Таможня

КАК ОДИН МУЖИК ДВУХ ГЕНЕРАЛОВ ПРОКОРМИЛ
НАШИ ДНИ

Иногда, чтобы похвастаться, достаточно рассказать про себя неприглядную правду.

В 2007 году меня пыталась привлечь к уголовной ответственности одна, неприлично крупная, американская корпорация. Эти американцы даже прислали по мою душу частного детектива с большим опытом работы в ФБР.

Детектив начинал в полиции округа Балтимор, штат Мэриленд, где заслуженно считался лучшим среди лучших: отправил нескольких наркобаронов «на пожизненное», что почётно. После тех дел его забрали в балтиморское отделение ФБР. А потом он бросил государственную службу и, как всякий достойный американец, открыл своё дело. Детективное агентство быстро сделало его богатым: в клиенты пошли крупные корпорации. Свои расследования он всегда доводил до суда. Уж поверьте.

Все эти подробности он мне сам и рассказал — бесед у нас был целый месяц. Я ему верил: уж очень спокойно, без нажима он обрисовывал мои печальные перспективы. Назовём сыщика Роджером, тем более что он так и представился. Имя в Америке распространённое, почти нарицательное: всё равно как если бы я поехал вести тайное расследование в Штаты под именем Иван.

Вся история происходила в Екатеринбурге, корни имела в Москве и стоит того, чтобы её сегодня вспомнить. Сегодня можно.

В те годы я занимался внешнеэкономической деятельностью. Звучит красиво, но, по сути, я ввозил товар, а вывозил деньги.

Все так делали. И сейчас так же? Что вы говорите! Верю.

После гибели империи таможенная граница России справедливо славилась своей неприступностью — но только для тех чудаков, которые правдиво указывали вес, объём и стоимость. Им приходилось платить большие сборы и неделями ждать, пока у инспектора дойдут руки до их груза. Излишняя честность раздражала таможню, а ещё сильнее — её высоких кураторов. Бизнес «вбелую» всегда опасен для власти: российскому бизнесмену полезно чувствовать себя виноватым перед государством. Над всей страной тогда висел незримый лозунг: «Зачем платить в бюджет, когда можно „отстёгивать“ нам, чиновникам?»

В таможне намекали как умели: каждый день требовали от непонятливых новых документов и всё откладывали осмотр контейнеров. Груз простаивал, затраты росли.

— А нечего тут. Научитесь договариваться, как все люди.

В те времена обычай делового оборота требовал занижать в три раза стоимость ввозимого товара, а процедуру контроля проводить с помощью «своих» инспекторов. Те оформляли грузы быстро, без лишнего нерва, а экономия на налогах выходила такая, что одно загляденье! Московские компании с радостью играли в эти игры, и к тому времени, о котором речь, каждая имела на содержании доверенных таможенных служащих.

Тогда все так делали. И сейчас так же? Что вы говорите! Верю.

Служащие, хоть и доверенные-передоверенные, трижды проплаченные, работали тоже не сами по себе, а с разрешения кураторов. Информацией о своих мелких шалостях они делились с государством. Государством в России испокон веков называются силовые структуры. Так и чиновники, и бизнес в стране сидели на крючке. Уголовное дело при желании можно было завести на каждого, да хоть сегодня к вечеру. Но не на каждого поступала команда.

На фоне московской наша екатеринбургская таможня выглядела девственницей в борделе. Взятки уральские таможенники брали избирательно, документы проверяли тщательно. Поэтому идея ввозить иностранное добро на Урал через столицу напрашивалась сама. Поймите: если я хотел оставаться конкурентоспособным, я был обязан экономить на ввозных пошлинах.

А я хотел, и я экономил, и я оставался! Значит, Москва. На том и попался.

Удача так долго жила у меня, что я привык считать её законной женой. Ну почти. Благодаря ей, удаче, я стал успешным, мой бизнес процветал. Я ей верил безоговорочно, а она оказалась девицей свободных нравов.

Итак, однажды в длинном лубянском коридоре как бы случайно встретились два генерала и походя решили мелкий вопрос о московской логистической компании N, «которая мешается на таможне, потому как чересчур много под себя гребёт». Пора её попридержать, решили они. Нет, «кошмарить» — грубое слово. Отдать бизнес своим людям — вот и отлично. Имён и подробностей я не помню. Иногда полезно забывать самые важные детали. Среди прочего, эта логистическая компания N ввозила в страну мои контейнеры.

Сами по себе ни я, ни мой маленький бизнес никого не интересовали.

