным луком. Ксюша раскачалась.

Сначала чуть-чуть.

Потом сильнее.

Ветер трепал волосы. Каблуки цепляли песок. Качели скрипели, как старый аккомпанемент.

Ксюша вдруг начала петь:

— Зачем я, зачем я
полюбила идиота…

Она рассмеялась. Песня получалась жалкая, глупая и очень подходящая. Она пела громче:

— Зачем я, зачем я
полюбила идиота…

Проходящий мимо сосед остановился.

— Ксюш, все нормально?

Ксюша кивнула.

— Да!

— Точно?

— Репетиция!

Сосед решил не уточнять и пошел дальше.

Ксюша остановила качели, достала телефон и открыла контакт Гриши. Имя «ВОЖЫК» смотрело на нее нежно и глупо. Она нажала «изменить» и переименовала его в «ИДИОТ».

Посмотрела.

Стало легче.

Потом она написала сообщение:

«А раньше написать нельзя было?»

Стерла.

Написала:

«Ты где?»

Стерла.

Написала:

«Ну и кто ты после этого?»

Тоже стерла.

В конце концов она просто выключила телефон и убрала его в карман.

Ксюша снова раскачалась и запела уже другую строчку, не попадая ни в какую мелодию:

— Заче-ем я, заче-ем
полюбила его…

Она каталась и хохотала, пока смех не стал похож на слезы, а слезы — на усталость.

Когда качели наконец остановились, Ксюша вытерла лицо, слезла и пошла домой.

Дед сидел на кухне и чистил картошку.

Телевизор молчал. Это было подозрительно.

— Пришла, — сказал он.

— Пришла.

— Как кастинг?

Ксюша прислонилась плечом к дверному косяку.

— Никак.

— То есть?

— Не взяли.

— Уже сказали?

— Не надо было говорить. Я сама ушла.

Дед положил нож на стол.

— Почему?

Ксюша пожала плечами.

— Испугалась. Слова забыла. Как тогда.

Он понял сразу.

— Во Дворце пионеров?

— Угу.

Дед долго молчал. Потом сказал:

— Тогда ты маленькая была.

— А сейчас?

— А сейчас большая. Но страшно бывает и большим.

Ксюша посмотрела на него. Она ожидала чего угодно: ворчания, нравоучения, «я же говорил», даже шутки. Но не этого.

— Ты не будешь говорить, что я зря пошла?

— Нет.

— Почему?

Дед снова взял нож и картошку.

— Потому что ты пошла.

Ксюша опустилась на стул.

— Все сегодня говорят одно и то же.

— Значит, умные люди.

Она усмехнулась.

— Дед, я облажалась.

— Ну и что?

— Как это — ну и что?

— А что? Конец света? Дома снесли? Война началась? Картошка сама себя почистила?

Ксюша посмотрела на миску с картошкой и вдруг улыбнулась.

— Нет.

— Вот. Значит, живем дальше.

Она сидела молча, слушая, как нож скребет по картофелине. На кухне было тепло. Пахло сырым картофелем, чаем и дедовым табаком, который въелся в стены так прочно, что даже открытая форточка давно сдалась.

— Дед.

— Что?

— А ты в детстве боялся выступать?

— Я не выступал.

— Почему?

— Не звал никто.

— А если бы позвали?

Он усмехнулся.

— Я бы подумал.

Ксюша знала это дедово «подумал». Оно означало многое. И «хотел бы», и «не решился бы», и «теперь уже поздно».

Она встала.

— Я к себе.

— Ужинать будешь?

— Потом.

— Не потом, а через десять минут.

— Хорошо.

В комнате Ксюша включила компьютер. Просто чтобы чем-то занять руки. Открыла почту, потом новости, потом зачем-то сайт с объявлениями городских мероприятий.

И увидела крупный баннер:

«Приглашаем женщин 25–30 лет принять участие в фестивале моды и красоты “Мисс Совершенство”.

Заяви о себе и своем таланте!

Фестиваль пройдет в Москве. Финалистов ждут призы.

Заполните online-анкету участника на сайте».

Ксюша уставилась на экран.

— Моды и красоты, значит.

Она вспомнила сегодняшнюю сцену. Свой сорвавшийся голос. Свои слезы на крыльце. Качели. «Идиота» в телефонной книге. Деда, который сказал: «Потому что ты пошла».

Ксюша нажала на баннер.

Открылась анкета.

Фамилия. Имя. Возраст. Рост. Вес. Контактный телефон. Коротко о себе. Талант.

— Талант, — повторила Ксюша.

Из кухни донеслось:

— Ксюша! Ужин!

— Иду!

Она посмотрела на пустую строку анкеты и вдруг улыбнулась.

Сегодня она провалилась на сцене.

Но почему-то именно сегодня ей стало ясно: сцена от нее никуда не денется.

Ксюша закрыла ноутбук не до конца, оставив анкету открытой, и пошла на кухню.

Завтра она заполнит ее.

И на этот раз, если испугается, хотя бы не убежит сразу.