Глава 56, -О театре, Чехове и даме с собачкой

Чехов не любил краткосрочных романов.

Антон Павлович всегда был уверен, что даме нужно дать возможность раскрыть свои чувства, а на это требуется время — годы, а то и десятилетия. И жениться для этого вовсе не обязательно, лучше даже вообще не жениться. Главное, как считал Антон Павлович, начинать раскрывать чувства следует пораньше, не тянуть с этим, а то потом, со взрослыми тётеньками, хлопот не оберёшься. Практика это и показала.
Вот, скажем, Ниночка Корш, дочка хозяина театра, где ставили Антона Павловича (сейчас там, кстати, Театр Наций). С двенадцати лет была на воспитании у драматурга, всегда очень прилично себя вела, истерик ревности к будущей супруге Книппер не устраивала. Поддержала писателя на премьере «Чайки», забеременела, тихонько родила дочурку Танечку и уехала в Париж, чтобы не мешать гению.
Или вот возьмём Леночку Шаврову. Красавица — едва пятнадцать исполнилось, а уже почувствовала себя Ариадной, настоящей женщиной, как она писала мэтру. Вышла замуж в Петербурге за чиновника Юста, чтобы драматург не волновался, а потом, уже приобретя статус, приехала к нему в Москву, бурно отдалась и увезла его в Крым — не образец ли для нашей молодёжи? И ведь не мешали ей пять-шесть параллельных девушек, вдохновлявших в тот же период Антона Павловича! Именно она стала прообразом той самой «Дамы с собачкой», за что мы все ей премного благодарны.
Лика Мизинова была постарше — ей аж восемнадцать стукнуло, когда у неё с писателем завертелось. Многие считают, что фраза: «Я ложусь спать, а на мне надеты лишь несколько капель духов» принадлежит Мэрилин Монро. Ничего подобного — лет за шестьдесят до этого Лика Мизинова и Чехов переписывались по поводу подобной ночной сорочки. Девушка была затейница редкостная: чуть не увезла классика на Кавказ, договорилась с родителями, придумала что-то насчёт путешествия с подружкой. Хорошо, что Антона Павловича удержала художница Машенька Дроздова. Всё-таки художницы — они такие. Кто с ними дело имел, поймёт.
У Машеньки Дроздовой столько страсти было, столько восторга! Что против неё Ликочка Мизинова со своими жалкими попытками вызвать ревность? И с кем?! С женатым писателем Потапенко? Чехов её, в конечном итоге, не без помощи Машеньки, пристроил замуж за режиссёра Санина. Но роман не прекратил. Уж больно девочка хороша была. Когда Антон Павлович подолгу находился в Мелихове и ему становилось скучно, он вызывал Лику к себе. Барышня исполняла ему романсы. Ну и всё остальное.
А вот Оленька Кундасова петь, в отличие от Лики Мизиновой, совсем не умела, да и рисовать, как Маша Дроздова, тоже не могла. Зато увлекалась астрономией и не носила нижнего белья — это сочетание очень нравилось классику русской литературы. К тому же у неё были ещё кое-какие достоинства, удачно заполнявшие пробелы, опрометчиво оставленные другими участницами движения. Но с некоторой её полнотой Антон Павлович так смириться и не смог — и его можно понять.
Хотя бы потому, что учительница музыки Саша Похлебина, в противоположность Оленьке Кундасовой, была очень худенькой, получив от Антона Павловича прозвище Саша Вермишелева. Но тоже не без недостатков: постоянно страстно признавалась в любви, рыдала, заламывала руки, носила платья с дурацкими рюшками и требовала всё новых и новых любовных утех.
Трудно, ох как трудно найти совершенство в подлунном мире. А ведь оно было — Лидочка Авилова.
Талантливая писательница Серебряного века, нравившаяся самому Бунину, совершенно очаровательная, чувственная, тонкая, яркая…
К тому же замужем за любящим, со всем смирившимся и часто бывавшим в командировках на Кавказе Михаилом Фёдоровичем… Буквально всё, всё, как любил Чехов.
Кто мог затмить Лидию Авилову?
Пожалуй, никто. Разве что ещё одна Лида — Яворская. Красавица знала толк в интимных встречах. Княгиня Лидия Яворская была актрисой, но сверкала не только и не столько на сцене — это в театре папы Корша каждый знал, включая крошку Ниночку.
Даже Лика Мизинова, которую, кстати, на самом деле тоже звали Лидой, — мэтр не любил разнообразия женских имён, — обещала устроить скандал в церкви, если Антон Павлович пойдёт с Яворской под венец. Они просто не знали тонкой душевной организации княгини Яворской, ревновали и травили девушку. Она обиделась и вышла замуж за князя Барятинского, что, кстати, не прекратило отношений с Антоном Павловичем, как некоторые могли бы подумать.