Процедура «мгновенного обогащения» у генералов к тому времени была отработана. Грузу позволялось пересечь границу, после чего где-то на закрытом терминале менялись документы, присваивались новые коды, и он «исчезал». Товар продавался за полцены, иногда — как таможенный конфискат. Благо все участники рынка были известны таможне. Очередная логистическая компания тонула в исках и теряла бизнес. Мой груз, как я потом выяснил, вместо Екатеринбурга остался в Москве. Генералы, надо думать, немного заработали.

Платил я после растаможки — товар шёл с отсрочкой. До моих ворот товар был их риском, так был написан стандартный контракт. Груз до меня не доехал, значит, и платить было не за что. Американская фирма-производитель по договору отправляла товар мне, но ни цента от меня, естественно, не получила и по своим московским каналам пожаловалась. Неофициально. Никаких юридических перспектив у американцев в России не было.

Тогда все так делали. И сейчас так же? Что вы говорите! Верю.

Думаете, к кому американцы обратились? Правильно, к генералам. Их участок ответственности. Генералы взяли деньги, а взамен пообещали найти товар и наказать виновников. Из двух пунктов они собирались выполнить один: наказать.

— Кто ввозил?! — грозно спросили они.

— Ввезла московская логистическая компания N, товщ генерал!

— Для кого ввозилось?!

— Для большого бизнесмена с Урала, товщ генерал!

Тут на сцену по сценарию выволакивали меня в наручниках. Далее — суд, тюрьма и все довольны. «Найти и привлечь», — раздалась команда из самого центра мироздания, с Лубянки. Минуя официальные каналы, команда спустилась в самую глушь, в управление ФСБ по Свердловской области. Если на карте смотреть, это где-то между Москвой и Владивостоком. Но на карте искать долго, проще позвонить по спецсвязи.

Тогда же, справедливо подозревая, что толку от генералов не будет, американцы наняли ещё и сыщика — дорогого, с именем — и послали его на Урал за своими деньгами. Как я уже сказал, сыщика звали Роджер. Сейчас бы офицера ФБР, хоть и бывшего, свинтили уже в Шереметьево, но тогда наши спецслужбы ещё притирались друг к другу: работали совместные линии по контрабанде и обмену информацией, у ФБР сидел свой человек при посольстве, а слово «партнёры» произносили без кавычек. По особой милости российской стороны Роджеру позволили проводить собственное расследование. Конечно, это незаконно, «но пусть тешится, — решили в Москве, — парень даже русского языка не знает». А местные товарищи присмотрят. Да и что он нароет на Урале: товар продан в Москве, а деньги выведены в… Я уже говорил, что забыл подробности, да и к чему вам проблемы?

В то время в Литве крупный европейский банк открыл филиал. Филиал не простой, а с изюминкой: он специализировался на отмывании русских денег и помогал обходить строжайший валютный контроль. Напрямую с банком работали избранные, а пользовались им через посредников все. Русские деньги вливались в экономику европейских стран, а возвращались к нам чёрными машинами, плоскими телевизорами и вкусной едой. Всё это добро быстро амортизировалось в ноль, что лично мне обидно.

Роджер оказался чуть выше меня, фигура спортивная, но не борец и не боксёр. Чем они там у себя в центрах боевой подготовки занимаются — бейсболом? Достаточно умный, чтобы выглядеть и одеваться просто. Лицо приветливое, глаза, вопреки шпионским романам, сыщика не выдают. Первый сюрприз: он пришёл со своей русской переводчицей. Сказал, что нашёл по объявлению.

Итак, атмосфера встречи была слегка дружественная. Ко мне приглядывались. Про переводчицу я сразу понял: её нашему сыщику ловко подвели. Молодая, выпускница этого года. Я мысленно примерил на неё офицерский китель. Сидит как влитой. Две звёздочки, лейтенант, не выше. Симпатичная, скромная, лишнего не скажет, но всё запоминает. Новенький диктофон. Интересно, а Роджер это понимает?

Он с ходу предложил виски. Аморально пить за счёт пострадавшей американской компании, и я твёрдо отказался. Опасно. Если плеснуть крепким алкоголем на моё эго, оно может вспыхнуть. Я-то себя всяким видел. Разгоревшееся эго непременно похвастается, что многое знает и многих помнит. Поэтому, Роджер, я сегодня не пью. И нет у меня информации по интересующему тебя вопросу — ни у пьяного, ни у трезвого. Не знаю я тайны золотого ключика. Ах да, ты же не читал сказку про Буратино и его гоп-компанию, которая отжала бизнес у честного предпринимателя Карабаса-Барабаса. Тут мне стало ясно: девушка-лейтенант такое не переведёт. Я улыбнулся.

Роджер тщательно изучал меню. Меню было на русском, но с картинками. Моя улыбка от него не ускользнула, в ответ он вежливо приподнял уголки губ.

— Похоже, это тот случай, — продолжал я про себя, голосом Жванецкого, — «когда и рад бы вспомнить, да нечего». Нет, по-английски всё это криво прозвучит. Бедная наша переводчица.

Роджер меж тем разминал язык, болтая о погоде, о неожиданно комфортном перелёте из Москвы: «А может, всё-таки за встречу?»

Моя бедная голова не могла, не хотела останавливаться. Положим, тебе, сыщик, удастся найти виновных, и ты вернёшь деньги. Что тогда? Что изменится? Акции твоего нанимателя даже не дрогнут. А меня посадят. Наши генералы — народ мстительный, свидетелей не жалуют. Ты, Роджер, отличный парень, но ты скоро уедешь, а мне здесь жить.

Вслух я высказался короче:

— Green tea, please, only green tea.

Роджер просидел в Екатеринбурге месяц. Встречались мы каждый день в одном и том же ресторане — там, где десять лет назад меня познакомили с будущей женой. И каждый день жена возила меня в ресторан и обратно — рулить я тогда не мог. Постепенно я начал их ненавидеть: и Роджера, и этот ресторан. Но не ходить — хуже: отказ разговаривать, считай, и есть ответ. «Держи друзей близко, а врагов ещё ближе». Непонятно, что у парня в рукаве. Темы он поднимал одни и те же, но в произвольном порядке. Мои комментарии выслушивал вполуха, они его как будто не интересовали, но вдруг задавал точный проверочный вопрос. Очень толково, прямо по методичке. Скрывать мне было нечего — кроме того единственного, о чём знать и говорить не полагалось ни при каких обстоятельствах. Истина проста: ему позволяют рыскать по Екатеринбургу те самые люди, которые ограбили американскую фирму в Москве. Они отслеживают его, а возможно, и меня. Вот и переводчицу подсунули; и сим-карту он не из Америки привёз — здесь купил. Прощаясь, я заговорщицким шёпотом попросил Роджера девушку с собой больше не приводить: хочу, мол, подтянуть английский.

— И ещё, — сказал я, — так будет лучше для сохранения в тайне наших переговоров.

Милая девушка, ваш перевод был хорош. Надеюсь, я не обрушил вашу карьеру и сегодня вы уже майор.

Мне действительно не хотелось, чтобы наши беседы с Роджером документировались. Мало ли, вдруг времена поменяются. Понятно, что демократия в России установилась навечно и президент Путин — надёжный её гарант. Но… а вдруг?

Роджер оказался цепким парнем. Всякий раз всю душу мне выматывал: вопросы, вопросы. Несмотря на явную пробуксовку, он не унывал и был уверен в себе, как никто, а каждую встречу заканчивал фразой:

— Если я не узнаю от тебя правду, то обращусь в вашу тайную полицию. Она будет за тобой следить! У меня там есть друзья!

— В них-то и проблема, — хотелось сказать мне. Я удерживался.

Нет, я не превратился в параноика, это было бы чересчур. Но невротиком стал. Наконец пришёл день, когда Роджер вежливо попрощался. Много вопросов в Америке. Сказал, что теперь моим делом будет заниматься его личный друг в русской тайной полиции, и пожелал мне с ним удачи. Впервые за месяц американец позволил себе съязвить.

Роджер уехал, и время замерло. Поставщики отгружать перестали. А через неделю, в тот весенний месяц, ещё почти зимний, мне прооперировали правое колено. Горные лыжи такие скользкие. И вот звонок из конторы. Я его ждал, боялся и даже репетировал про себя. Ну, позвонят, ну, пригласят. Это моя страна, я всегда могу им крикнуть в лицо:

— Жандармы, сатрапы, изверги!

Или:

— Тут какая-то ошибка! Передайте товарищу Сталину…

Залп. Контрольный выстрел. Тишина. Так я фантазировал одной левой, пока правая нога покоилась на подушке.

И вдруг этот звонок.

— Вас приглашает следователь, кабинет, этаж. С собой иметь паспорт, вызываетесь как свидетель.