Ведь попробуй только жениться! Да ещё на какой-нибудь девушке постарше, лет двадцати пяти, — Дуне Эфрон, например. У такой ведь своё мнение по каждому поводу, чувство собственного достоинства из всех щелей лезет. Нет бы, как Лида Яворская, скажем, — чуть что бухаться на колени, с выпростанными вперёд руками. А у Дуни голова высоко поднята, глаза горят. Нет, такое терпеть решительно невозможно.
Тем более еврейка, ещё и православие принимать не хочет, а для Антона Павловича это так важно было — ведь он истинный христианин. Была бы хоть немка, как Ольга Книппер.
Вот уж тут напоролся Антон Павлович на закате, так напоролся — женился, называется. Пока Чехов пытался облегчить свою чахотку в Ялте, Ольга Книппер открыто крутила роман с Немировичем. Тот отпускал её к мужу пару раз в год, дня на три-четыре.
Хорошо хоть актриса находила отдохновение от вездесущего Немировича с актёром Вишневским, с которым так нарепетировалась, что даже не знала толком, от кого беременна — от Вишневского или Немировича. Могла бы и подождать. Зато потом до конца жизни была почитаемой вдовой большого писателя и получала гонорары за переиздания его произведений. Это, как в бородатом анекдоте, — за могилой умела хорошо ухаживать.
Так что женитьба на взрослых тётеньках — тоже вещь в себе, как сказал бы старик Иммануил. Зато Антону Павловичу было что вспомнить — число девушек его знакомые измеряли десятками и называли их антоновками.
С другой стороны, с этими «честными» девицами хлопотно и нервозно. Одних писем приходилось писать тысячами. Лучше самого Чехова о них всех и не сказать:
«Роман с дамой из порядочного круга — процедура длинная. Во-первых, нужна ночь… В номере ваша дама падает духом, жантильничает, дрожит и восклицает: „Ах, Боже мой, что я делаю?! Нет! Нет!“ Добрый час идёт на раздевание и на слова, дама ваша на обратном пути имеет такое выражение, будто вы её изнасиловали, и всё время бормочет: „Нет, никогда себе этого не прощу!“»
Проще и спокойнее Антону Павловичу было с девушками, уже вставшими на скользкий путь. Их драматург приглашал, как сам рассказывал, ежедневно, а то и по нескольку раз в день. Тем более жил в удобном месте — на Сретенке, в одном шаге от знаменитого в некоторых кругах Соболева переулка.
В многочисленных путешествиях настоящий русский интеллигент уже ни в чём себе не отказывал: японки, индуски, калмычки… Несть числа им.
Антон Павлович писал, что различает у женщин пять возрастов:
1. Молодая
2. Старая
3. Старая
4. Старая
5. Старая
Вообще, натурам чувствительным письма и дневники Чехова лучше не читать — поверьте на слово своему любимому автору. Можно окончательно расстаться с верой в человечество. Их даже запрещали в советское время, дабы «не разбить на части светлый образ русского писателя и тонко чувствующего человека».
У автора на заре туманной юности имелась одна знакомая, служившая актрисой в том самом, ещё не разделённом МХАТе. Дама, надо сказать, была взбалмошная, образ жизни вела, скажем так, сложный, а ценностный ряд у неё, мягко выражаясь, серьёзно отличался не только от тогдашних, но и от сегодняшних представлений автора о том, что такое хорошо и что такое плохо.
Так вот, про жизнь МХАТа она рассказывала следующий анекдот, который мои читатели и читательницы могли и подзабыть.
Грузин как-то поймал цыплёнка и вступил с ним в интимную связь. Цыплёнок, понятно, умер. Грузин положил его на ладошку, гладит рукой, смотрит нежно и говорит:
— Малэнкий, жельтый псис… Наипался и уснул.
В этот рабочий полдень с детства полюбивший сцену автор желает всем чудесных театральных открытий. И давайте пореже заглядывать за кулисы, дорогие мои, — нечего нам всем там делать.

Давайте просто посмотрим «Чайку» или «Три сестры». Получим удовольствие от изумительной чеховской драматургии, послушаем, как Ирина опять и опять хочет: «В Москву! В Москву!», — где бы это ни происходило: в Санкт-Петербурге, Риге, Саратове, сиднейском Surry Hills, в лондонских Lyric Theatre или Hampstead Theatre. И даже если играть там Ирину будет чернокожая Саймон Джозетт.


1.04.2021