Всё равно это дико. И неожиданно. Но я нашёл в себе силы отказать телефонной трубке: пока не могу, нога болит. От стресса или в подтверждение моих слов колено разболелось всерьёз. Оно словно просило: «Не ходи к ним».

Через пару дней меня пригласили уже повесткой, и я похромал. Взял такси — смех смехом, а если арестуют, кто меня домой повезёт? Вот и массивная дверь управления ФСБ на центральной улице Вайнера. К чему мне знать, кто такой этот Вайнер? А я зачем-то знаю. Внутри тихо, редкие фигуры двигаются быстро, деловито.

— Ваш паспорт. Ваш пропуск. Ждите сотрудника, он проводит до кабинета.

Узкая, крутая мраморная лестница ведёт на второй этаж. И как я туда поднимусь?

Следователь встретил меня доброжелательно, предложил сесть. Лицо серое, усталое. Вежливо спросил про ногу.

— Похоже, — и он приложил руку к животу, — я тоже приболел, наверное, язва.

Самым естественным образом разговор зашёл о здоровье. Потом — о таможенных неурядицах. И ещё раз о здоровье. В какой-то момент я понял: ещё чуть-чуть — и заговорим о женщинах, ведь мы с ним тысячу лет знакомы. Но сначала рассказать ему про коррупцию, про генералов, которые меня подставили, и не пропустить самого главного — как нам реформировать таможенные порядки.

Выручило колено: оно словно взорвалось. От боли я и выдал спасительную глупейшую фразу:

— Нет ли у вас анальгина? Нога, сил нет.

Следователь открыл ящик стола, молча достал и протянул мне упаковку анальгина. Я открыл — коробка оказалась пуста! Бедняга сожрал её всю и сам не заметил. Мы осмотрели пустую упаковку, подняли глаза и разом улыбнулись друг другу. В тот момент я почувствовал: следователь меня не посадит. Не захочет.

— Вот, смотрите, — показал он на угол кабинета, — прислали мне тонну документов на вас. А там ни одной накладной о полученном товаре. Ни вашей печати, ни подписи.

В дальнем углу, у окна, высилась гора папок с логотипом пострадавшей американской фирмы.

— Есть, конечно, на вас оперативная информация, но мы это опустим. В любом случае вы не зря сегодня пришли, — продолжал следователь. — И ещё: сегодня мы с вами видимся в последний раз.

— А зачем всё это? — спросил я, окидывая взглядом документы. — Всем понятно, что законной перспективы у дела нет.

— Законной нет, а так — есть. Была. Нас очень попросили из Москвы, — добавил он. — Не могли им отказать, пришлось вызывать вас, беседовать.

Попрощались мы за руку, совсем по-дружески.

— Тут этот американец крутился, — добавил он, когда я был почти в дверях. — Больше он не приедет. Умный такой, вежливый, просил за вами присмотреть. Хорошо, что вы с ним не откровенничали сверх меры. И со мной не стали. Это оценят. А дело я теперь передам в милицию, там оно и протухнет.

Тот же коридор, тот же сопровождающий и та же желтовато-мраморная лестница. Я осторожно спускался, и с каждым шагом мир становился теплее. Казалось, что встречные сотрудники смотрят на меня с доверием. Тяжёлая уличная дверь открылась сама, легко и беззвучно. Надо же, три часа проговорили, стемнело. Вечерняя улица текла людьми, и все они улыбались.

— Что, — радостно звенели проезжавшие по проспекту Ленина трамваи, — тебя отпустили?

— Да-а, — кричал я, не открывая рта, — меня отпустили, а вы что, уже не верили? Их просто попросили из Москвы, они не смогли отказать! Теперь милиция, всего лишь милиция!

От нахлынувшего счастья хотелось обнять всех-всех людей и даже этих, в доме на Вайнера. И ещё купить анальгина, много, каждому следователю, и пусть они будут здоровы. Мой убитый бизнес, потерянные нервы — всё простилось. И правое колено чему-то глупо радовалось. Ах да, его тоже отпустили. Звонок жене. Такси. Домой!

 Остатки бизнеса через год добьёт мировой кризис.

***

Заглавие моего рассказа я частично позаимствовал у Салтыкова-Щедрина, потому что оно как нельзя лучше подходит для моих воспоминаний, и ещё потому, что Салтыков-Щедрин не оставил мне прямых распоряжений, запрещающих его цитировать. Позаимствовал, и ладно.

Все так делают.

А факты в этих воспоминаниях злонамеренно искажены, звания генералов нагло изменены, фамилия действующего президента упоминается исключительно в положительном контексте.